В больнице творилось что-то невообразимое. Со времени уличного сбора, когда похитили старого Пайкера, отвезли его к Уивилу и грозились окунуть в воду, если он не заплатит выкупа, ничего подобного не случалось. Всем заправлял Фергюссон, он же старина Бадди. Во дворе стояло три кареты «скорой помощи», и на одной из них, предназначенной для «мертвых», намалевали череп с костями. Кто-то крикнул, что Майк отсасывает бензин назальным шприцем, и все принялись бросать в него мукой, смешанной с сажей: этого добра наготовили несколько бачков. В соответствии с неофициальной частью программы предполагалось всех потерпевших, кроме «мертвых», которых подберет машина с адамовой головой, натирать упомянутой смесью. «Мертвых» должны были положить в подвал с холодильной установкой, где хранились трупы для анатомички.

Один из старших хирургов, испуганно озираясь, пробежал по краю двора. Ему предстояло сделать кесарево сечение, и он хотел избежать встречи со студентами, которые могли чем-нибудь обляпать его или окунуть в воду: не далее как пять лет назад вышел скандал и судебное разбирательство из-за того, что одна женщина умерла в день рэга[25]. Хирурга, который оперировал ее, похитили и, одев Гаем Фоксом, целый день таскали по городу. К счастью, она была одной из тех пациенток, которым нечем платить, и, хотя ее муж и закатил на следствии истерику, следователь решил, что к молодежи нужно относиться снисходительно. Следователь и сам когда-то был студентом и с удовольствием вспоминал тот день, когда они вымазали сажей вице-канцлера университета.

Старший хирург тоже был свидетелем этого происшествия. Оказавшись в безопасности застекленного коридора, он улыбнулся при этом воспоминании. Вице-канцлер не пользовался популярностью: он был классиком, и уже одно это как-то не очень вязалось с провинциальным университетом. Он перевел Pharsalia[26] Лукана каким-то сложным, им самим изобретенным размером. Старший хирург попытался вспомнить этот стихотворный размер, но так и не смог. Однако на всю жизнь осталось у него в памяти маленькое, высохшее лицо этого человека, корчившего из себя либерала. Когда разбилось его пенсне, он еще пытался улыбаться и делать вид, что он честный и порядочный человек. Но все-то знали, каков он на самом деле, и поэтому извозили его с ног до головы.

Старший хирург, оказавшись в полной безопасности, мягко улыбнулся и обвел взглядом толпу во дворе. Белые халаты от сажи стали уже черными. Кто-то размахивал желудочным зондом. Скоро они налетят на магазин на Хай-стрит и захватят свой талисман — чучело тигра, изрядно изъеденное молью. «Ах, молодость, молодость», — нежно улыбаясь, подумал он, и тут взгляд его упал на Колсона, казначея, торопливо и испуганно перебегавшего от двери к двери: может, заловят его?.. Нет, пропустили. Черт знает чего он там понаписал, в этой «Фарсалии» — «Грозное облако славы» и еще: «Словно ныряльщик младой, перевернулась трирема...»

Бадди был чертовски занят. Все стремглав бросались выполнять его приказания. Он был их заводилой. Они могли окунуть в воду или обмазать какой-нибудь дрянью кого угодно, стоит ему только заикнуться. Восхитительное чувство власти пьянило его, оно более чем возмещало неудовлетворение, вызванное результатами экзаменов и насмешками хирургов. Сегодня, если он даст приказание, никакому хирургу несдобровать. Сажа, замешанная с мукой на воде, — это его идея. Учебная химическая тревога вылилась бы в скучное и трезвое казенное мероприятие, не подумай он о том, чтобы превратить его в рэг; само это слово заключало в себе силу; оно полностью освобождает от контроля. Он созвал на совещание самые светлые головы и объяснил:

— Если кто-то находится на улице без противогаза, значит, он уклоняется от несения воинской повинности. Есть люди, которым хочется, чтобы учеба провалилась. И уж когда мы их сюда приволочем, они у нас попляшут.

