В среду утром я позвонил Чарлзу Дэмбли, бывшему владельцу Краткого. Мне ответил свежий девичий голосок, звонкий и беззаботный.

— Господи, вы говорите — Тайрон? Джеймс Тайрон? Да, мы читаем вашу ужасную газету! По крайней мере, мы ее получаем. По крайней мере, наш садовник получает, поэтому я часто читаю ее. Конечно, пожалуйста, приезжайте и поговорите с папой, он будет ужасно рад!

Папа рад не был. Он встречал меня на крыльце, небольшого роста мужчина лет под шестьдесят, седоусый, с тяжелыми мешками под глазами.

Его отличала каменно-любезная манера обращения к собеседнику.

— Очень сожалею, мистер Тайрон, но ваше путешествие оказалось напрасным. Моей дочери Аманде всего пятнадцать, и она склонна к необдуманным высказываниям...

— Она, наверное, передала вам, что я звонил. Вас не было дома и...

— Надеюсь, вы извините ее. Мне совершенно нечего сказать вам. Абсолютно нечего. Всего доброго, мистер Тайрон.

Веко у него подергивалось, а на лбу выступили капельки пота. Я медленно обвел взглядом фасад дома (подлинный георгианский стиль, не слишком громоздкий, тщательная, не бьющая в глаза отделка) и посмотрел прямо в глаза Дэмбли.

— Кому они угрожали? — спросил я. — Аманде? — Он моргнул и приоткрыл рот. Человек, имеющий пятнадцатилетнюю дочь, легко уязвим.

Он хотел что-то сказать, но из горла вырвалось лишь нечленораздельное кряканье. С трудом откашлявшись, он наконец выдавил:

— Не знаю, о чем вы говорите.

— Каким образом они это организовали? По телефону? Или письмом? Может, вы беседовали с ними лично?

По его лицу было видно, что я попал в точку, однако он молчал.

— Мистер Дэмбли, — сказал я, — ведь можно написать статью, как в последнюю минуту без всяких на то оснований вы сняли фаворита, и упомянуть там ваше имя и имя Аманды. Но я могу не называть никаких имен.

— Не называйте, — умоляюще проговорил он. — Не называйте.

— Хорошо, — согласился я. — Но только в том случае, если вы расскажете, чем они угрожали и в какой форме.

Его рот искривился от ужаса и отвращения. Да, этот человек испытал, что такое шантаж, испытал в полной мере.

— Но как можно довериться вам?

— Мне можно.

— А если я не скажу, вы назовете в статье мое имя, и они все равно подумают, что я проговорился... — Он запнулся.

— Совершенно верно, — мягко отозвался я.

— Я презираю вас.

— Не стоит. Просто я хочу помешать им вытворять и впредь такие штучки.

Пауза. Наконец он проговорил:

— Они пригрозили, что изнасилуют Аманду. Сказали, что я не смогу караулить ее все двадцать четыре часа в сутки до конца ее жизни. Единственное, что от меня требовалось, это позвонить Уэзербису и снять Краткого со скачек, тогда она будет в безопасности. Что такое один телефонный звонок по сравнению... по сравнению с благополучием моей дочери?.. И я позвонил. Конечно же, позвонил. Иначе было нельзя. Какое значение имело участие лошади в скачках по сравнению с безопасностью моей Аманды?

Действительно, какое...

— Вы сообщили в полицию?

Он отрицательно покачал головой:

— Они сказали...

Я кивнул. Они знают, что говорить в таких случаях.

— После этого я распродал всех лошадей: не было больше смысла держать их. Ведь в любой момент это могло повториться.

— Да.

Он вздохнул.

— Это все?

— Вы говорили с ними по телефону или лично?

— Не с ними, а с одним. Он приезжал сюда на автомобиле с шофером. В «Роллс-Ройсе». Показался мне образованным человеком. Говорил с акцентом. Скандинавским или голландским — точно не знаю. Может быть, даже с греческим. Вполне воспитанный человек, если не вникать в смысл его слов.

— Как выглядел?

— Высокий... примерно вашего роста. Только значительно плотнее. Массивней, больше мускулов. И лицо не как у какого-нибудь там жулика. Я не мог поверить своим ушам: подобные речи не соответствовали его внешнему виду.

