Рейвен все утро был на ногах. У него еще оставалось немного мелочи, но потратить ее на еду он не мог, потому что боялся обратить на себя внимание. У почты он купил газеты и увидел в ней свои приметы — жирным шрифтом и в рамке. Его разозлило, что ему отвели место где-то на последней странице — на первой была статья о положении в Европе. Болтаясь по городу в поисках Чамли, он устал как собака. На мгновение он задержался у окна парикмахерской и посмотрел на свое отражение: он не брился с тех самых пор, как удрал из пансиона, где жил. Усы могли бы скрыть шрам, да только волосы у него растут неравномерно: на подбородке — густые, на губе — редкие, а по обеим сторонам безобразного шрама волосы вообще не росли. Своей физиономией, заросшей колючей щетиной, он тоже мог обратить на себя внимание, но войти в парикмахерскую и побриться он не решался. На пути ему попался автомат с шоколадом, но туда можно было бросать только шестипенсовики и шиллинги, у него же были одни полукроны, флорины и полупенсовики. Если бы не эта горькая ненависть, он бы давно уже сдался полиции: больше пяти лет все равно не дадут, но теперь, когда он ощущал себя усталым и загнанным, смерть старого министра страшно тяготила его. Ему трудно было представить, что разыскивают его только по обвинению в краже.

Рейвен боялся ходить переулками и задерживаться в тупиках: если бы мимо прошел полицейский, он оказался бы единственным человеком, на которого тот мог обратить внимание. Полицейский стал бы к нему присматриваться; поэтому он все время ходил по самым людным улицам, постоянно рискуя быть опознанным. День стоял холодный и пасмурный, хорошо еще, что дождь перестал. Магазины были завалены рождественскими подарками. Никому не нужная старая рухлядь, целый год провалявшаяся на складе, теперь была выставлена в витринах: брошки в форме лисьей головы, подставки для книг в виде Сенотафа[12], шерстяные стеганые чехольчики для вареных яиц, бесчисленные игры с фишками и костями и нелепые патентованные варианты игры в дротики или багатель. Старые домашние игры «Кошкин дом» и «Золотая рыбка». В лавке при католическом соборе ему суждено было вновь увидеть то, что так разозлило его тогда в немецком кафе в Сохо: гипсовые мадонна с младенцем, волхвы и пастухи. Они были расставлены в пещере из коричневой бумаги среди молитвенников и крохотных ларчиков с мощами святой Терезы. «Святое семейство». Он прижался лицом к стеклу, проклиная все и вся за то, что эта сказка по-прежнему жива. «Потому что для них не было места на постоялом дворе...» Он вспомнил, как они, обитатели приюта, сидели рядами на скамейках и ждали рождественского обеда, а высокий педантичный голос все читал им о Цезаре Августе и о том, как все разошлись по своим городам платить подати. На рождество никого не били: все наказания приберегали на второй его день, «день подарков». Любовь, милосердие, терпение, покорность: он был грамотный, он все знал об этих добродетелях и видел, чего они стоят. Все извратили: даже вон та сказка в окне, ведь это история, это было на самом деле, но они все переврали, чтобы история могла им служить. Они объявили его богом потому, что им так было удобно: чтобы не отвечать за то зло, которое они ему причинили. Он ведь смирился, разве не так? В самом деле, он ведь мог позвать легион ангелов с неба, если не хотел погибнуть на кресте. «Честное слово, мог», — подумал Рейвен, с горечью ощущая в себе отсутствие веры и понимая, что спастись Христу было не легче, чем его родному отцу, принявшему чашу сию в Уондсворте[13], когда его возвели на эшафот. Он продолжал стоять, прижавшись лицом к стеклу, в надежде, что кто-нибудь опровергнет это доказательство, и с какой-то смесью злобы и нежности глядя на запеленутого младенца. «Недоносок», — подумал он. Он был грамотный и знал, что ожидает ребенка, — трусливые евреи и двурушники-иуды, и среди них только один человек, который обнажит меч в его защиту, когда воины придут за ним в сад.

Рейвен стоял и смотрел, а мимо, даже не взглянув на него, прошел полицейский. Интересно, что они про него знают? Выдала ли его Энн? Наверняка уже все растрепала. Об этом и в газете должны были написать, потому он и купил ее. Но о ней там не было ни слова. Это потрясло его. Он чуть не убил ее, а она не пошла его закладывать. Значит, поверила тому, что он ей рассказал. Он перенесся мысленно в гараж возле Уивила; тогда было темно, лил дождь, и он стоял там с ужасным чувством безысходности, потому что упустил что-то ценное, совершил непоправимую ошибку, и он уже не мог успокоить себя привычной фразой: «Дай ей время... с юбками всегда так». Ему захотелось найти ее, но он подумал: «На это мало надежды. Я не могу найти даже Чамли». И, со злостью обращаясь к крошечному комочку гипса в гипсовой колыбельке, проговорил:

— Будь ты богом, ты бы знал, что я не принесу ей вреда, ты бы дал мне шанс, ты бы сделал так, что, обернувшись, я увидел бы ее на тротуаре, — и, в тщетной надежде, он обернулся, но конечно же никого там не было.