Толпа так и бурлила вокруг него:

— Ай да Бадди!

— Осторожней с этим зондом.

— Что за ублюдок стянул мой стетоскоп?

— А как насчет тигра Тима?

Они, как море, волновались вокруг Бадди Фергюссона, ожидая приказаний, а он, в белом расстегнутом халате, сунув пальцы в карманы двубортного жилета, стоял фертом на подножке кареты «скорой помощи», возвышаясь над ними, и его приземистую фигуру так и распирало от самодовольства.

— Тигра Тима! Тигра Тима! Тигра Тима! — скандировала толпа.

— Граждане великого Рима! — произнес он, и все так и покатились со смеху — ай да старина Бадди! У Бадди всегда найдется нужное слово. Кого угодно рассмешит. Разве узнаешь, что у него на уме? — Дайте мне ваши... — Тут поднялся такой визг, что хоть уши зажимай. Ну дает старина Бадди!

Бадди Фергюссон чувствовал себя как здоровенный бугай, который поел в свое удовольствие сенца и теперь испытывает потребность размяться. Он пощупал бицепсы, он напрягся, приготовившись к действию. Слишком много экзаменов, слишком много лекций, Бадди же Фергюссону хотелось побольше двигаться. Вокруг него кишел народ, и он ощущал себя вождем. Когда начнется война, он бросит всю эту работу в Красном Кресте. Бадди Фергюссон — командир роты, Бадди Фергюссон — гроза неприятеля. Единственный экзамен, который он сдал успешно, — это экзамен в институтском учебном лагере для офицеров.

— Похоже, кое-кого из наших нет, — заметил он.

— Симмонса, Эйткина, Меллоуэза и Уотта. Проклятые уклонисты! Зубрят анатомию, в то время как мы служим отечеству. Ничего, захватим их в городе. Наш летучий эскадрон нагрянет к ним прямо на дом.

— А как насчет женщин, Бадди? — взвизгнул кто-то, и вся орава загоготала и принялась тузить друг друга, бороться и толкаться. Ведь Бадди пользовался успехом у женщин. Он надменно рассказывал друзьям даже о старшей барменше «Метрополя», называя ее Пышкой Джульеттой, намекая своим слушателям на фривольные сцены, которые разыгрывались у него дома за чаем.

Бадди Фергюссон раскорячился на подножке «скорой помощи».

— Тащите их ко мне. В военное время бабы должны рожать как можно больше новых солдат.

Бадди чувствовал себя сильным, грубым и полным энергии — эдаким племенным бугаем; он едва ли помнил сейчас, что он пока еще девственник, повинный разве только в позорно провалившемся поползновении на единственную ноттвичскую проститутку. Его спасала репутация — все воображали, что он побывал чуть ли не в каждой постели города. Он понимал психологию женщин и был реалистом.

— Ты смотри с ними покруче, — кричали ему, а он великолепно отпарировал:

— Это вы мне говорите? — заставляя себя не думать о будущем: жалкая должность провинциального врача, пациенты, сидящие в очереди вдоль стен в невзрачной приемной, суровая преданность давно надоевшей жене. — Противогазы готовы? — спросил он.

Разве так уж, черт возьми, важны экзамены, если сейчас ты на коне? Несколько молоденьких сестер глядят на него из окон. И маленькая брюнетка по имени Милли — тоже. В субботу он ждет ее на чай. Он почувствовал, как от гордости напрягаются его мускулы. «Сегодня меня ожидает нечто!» — сказал он себе, забывая неизбежную правду, известную только ему самому и каждой его новой знакомой: сначала они будут долго молчать за столом, он будет безуспешно пытаться завязать разговор о футболе, а прощаясь, пошлет ей воздушный поцелуй.