— Однако он убедил вас, — заметил я.

— Да. — Он пожал плечами. — Он стоял и слушал, как я звоню Уэзербису. А потом сказал: «Уверен, что вы приняли мудрое решение, мистер Дэмбли». Потом вышел из дома, и шофер его увез.

— И с тех пор вы ничего о нем не слышали?

— Ничего. А вы сдержите свое слово? Он сдержал...

Мой рот искривился в гримасе.

— Сдержу.

Он долго смотрел на меня.

— Если из-за вас Аманде причинят хоть какую-нибудь неприятность, будьте уверены, вы дорого заплатите за это... Дорого заплатите. — Он замолчал.

— Если случится, заплачу. — Пустые слова. Нанесенный ущерб исправить нельзя, и никакая плата тут не поможет. Надо быть предельно осторожным.

— Вот так, — сказал он, — вот таким образом.

Он повернулся на каблуках, вошел в дом, и дверь между нами захлопнулась решительно и бесповоротно.

* * *

На обратном пути я заехал в Хэмпстед поговорить с Колли Гиббонсом, одним из администраторов Хитбери-парк. Визит оказался не ко времени: его жена только что сбежала с каким-то американским полковником.

— Чертова кукла! Оставила мне вот эту кретинскую записку! — Он сунул мне в нос какую-то бумажку. — Прислонила к часам, как в каком-то дурацком кино!

— Простите, я, видно, не вовремя...

— Входите, входите. Выпьем по рюмочке.

— Мне еще до дома добираться.

— Возьмете такси. Тай, ну будьте другом! Давайте!

Я взглянул на часы: половина пятого. До дома ехать минут тридцать, если учесть плотность движения на дорогах в часы пик. Я переступил порог и по выражению его лица понял, как невыносимо было для него одиночество в этот вечер.

На столе стояла бутылка, рядом — до половины полный стакан, и он уже наливал мне виски.

— Чертов полковник! — с горечью произнес он. — Да к тому же еще в отставке!

Я рассмеялся. Он с недоумением посмотрел на меня и наконец тоже выдавил кривую усмешку.

— Да, наверное, это смешно, — сказал он. — Странно, но мы с ним очень похожи. Внешность, возраст, характер — все. Он даже нравится мне.

— Она скорее всего вернется, — предположил я.

— Почему вы так думаете?

— Если уж ее выбор пал на точную вашу копию, значит, вы ей не слишком противны.

— А я не уверен, что пущу ее обратно, — агрессивно проворчал он. — Удрать с этим чертовым полковником, еще и янки к тому же!

Гордыня его была уязвлена сильнее, чем сердце, что, впрочем, не умаляло страданий. Он плеснул в стакан неразбавленного виски и спросил, по какому, собственно, поводу я приехал. Я рассказал о статье для «Тэлли». Он, видимо, был рад переключиться на любую другую тему и разоткровенничался сверх всякой меры. Впервые я по достоинству оценил широту его взглядов, хватку, прекрасную память. Немного погодя я спросил:

— А что вы знаете о заявленных фаворитах, которых снимали со скачек?

Он метнул в мою сторону взгляд, который, не выпей он последние три рюмки, можно было бы назвать пронизывающим.

— А это что, тоже для «Тэлли»?

— Нет, — сознался я.

— Так я и думал. Такие вопросы скорее по части «Блейз».

— Я вас не выдам.

— Знаю.

Он пил и пил, желанного забвения не наступало.

— Наденьте на глаза шоры и скачите в другом направлении.

— А вы почитайте, что я напечатаю в воскресном номере.

— Тай! — резко произнес он. — Держитесь-ка лучше подальше!

— Почему?

— Оставьте это властям.

— А что они собираются предпринять? Что им известно?

— Вы, надеюсь, понимаете, что я не вправе откровенничать с вами, — запротестовал он. — Рассказать журналисту из «Блейз»! Да я потеряю работу!

— Малхоллэнд пошел в тюрьму, но не выдал своих информаторов.

— Не все журналисты похожи на Малхоллэнда!

— Но они умеют молчать, если надо.

— А вы, — с серьезным видом спросил он, — готовы сесть в тюрьму?