Отходя от окна, он увидел в канаве шестипенсовик. Он поднял его и двинулся назад, туда, откуда пришел, к автомату с шоколадом, для которого у него не нашлось подходящей монеты. Рядом с кондитерским магазином была церковь, и женщины, выстроившись в очередь на тротуаре, ждали открытия какого-то базара. Назначенное время уже прошло, и они шумно выражали свое нетерпение. Для опытного карманника местечко — клад, подумал он. В такой толчее и не заметишь, как к тебе лезут в сумку. Он думал не о себе: сам он — уж это точно — никогда бы до такого не опустился. Просто, проходя вдоль очереди, он не мог не обратить на это внимания. Одна сумка выделялась из всех остальных. Ее держала в руках какая-то мерзкая старуха — сумка была новая, дорогая, вычурная, он такую уже где-то видел. И вдруг вспомнил где: маленькая ванная; он стоял, вскинув пистолет, а она из этой самой сумки достала несессер.

Дверь открылась, и толпа повалила внутрь. На какой-то миг он остался на тротуаре, один, рядом с кондитерским автоматом и объявлением о благотворительной распродаже: «Плата за вход 6 пенсов». «Это не ее сумка, — сказал он себе, — таких сумок, наверное, сотни». И тем не менее он пошел следом за владелицей сумки, которая уже скрылась за дверью из смолистых сосновых досок.

— «И не введи нас во искушение», — читал викарий в другом конце зала, стоя на помосте, возвышавшемся над старыми шляпками, вазами с обитыми краями и кипами женского нижнего белья.

Когда молитва окончилась, толпа оттеснила Рейвена к тому ряду, где продавались безделушки: маленькие, в рамках, акварели с видами Озерного края, явно любительские, аляповатые портсигары, купленные во время отпуска в Италии, медные пепельницы и несколько никому не нужных романов. Но вот, сорвав с места, толпа понесла его и бросила к прилавку, пользовавшемуся наибольшим успехом. Тут уж он ничего не мог поделать. Отыскать кого-нибудь в этой толпе было почти невозможно, но, к счастью, его придавили к столу, на другой стороне которого оказалась и старуха. Он наклонился, чтобы рассмотреть сумку получше. Он вспомнил, как девушка сказала: «Меня зовут Энн», и там, где еще недавно красовалась хромированная буква инициала, проступало отпечатавшееся на коже «Э». Он оторвал взгляд от сумки, не замечая, что у стола стоит еще один мужчина, взгляд которого прикован к злобному старушечьему лицу.

Это открытие потрясло его не меньше, чем двурушничество мистера Чамли. Он не чувствовал вины, когда убил старика министра — тот был одним из великих мира сего, одним из тех, кто, как сказано в Писании (уж он-то знает, как там сказано, он грамотный), «занимает лучшие места в синагогах». Иногда его тревожили воспоминания об этом дне, он вспоминал приглушенный голос секретарши за дверью, но он всегда мог найти себе оправдание в том, что убил ее, защищаясь. Когда же такие, как он, люди его круга наживаются на своих же, этого он перенести не мог. Он протиснулся вдоль прилавка, пока не оказался рядом с нею, и, наклонившись, прошептал:

— Откуда у тебя эта сумка?

Но толпа женщин, хищно роющихся на прилавках, тут же разделила их, старуха даже не успела заметить, кому принадлежал голос. Возможно, одной из прихожанок, которой захотелось купить такую же, тем не менее вопрос испугал ее. Он видел, как она, работая локтями, пробирается к двери, и ему пришлось изрядно потрудиться, чтобы выбраться вслед за нею.

Оказавшись на улице, он увидел, как ее длинная старомодная юбка, волочась по земле, скрывается за углом. Он шел быстро. В спешке он не заметил, что за ним, в свою очередь, идет некто, чья одежда не вызвала бы в нем сомнения: мягкая шляпа и пальто, которые носят полицейские в штатском. Очень скоро он начал узнавать дорогу, по которой они шли: он уже проходил здесь с той девушкой. Он как бы снова переживал былое. Сейчас будет газетный киоск, там как раз стоял полицейский, а он тогда хотел убить ее, завести куда-нибудь за дома и уложить быстро и безболезненно выстрелом в спину. Злобная, сморщенная старая образина, которую он видел через прилавок, казалось, говорила ему: «Не беспокойся, мы сами обо всем позаботились».