С туковой фабрики донесся нарастающий вой сирены, чем-то похожий на истерический визг болонки, и все вдруг приумолкли, ибо звук этот отдаленно напомнил о тишине, которая наступает в дни перемирия. Толпа разбилась на три шумные группы, все взобрались на крыши машин, надели противогазы и выехали на холодные безлюдные улицы Ноттвича. На каждом углу из машин выскакивало несколько человек. Небольшими группами они отправлялись бродить по улицам, напустив на себя хищный и разочарованный вид. Улицы были пустынны. Только несколько мальчишек-рассыльных проехали на велосипедах — в противогазах они казались похожими на цирковых медведей. Студенты то и дело перекликались, прислушиваясь к звучанию приглушенных масками голосов. Казалось, будто каждого из них закрыли в изолированной звуконепроницаемой телефонной будке. Все они жадно вглядывались сквозь большие слюдяные глазницы в двери магазинов, выискивая жертву. Небольшая группа собралась вокруг Бадди и подзуживала его схватить полицейского, который, находясь на посту, был без противогаза. Но Бадди не одобрил этого предложения. Он пояснил, что это не обычный рэг. Сейчас они ловят изменников, которые, забыв о долге перед отечеством, не соизволили надеть противогазы.

— Мы ищем тех, — сказал он, — кто отлеживается у себя в каютах во время аврала. Однажды в Средиземном море мы здорово потешились над одним парнем, который не явился во время аврала.

Все тут же вспомнили об однокашниках, которые не явились на помощь и, вероятней всего, готовили сейчас анатомию.

— Здесь неподалеку живет Уотт, — сказал Бадди Фергюссон. — Давайте вытащим Уотта и спустим ему портки. — Им овладело чувство какой-то благостности, будто он выпил две пинты горького. — Пошли по Тэннериз, — скомандовал Бадди. — Первый переулок налево, первый направо, второй налево. Номер двенадцать. Второй этаж.

Он знает дорогу, уверял он, еще в первом семестре несколько раз заходил к Уотту на чай, пока не понял, какая тот скотина. Воспоминание о былой ошибке еще больше усилило желание сделать Уотту какую-нибудь гадость, которая запомнилась бы тому надолго.

Они побежали вдоль пустынной Тэннериз. Заляпанные сажей маски делали их одинаковыми и в то же время похожими на каких-то диковинных монстров. За большой стеклянной дверью «Мидленд стил» трое в штатском разговаривали у лифта со швейцаром. Кругом было полно полицейских в форме, а на площади прямо перед собой они увидели другую группу студентов, которым повезло больше, чем им: те уже тащили какого-то человечка (он кричал и брыкался) к машине «скорой помощи». Полиция смотрела и смеялась, а в небе, чтобы придать тревоге больше правдоподобия, гудело звено самолетов. Машины пикировали над центром города. Поворот налево, потом направо. Приезжему центр Ноттвича показался бы слишком пестрым. Только в северной части вдоль парка тянулись похожие друг на друга улицы. Дома там принадлежали состоятельным людям из среднего класса. Около рынка же современные конторы из стекла и бетона неожиданно сменялись лавочками, торгующими мясными обрезками для кошек; рядом с роскошным «Метрополем» стояли полуразвалившиеся хибары. В Ноттвиче привилегированная часть населения ни в коем случае не могла утверждать, что не знает, как живут простые люди.

Второй поворот налево. Дома по одной стороне улицы кончились, у замка улица круто ныряла вниз. Собственно, это давно был уже не замок, а муниципальный музей. В стенах его хранились кремневые наконечники стрел, черепки глиняной посуды, изъеденные молью головы оленей и даже мумия, привезенная в 1843 году графом Ноттвичским из Египта. Ее-то моль не трогала, но хранитель музея утверждал, что слышал, как внутри нее возятся мыши. Майк с назальным шприцем в нагрудном кармане хотел взобраться на стену. Он крикнул Бадди, что хранитель музея стоит на дворе без противогаза и подает сигналы вражеским самолетам. Но Бадди с компанией побежал под гору к дому № 12.