— Такой ситуации не предвидится. Если мои информаторы захотят остаться в тени, так они и останутся. Но у кого же, как не у них, я смогу получить хоть какие-нибудь сведения?

Он задумался.

— Что-то все-таки происходит, это ясно. Какая-то закулисная возня, — вымолвил он наконец.

— Знаю, — сказал я. — А что думают власти по этому поводу?

— Нет никаких доказательств... На первый взгляд просто ряд совпадений, ни одной конкретной зацепки.

— Вроде статей Берта Чехова?

Он вздрогнул:

— Ну, раз уж так, ладно. Да, я слышал из достоверного источника, что Берта собирались вызвать и допросить. Но тут он выпал из окна...

— Расскажите мне о тех лошадях, — попросил я.

Он мрачно глядел на записку жены, которую все еще сжимал в руке. Потом глубоко вздохнул и сгорбился. Все предохранительные барьеры рухнули разом.

— Была такая французская лошадка Поликсен, фаворит в дерби, помните? Всю прошлую зиму и весну о нем поступал поток информации из Франции... О том, что он прекрасно развит, что никто не может соревноваться с ним в галопе, что по сравнению с ним все трехлетки выглядят хромоногими сосунками. Помните? Недели не проходило, чтобы что-нибудь не написали о Поликсене.

— Помню, — сказал я. — Дерри Кларк давал о нем материал в «Блейз».

Колли Гиббоне кивнул:

— Ну вот. К Пасхе он шел фаворитом шесть к одному. Верно? За четыре дня до соревнований он был заявлен в декларации. А еще через два дня его сняли. Почему? Он упал на тренировке, и нога раздулась, как футбольный мяч. Хромая лошадь, как известно, бежать не может. Все, кто ставил на него, остались в дураках. Обидно, да? Выбросили деньги на ветер... Теперь вот что я еще скажу, Тай. Я ни на грош не верил, что этот Поликсен был так уж хорош. Какие у него результаты? Двухлеткой пару раз выигрывал на второстепенных скачках в Сен-Клу. В этом году перед дерби не выступал вообще. Ни разу за весь сезон. Говорят, что с ногой у него до сих пор паршиво. Я говорю то, что думаю. Тай, честно. Он ни за что бы не выиграл дерби, и они знали с самого начала, что бежать он не будет.

— Ну, с поврежденной ногой бежать он не мог в любом случае. Все равно проиграл бы.

— А вы бы стали рисковать на их месте? Дерби выиграли какие-то абсолютно неизвестные аутсайдеры, которые, по идее, и участвовать-то не могли!

— Стало быть, кто-то огреб на этом деле немалые тысячи... — медленно проговорил я.

— Не тысячи, а сотни тысяч.

— Тогда почему же спортивная администрация не предпримет никаких мер, если известно, что дело нечисто?

— А что они могут? Я же сказал — никаких доказательств. Поликсен охромел, так хромым и остался. Его обследовали десятки ветеринаров. Правда, владелец у него — личность несколько сомнительная, но бывают хуже... Тут ничего, совершенно ничего не поделаешь.

Немного помолчав, я спросил:

— А что вы знаете о тех, других?

— Бог мой. Тай, что за ненасытность! Впрочем... вот что...

Стоило только начать...

В течение получаса я выслушал подробнейшие истории еще четырех фаворитов, не стартовавших в назначенный день. Каждая с первого взгляда могла показаться просто несчастным случаем. Но я-то точно знал, что всех этих лошадей усердно рекламировал Берт Чехов.

Наконец он иссяк и замолчал с выражением испуга на лице.

— Не стоило рассказывать все это.

— Никто не узнает.

— Вы и глухонемого способны разговорить.

Я кивнул:

— Как правило, они умеют читать и писать.

— Идите к дьяволу! — сказал он. — Впрочем, нет. Вы отстали на целых четыре рюмки, надо наверстать. — Он протянул бутылку, я подошел и взял ее. Она была пуста.

— Мне пора домой, — извиняющимся тоном произнес я.

— К чему такая спешка? — Он уставился на письмо, зажатое в руке. — Что, ваша жена устроит вам взбучку за опоздание? Или, может, сбежит с каким-нибудь американским полковником?

— Нет, — ответил я спокойно, — она не сбежит.