Старуха удирала невероятно быстро. В одной руке она держала сумку, другой придерживала нелепо длинный подол. Настоящий Рип Ван Винкль, только в юбке — как раз такие носили лет пятьдесят назад. «Они ее убили», — подумал Рейвен. Но кто «они»? В полиции она не была, она поверила тому, что он ей рассказал: единственным человеком, заинтересованным в том, чтобы она куда-нибудь исчезла, был Чамли. Впервые с тех пор, как умерла мать, он испытал страх за другого человека: он-то слишком хорошо знал, что Чамли ни перед чем не остановится.

За вокзалом старуха свернула налево, на Хайбер-авеню, где выстроилась шеренга мрачных жилых домов. Грубые серые гардины полностью скрывали внутренность маленьких комнат, лишь кое-где между гардинами виднелись пальмовые ветви, тянувшиеся к стеклу своими сочными зелеными листьями. Здесь не было ярких гераней, жадно поглощавших воздух за закрытыми окнами: алые цветы гераней были приметой рабочих кварталов, а здесь жили люди побогаче. На Хайбер-авеню все разводили азиатские ландыши, как и подобает мелким собственникам, эдаким маленьким «чамли». Перед домом № 61 старуха остановилась и стала искать ключ. Это дало Рейвену возможность ее догнать. Он поставил ногу так, чтобы старуха не могла закрыть дверь, и сказал:

— Я хочу задать вам несколько вопросов.

— Убирайся, — буркнула старуха. — Я с такими, как ты, дела не имею.

Он надавил на дверь и открыл ее.

— Лучше будет, если ты выслушаешь меня, — сказал он. — Для тебя же лучше.

Старуха неуверенно подалась назад, отступив в беспорядочно заставленную вещами маленькую темную прихожую. Он с ненавистью отметил все, что в ней было: чучело фазана под стеклянным колпаком, изъеденная молью голова оленя, купленная на каком-нибудь аукционе в деревне в качестве вешалки для шляп, черная металлическая подставка для зонтов, разукрашенная золотыми звездами, стеклянный розовый абажурчик над газовой горелкой.

— Откуда у тебя эта сумка? — спросил он. — Имей в виду, мне ничего не стоит свернуть тебе шею.

— Эки! — крикнула старуха. — Эки!

— Чем вы тут занимаетесь, а?

Он открыл наугад одну из дверей и увидел длинную дешевую кушетку (сквозь дыры в покрывале был виден матрас), большое золоченое зеркало, картину с изображением девушки, стоявшей по колено в морской воде; весь дом пропах неприятной смесью духов и газа.

— Эки! — снова позвала старуха. — Эки?

— Так вон оно что! Ах ты, старая сводня, — сказал он, возвращаясь в прихожую.

Но теперь у нее была поддержка, ибо в этот момент появился Эки. Он вынырнул откуда-то из задних комнат, совершенно беззвучно — на нем были ботинки на резиновом ходу. Высокий, лысый, он смотрел на Рейвена с видом одновременно хитрым и благочестивым.

— Что вам угодно, дорогой мой?

Он принадлежал к совершенно иному классу; произношение его свидетельствовало о том, что он окончил хорошую школу и колледж, где изучали богословие. Правда, нос ему сломали явно не в колледже.

— Еще обзывается! — почувствовав себя в безопасности под защитой Эки, набросилась старуха на Рейвена.

— Я тороплюсь, — сказал Рейвен. — Ответь мне, где ты взяла эту сумку, и я ничего вам не сделаю.

— Если вы имеете в виду ридикюль моей жены, — сказал лысый, — так его ей подарила одна жиличка — верно, Тайни?

— Когда?

— Несколько дней назад.

— Где она сейчас?

— Она провела здесь одну ночь.

— Почему она отдала ей свою сумку?

— Мы живем только раз, — сказал Эки, — и следовательно... Вам известна эта цитата?

— Она была одна?

— Разумеется, она была не одна, — сказала старуха.

Эки кашлянул, прикрыл ей рот рукой и слегка отстранил ее, заслоняя своей грудью.

— С ней был ее нареченный, — пояснил он и приблизился к Рейвену. — Где-то я видел это лицо. Тайни, милая, принеси-ка номер «Джорнэла».

— Не к чему, — сказал Рейвен. — Это я и есть. Вы мне мозги не крутите этой сумкой. Если девушка и была здесь, так прошлой ночью. И сейчас я обыщу ваш бордель.

— Тайни, — сказал муж, — выйди через черный ход и позови полицию.

Рука Рейвена лежала на пистолете, но он не двигался, оружия не доставал, но и со старухи глаз не спускал. Она тем временем довольно нерешительно проковыляла на кухню.

— Тайни, милая, побыстрей.