Дверь им открыла квартирная хозяйка. Она очаровательно улыбнулась и сказала, что мистер Уотт дома и, по-видимому, работает; взяв Бадди Фергюссона за петельку халата, она выразила уверенность в том, что мистера Уотта стоило бы на полчасика оторвать от занятий.

— Уж мы-то его оторвем, — пообещал Бадди.

— Да это же мистер Фергюссон! — удивленно воскликнула хозяйка. — Я узнала бы ваш голос где угодно, но вас самого, если бы вы не заговорили со мной, да еще в этом противогазе — ни за что не узнать. Я как раз собиралась выйти, да мистер Уотт напомнил мне, что сейчас учебная тревога.

— А-а, так он, значит, не забыл? — возопил Бадди. Он так и залился краской под противогазом от того, что квартирная хозяйка узнала его, и от этого ему еще больше захотелось чем-нибудь проявить себя.

— Он сказал, что меня заберут в больницу.

— Входите, ребята, — пригласил Бадди и повел всех вверх по лестнице.

Но их было слишком много. Ворваться все сразу в дверь Уотта и стащить его со стула они не могли. Они вынуждены были пройти по одному вслед за Бадди, после чего все в неловком молчании столпились у стола. Человек житейски опытный в такой момент без труда перехватил бы инициативу, но Уотт знал, что его недолюбливают, и боялся потерять достоинство. Занимался он прилежно, и не потому, что хотел локтями проложить себе дорогу к успеху (при его происхождении карьера ему и так была обеспечена). Просто он любил заниматься. Спортом он не увлекался, и не потому, что был слаб, а опять-таки просто потому, что не любил спортивные игры. Он славился оригинальным умом, что прочило ему успех. И если сейчас, в студенческие годы, он пренебрегал собой, то это была цена, которую он платил за ожидающие его титул баронета, приемную на Харли-стрит и фешенебельную практику. Его не нужно было жалеть, жалеть следовало как раз тех, других, которые в течение пяти студенческих лет перед долгим пожизненным заточением в провинции вели явно вульгарный образ жизни.

— Закройте, пожалуйста, дверь, — сказал Уотт. — Сквозит. — В этой его насмешке, порожденной испугом, они увидели желанную возможность выразить ему свое презрение.

— Мы пришли узнать, — заговорил Бадди, — почему ты не явился утром в больницу?

— Это ты, Фергюссон? Я не ошибся? — спросил Уотт. — Не понимаю, зачем тебе это нужно.

— Ты уклонист!

— Какой у тебя старомодный стиль, — сказал Уотт. — Нет, я не уклонист. Я просматривал кое-какие старые медицинские книги, но поскольку они вас, по-моему, вряд ли заинтересуют, я бы попросил вас удалиться отсюда.

— Занимаешься, значит? Вот так вы и пролезаете вперед: занимаетесь наукой, пока другие делают черную работу.

— Каждый развлекается по-своему, только и всего, — сказал Уотт. — Мне доставляет удовольствие разглядывать эти фолианты, а вам — орать и носиться по улицам в этих странных нарядах.

Как по сигналу, они набросились на него. Ведь это, можно сказать, было оскорбление мундира.

— Мы спустим тебе портки, — сказал Бадди.

— Прекрасно, — отозвался Уотт. — Если я сниму их сам, уйдет меньше времени. — Он начал раздеваться. — Эта акция интересна с нескольких точек зрения. Это ведь своего рода кастрация. Моя собственная теория на этот счет состоит в том, что в основе ее лежит ревность и сексуальная неудовлетворенность.

— Мерзавец, — выругался Бадди.