Он как-то сразу протрезвел.

— Боже, Тай... я совсем забыл... Простите меня.

Он поднялся, но стоял на ногах твердо, как скала. Медленно обвел взглядом уютную гостиную, где теперь не было его жены. Протянул мне руку.

— Она вернется, — неуверенно пробормотал я.

Он покачал головой.

— Не думаю. — Глубоко вздохнул. — И все равно, я рад, что вы пришли. Надо было с кем-то поговорить. Даже если я наболтал лишнего... Все равно лучше, чем напиваться в одиночестве. Вечером я буду сидеть и думать о вас и вашей жене.

* * *

У «Свисс-коттедж» я попал в пробку и приехал домой в десять минут восьмого. Миссис Вудворд была на седьмом небе. Полтора часа сверхурочных!

— Славная она, правда? — сказала Элизабет после ее ухода. — Никогда не сердится на твои опоздания. Остается без разговоров и жалоб. Милая и добрая женщина.

— Да, очень, — согласился я.

В четверг большую часть дня я просидел дома — готовил материал для «Блейз». Миссис Вудворд выходила за покупками и в прачечную. Забегала Сью Дэвис поболтать и выпить с Элизабет по чашечке кофе. Позвонила теща и сообщила, что вряд ли сможет прийти в воскресенье — кажется, у нее начинается насморк. Людям с простудой приближаться к Элизабет категорически возбранялось:

у человека, живущего на аппарате искусственного дыхания, простуда часто переходит в пневмонию, а пневмония означает смерть.

Если мать Элизабет не придет в воскресенье, я не смогу поехать в Вирджиния-Уотерс. Все утро я бесцельно проболтался по квартире, пытаясь уговорить себя, что будет куда лучше, если она окончательно разболеется, и зная, что, если это произойдет, я буду несчастнейшим человеком на свете.

Люк-Джон пробежал статью о нестартовавших фаворитах и откинулся на спинку кресла, вперив глаза в потолок. Свидетельство крайнего возбуждения. Дерри выхватил у него листки и начал читать в свойственной близоруким медленной и напряженной манере. Закончив, он глубоко вздохнул:

— Ого! Кое-кто будет просто в восторге!

— Кто? — спросил Люк-Джон, опуская глаза.

— А тот парень, который проворачивает все эти делишки.

Люк-Джон смотрел на него задумчиво и мрачно.

— Главное, не дать им возбудить уголовное дело. Отнеси-ка копию вниз, к юристам, и скажи, чтоб глаз с нее не спускали.

Дерри удалился со свернутой в трубочку статьей, и Люк-Джон позволил себе улыбнуться.

— Да... вещь, так сказать, на уровне мировых стандартов...

— Благодарствуйте, — ответил я.

— Кто все это тебе насвистел?

— Пара маленьких птичек.

— Брось, Тай, я серьезно.

— Я слово дал. Они все замешаны в той или иной степени.

— Но я-то должен знать. И главный захочет знать...

Я покачал головой:

— Дал слово.

— А я могу здорово почистить эту статью.

— Ой-ой-ой, никак пошли угрозы!

Люк-Джон раздраженно потер кадык. Я оглядел большой гудящий зал: в каждом отделе, как и в спортивном, собирали и сортировали материал и готовили окончательные варианты. Чтобы попасть в печать, большая часть работ поступала к наборщикам по пятницам, иногда даже по четвергам. Но сенсационные статьи, которые следовало опубликовать раньше других газет, лежали под замком до окончательной верстки воскресного номера и отправки его в типографию в субботу вечером.

Наборщики были не прочь заработать лишние десять фунтов, продав какую-нибудь скандальную историйку конкурирующим газетам. Если юридический отдел и главный редактор пропустят мою статью, в типографию она поступит лишь в последний момент, и для махинаций времени не останется. Все скандальные разоблачения в «Блейз» оберегали как зеницу ока.

От юристов Дерри вернулся без статьи.

— Сказали, что должны над ней поработать. Попозже позвонят.

— Отнесу-ка я этот экземпляр главному, — заметил Люк-Джон. — Посмотрим, что он скажет.

Он удалился, и Дерри невольно проводил его Презрительно-восхищенным взглядом.