Он схватил чернильницу и выплеснул ее содержимое на обои. Ему не нравилось слово «секс». Его тянуло к барменшам, медсестрам и проституткам, но он верил в любовь в ее материнском большегрудом варианте. А слово «секс» предполагало нечто, объединяющее эти явления, и это злило его.

— Переверните все вверх дном! — заорал он, и все сразу же почувствовали себя счастливыми и свободными, как молодые жеребцы. Они снова были счастливы и потому не причинили Уотту особого ущерба: посбрасывали книги с полок, в пуританском усердии разбили стекло репродукции картины Мунка[27] с обнаженной женщиной.

Уотт молча наблюдал за ними, он был напуган, и чем сильнее страх овладевал им, тем язвительнее становился его взгляд. Бадди вдруг увидел его таким, каков он есть, — человек, стоящий перед ними в одних трусах, которому на роду написано преуспевать и выделяться из серой массы. И он возненавидел его лютой ненавистью. Он чувствовал себя бессильным, у него самого не было ни такого происхождения, ни таких мозгов. Он, Бадди, ближайшие несколько лет может лезть из кожи вон, а вот этому баронету, который готовит себя в гинекологи, с рождения обеспечен успех, и ничего тут не сделаешь. А еще говорят про какую-то свободу воли! Только война и смерть могли спасти Бадди от жалкой участи провинциального врача, от надоевшей жены и бесконечного бриджа по вечерам. Он бы, наверное, почувствовал себя счастливым, если бы Уотт его как следует запомнил. Он взял чернильницу и вылил остаток чернил на открытый заглавный лист старого фолианта, лежавшего на столе.

— Пошли, ребята, — сказал он. — Здесь воняет! — И во главе оравы своих друзей он вышел и стал спускаться по лестнице. Ему было необычайно весело, как будто он доказал всем и каждому, что он мужчина.

И почти тут же они захватили какую-то старуху. Она и представления не имела о том, что творится вокруг. Она, видно, думала, что идет сбор пожертвований, и предложила им пенни. Но в ответ услышала, что ей придется отправиться в больницу; они были очень любезны, и один даже вызвался поднести ее корзину: их ожесточение вдруг перешло в необычайную обходительность. Рассмеявшись, она сказала:

— Ну и ну! Что это вы, ребята, все выдумываете? — А когда один из них взял ее под руку и вежливо повел по улице, она спросила: — А который из вас Санта Клаус?

Бадди это не понравилось, это унижало его достоинство. Он вдруг почувствовал себя рыцарем: «в первую очередь женщины и дети»; «хотя кругом падали бомбы, он доставил ее в целости и сохранности». Он остановился как вкопанный: пусть их тащатся по улице со старухой; ей, видно, никогда в жизни не было так весело, она хихикала и тыкала их пальцами под ребра, ее скрипучий голос далеко разносился в холодном воздухе. Она все упрашивала их «снять эти штуки и играть в открытую» и как раз перед тем, как повернуть за угол, обозвала их мормонами[28]. Она, вероятно, имела в виду мусульман, поскольку в ее представлении мусульмане ходили с закрытыми лицами и имели несколько жен. Над головой послышался гул самолета, и некоторое время Бадди оставался на улице один, воображая, что он находится среди гибнущих под бомбами женщин и детей... Потом появился Майк: его осенила неплохая идея. Почему бы не похитить из замка мумию и не доставить ее в больницу, она ведь без противогаза? Ребята, что в машине, на которой намалеван череп с костями, уже увезли тигра Тима, носятся по городу и кричат, что им нужен старина Пайкер.

— Нет, — запретил Бадди, — это не обычный рэг. Это серьезно. — И вдруг он заметил, что какой-то человек без маски при виде его снова повернул в переулок, из которого только что вышел. — Быстрей, за ним! — закричал Бадди. — В погоню!

И они бросились в погоню. Майк бегал быстрее — у Бадди уже появилась некоторая склонность к полноте, — и вскоре Майк обогнал его ярдов на десять. Беглец опережал их. Вот он свернул за угол и скрылся из виду.