— Как ни крути, а именно ради спортивного раздела эту газетенку раскупают люди, которые иначе и в перчатках бы к ней не притронулись. Наш Люк-Джон, несмотря на все подлые штучки, ест хлеб недаром.

Люк-Джон вернулся и с ходу включился в бурный спор с футбольным корреспондентом.

Я спросил его, что было на похоронах в среду.

— Похороны как похороны. Холодно. Вдова много плакала. Даже нос стал сиреневым: красным от слез и синим от холода.

— Прелестно.

Он усмехнулся:

— Сестра все ее утешала. Говорила, мол, здорово ей повезло, что Берт затеял эту историю с дополнительной страховкой...

— Что?!

— Ага. Так и знал, что тебя это заинтересует. Немного поболтал с сестрицей. Две-три недели назад Берт утроил сумму на страхование жизни. Объяснил жене, что при выходе на пенсию они будут лучше обеспечены.

— Так, так...

— Поэтому его смерть должна выглядеть как несчастный случай, — кивнул Дерри. — При свидетелях. Страховая компания могла отказаться платить, если бы это случилось без свидетелей.

— Посмотрим, может, они опротестуют и этот случай.

— Не думаю. Вряд ли удастся. В следственном заключении значится смерть от несчастного случая.

Вошла секретарша главного с моей статьей. Лакомый кусочек в дорогостоящей упаковке, завязанный колючей проволокой. Судя по слухам, еще никому не удалось пробиться сквозь ее колючки.

В верхнем углу над визой юриста редактор начертал «добро». Люк-Джон взял статью, удовлетворенно кивнул и сунул ее в верхний запирающийся ящик стола, продолжая при этом дебаты с футбольным корреспондентом. Дел у меня в редакции больше не было. Я сказал Дерри, что весь день буду дома, и распрощался.

Я уже почти дошел до двери, когда Люк-Джон окликнул меня:

— Тай... совсем забыл. Тебе звонила какая-то женщина.

— Миссис Вудворд?

— Нет. Постой-ка, я записал... Ах да, вот оно: мисс Гейл Поминга. И просила позвонить. Что-то насчет «Тэлли».

Он протянул клочок бумаги с телефонным номером. Я подошел к свободному столику и снял трубку. Рука была твердой. Чего нельзя было сказать о сердце.

— Западная школа изобразительных искусств. Чем могу служить?

— Мисс Поминга...

Мисс Поминга позвали.

Голос в аппарате звучал прохладно и невозмутимо, как тогда, на станции.

— Вы приедете в воскресенье? — Вот так, прямо по существу.

— Хотел бы. — Сдержанный ответ. — Не знаю, удастся ли вырваться.

— Ах вот как. Меня приглашали на ленч...

— Что ж, идите, — пробормотал я, чувствуя, как разочарование оседает в груди тяжелым комом.

— Впрочем, если вы приедете, останусь дома.

Черт бы побрал мамашу Элизабет! Черт бы побрал ее и ее простуду!

— Я очень хочу приехать. При первой же возможности...

После небольшой паузы она спросила:

— Когда вы точно будете знать?

— Не раньше воскресенья. Пока не поеду на станцию.

— Так...

Она помедлила, потом решительным тоном проговорила:

— В любом случае сообщите, ждать вас или нет. Я постараюсь устроить так, что еще смогу пойти в гости, если узнаю, что вас не будет.

— Прекрасно. — Голос мой прозвучал с большим энтузиазмом, чем полагалось бы из предосторожности.

Она рассмеялась:

— Ладно. Надеюсь, в воскресенье увидимся. После десяти в любое время. Сара и Гарри идут играть в гольф.

— Тогда позвоню в одиннадцать тридцать. Или около того.

— Хорошо, — сказала она. — До свидания. — И повесила трубку.

Я отправился домой писать о Колли Гиббонсе и обедать с Элизабет и миссис Вудворд. Снова рыба! Не слишком вкусно и разнообразно. Я слушал прерывистую речь Элизабет, улыбался в ответ на ее улыбку и отчаянно надеялся, что не придется сидеть с ней в этой комнате через сорок восемь часов. Я жевал автоматически, не глядя на еду. К концу трапезы предательство приобрело привкус соли.