— Давай, — кричал Бадди, — задержи его, пока я не подоспею.

Майк тоже куда-то исчез, и, пробегая мимо одного из подъездов, Бадди вдруг услышал чей-то голос:

— Эй, парни! К чему такая спешка?

Бадди остановился. Опершись спиной на входную дверь, мужчина выжидающе смотрел на него. Он просто отступил в сторону, а Майк промчался мимо. В том, как он держался, Бадди почувствовал что-то серьезное, какой-то злой умысел. Улица, застроенная маленькими, в псевдоготическом стиле виллами, была совершенно пустынна.

— Вы не меня ищете? — проговорил мужчина.

— Где ваш противогаз? — оборвал его Бадди.

— Это что, игра? — сердито спросил тот.

— Какая там еще игра, — ответил Бадди. — Вы убиты. Вам придется пройти со мной в больницу.

— Ах, вон как! Значит, мне придется? — Убитый стоял, прислонившись к двери — худой, ниже среднего роста, с выпирающими локтями.

— Так будет лучше, — сказал Бадди, выпятив грудь и раздув бицепсы.

Дисциплина, подумал он, дисциплина, этот сукин сын не хочет признавать начальство. Он чувствовал удовлетворение от собственного физического превосходства. Если не пойдет по своей воле, придется расквасить ему нос.

— Ладно, — согласился тот, — я пойду с вами.

Из темноты подъезда возникло изможденное злое лицо с заячьей губой, грубошерстный костюм в клетку; в самом его повиновении было что-то вызывающе-зловещее.

— Не туда, — показал Бадди, — налево.

— Не останавливайся, — сказал человечек, ткнув Бадди пистолетом в бок. — Я убит, — сказал он. — Недурно. — Он невесело засмеялся. — Входи-ка в эту калитку, иначе убитым окажешься ты. (Они стояли напротив маленького гаража: он был пуст; его владелец укатил на службу, оставив эту голую коробку в конце короткого тупичка открытой.)

— Какого черта! — взревел было Бадди, но тут он узнал лицо, описание которого было помещено в обеих местных газетах; каждое движение этого человека было строго рассчитанным, и Бадди с ужасом убедился, что тот может выстрелить не раздумывая. Это был незабываемый момент в его жизни, да и друзья, которые считали, что он держался молодцом, не дали бы ему забыть его. Этот случай вспоминали потом в самых невероятных местах: в серьезных статьях, на симпозиумах по криминалистике. Об этом эпизоде неизбежно вспоминали на каждом новом месте, где Бадди приходилось потом работать. Никто не видел ничего особенного в том, что он сделал; никто не сомневался, что сам бы поступил точно так же: вошел бы в гараж и по приказанию Рейвена закрыл бы дверь. Но друзьям не понять было всей сокрушительной силы нанесенного ему удара: они не стояли на улице под бомбами, они не ждали с нетерпением войны, предвкушая радость и опьянение боя. А он был Бадди — гроза неприятеля, рыцарь на час, на которого обрушилась вдруг настоящая война в облике этого отчаявшегося человека с пистолетом.

— Раздевайся! — приказал Рейвен, и Бадди послушно снял с себя все. Но лишился он гораздо большего, чем противогаз, белый халат и зеленый твидовый костюм: надежду — вот что утратил он навсегда. Теперь нечего было и надеяться на то, что война поднимет его на вершину славы. Он был всего-навсего испуганным молодым человеком, толстым и красным от стыда, дрожавшим в драных трусах в холодном гараже. Он был силен, но, глядя на его объемистый живот и толстую шею, можно было заключить, что он катастрофически теряет форму. Ему следовало бы больше двигаться, больше, чем это позволяла городская жизнь. Правда, несколько раз в неделю — и тут даже мороз не был ему помехой — он надевал шорты и майку и медленно, но упрямо бегал по парку, раскрасневшись и не обращая внимания на ухмылки нянек и убийственные замечания несносных детей в колясках. Он укреплял свое здоровье, страшно было подумать, чем все это закончилось: стоять теперь молча и дрожать в дырявых трусах, пока этот дохляк, которому он в два счета мог бы сломать руку, напяливает его костюм, его белый халат и, наконец, его противогаз.

— Повернись, — приказал Рейвен, и Бадди Фергюссон повиновался.

Он был сейчас так несчастен и напуган, что, дай ему Рейвен какую-нибудь возможность, он упустил бы ее. Он не отличался богатым воображением и ни разу еще не представлял себе опасности в том виде, в каком она грозила ему сейчас, — в виде длинной, серой, зловещей железки, способной убить наповал.

— Руки за спину!

Рейвен перевязал сильные, розовые, как окорок, запястья Бадди его же галстуком — желто-шоколадным, полосатым старым галстуком одной из захудалых частных школ.

— Ложись! — И Бадди безропотно лег, а Рейвен одним носовым платком связал ему ноги, а другим заткнул ему рот. Не слишком надежно, конечно, но за неимением лучшего сойдет и так. Ему сейчас надо было действовать быстро. Он вышел из гаража и тихонько закрыл за собой раздвижные створки двери. Теперь он мог надеяться, что в запасе у него несколько часов, но он не мог рассчитывать наверняка даже на несколько минут.

Он тихонько и осторожно прошел под скалой замка, ища глазами студентов. Но команды медиков уже направились в другие места: некоторые пикетировали вокзал, поджидая вновь прибывших, остальные прочесывали улицы, ведущие на север, к шахтам. Главная опасность для Рейвена заключалась теперь в том, что в любую минуту сирены могут дать отбой. Кругом сновали полицейские, и он знал, зачем они здесь, но не останавливаясь проходил мимо них, направляясь к Тэннериз. Ближайшей его целью было добраться до больших стеклянных дверей «Мидленд стил». У него была какая-то слепая вера в судьбу и справедливость: ему бы только оказаться внутри здания, а уж там он как-нибудь доберется до человека, который его обманул. Он благополучно добрался до Тэннериз, пересек узкую улочку с односторонним движением и двинулся к большому зданию из темного стекла и стали — главному управлению «Мидленд стил». С чувством удовлетворения и возбуждения он прижимал пистолет к бедру. Его злоба и ненависть сменились какой-то ранее неведомой ему душевной легкостью; чувство горечи оставило его; в его жажде мести, казалось, не было теперь ничего личного. Как будто он мстил за другого.

Из-за дверей «Мидленд стил» какой-то человек пристально смотрел на стоянку машин и пустынную улицу. Он был похож на клерка. Рейвен пересек тротуар и сквозь стекла маски вгляделся в этого стоявшего за дверью человека. Что-то заставило его на мгновенье задержаться — он припомнил лицо, которое видел мельком у того кафе в Сохо, где снимал комнату. Он вдруг отпрянул от двери и быстро и испуганно пошел вдоль по Тэннериз. Там, за дверьми, была полиция.

Это еще ничего не доказывает, сказал себе Рейвен, выходя на тихую Хай-стрит, на которой не было никого, кроме садившегося на велосипед у почты мальчишки-рассыльного, облаченного в противогаз. Это могло означать только одно — полиция тоже заметила какую-то связь между той конторой на Виктория-стрит и «Мидленд стил». Это вовсе не значило, что та девушка его заложила. Однако едва заметная тень былой тоски и одиночества коснулась его души. Она честная, он мог бы поклясться с почти абсолютным убеждением, что она не обманет его, она ведь сказала ему: «Мы с тобой заодно». Чувство надежности покидало его, и, чтобы удержать это чувство, он вспомнил, как она сказала ему: «Мы друзья».