— Да если бы она и осмелилась, — сказал Рейвен, — я бы пристрелил вас на месте. Обоих. Только никуда она не пойдет. Полиции вы боитесь больше, чем я. Она теперь, поди, забилась в угол на кухне.

— О нет, уверяю вас, она пошла в полицию, — сказал Эки. — Я слышал, как хлопнула дверь. Можете сами проверить.

И когда Рейвен проходил мимо, он поднял руку и замахнулся кастетом.

Но Рейвен этого ожидал. Увернувшись от удара, он отскочил в сторону и встал на пороге кухни с пистолетом в руке.

— Ни с места, — предупредил Рейвен. — Пистолет с глушителем. Только один шаг — и пристрелю как собаку.

Старуха оказалась там, где он и ожидал ее найти: забилась в угол между дверью и шкафом для посуды.

— Эх, Эки, — причитала она. — Не мог уж стукнуть его как следует.

Эки начал материться. Поток отборной брани извергался из его уст, как вода из трубы, но интонация и прононс оставались прежними: хорошая школа и теологический колледж давали себя знать. В речи его попадалось немало латинских слов, которых Рейвен не понимал.

— Ну, так где девушка? — нетерпеливо спросил он.

Но Эки уже ничего не слышал; казалось, им овладел какой-то нервный припадок: глаза у него закатились под лоб, быть может, он даже молился. Рейвену показалось, что некоторые из этих латинских слов попадались в молитвах, например, saccus stercoris[14], fauces[15].

— Где девушка? — повторил Рейвен.

— Не трогай его, — сказала старуха. — Он тебя не слышит. Эки, — застонала она из своего угла, — все в порядке, милый, ты дома. Вот что они с ним сделали, — со злостью кинула она Рейвену.

И вдруг брань прекратилась. Рейвен двинулся и загородил вход в кухню. Рука с кастетом ухватилась за лацкан его пальто.

— В конце концов, милорд епископ, — мягко сказал Эки, — вы тоже, я уверен, в свое время где-нибудь в стогу... — и захихикал.

— Скажи ему, пусть выйдет, — сказал Рейвен. — Я хочу обыскать дом.

Он не спускал с них глаз. Этот грязный дрянной домишко, где свили себе гнездо безумие и порок, вызывал у него ярость. Старуха злобно глядела на него из своего угла.

— Боже мой, да если вы ее убили... — сказал Рейвен. — Ты знаешь, что чувствует человек, когда получает пулю в живот? Ты будешь лежать вон там, а из тебя будет течь кровь. — Ему показалось, что застрелить ее — это все равно что задавить паука. — Прочь с дороги! — заорал он вдруг на ее мужа.

— Даже святой Павел... — начал Эки, устремив на него свой мутный взгляд, и загородил ему проход. Рейвен ударил его в лицо и быстро отскочил назад, чтобы не попасть под занесенную руку. Он вскинул пистолет, и старуха заорала:

— Не надо! Я его сама уведу. — Она взяла мужа под руку. — Не смей трогать Эки. Ему и без тебя досталось. — Она едва доставала ему до плеча. Вся она была какая-то сальная, серая, пыльная, жалкая в своей нежности к нему. — Эки, дорогой, пошли в гостиную. — Она потерлась сморщенным злым лицом о его рукав. — Эки, пришло письмо от епископа.

Его зрачки снова опустились, как у куклы. Он почти пришел в себя.

— Я, наверное, немного погорячился. — Он посмотрел на Рейвена, едва узнавая его. — Этот парень все еще здесь, Тайни?

— Эки, милый, пойдем в гостиную. Мне надо с тобой поговорить.

Он позволил ей затащить себя в прихожую, а Рейвен последовал за ними и вышел на лестницу. Поднимаясь, он слышал, как они разговаривали: опять, вероятно, что-то затевали. Может быть, как только он скроется из виду, они выскочат из дому и побегут в полицию. А может, не побегут. Правда, если девушки здесь действительно не было или они уже избавились от нее, им бояться нечего. На лестничной площадке второго этажа стояло высокое треснувшее зеркало. Когда он поднялся, он увидел в нем свое лицо: небритый подбородок, заячья губа и уродливый шрам. Сердце колотилось у него в груди. Если бы ему пришлось сейчас, защищаясь, быстро стрелять, его рука и глаз подвели бы его. Он с отчаяньем подумал: «Это конец. Я теряю контроль над собой. И все из-за какой-то юбки». Он открыл первую попавшуюся дверь и вошел в комнату, которая, несомненно, была спальней, и увидел широкую двуспальную кровать с цветастым стеганым одеялом, фанерованную ореховую мебель, маленькую расшитую сумочку для расчесок, стакан с раствором лизола, в который, несомненно, клали вставную челюсть. Он открыл большую дверцу шкафа, и в нос ему ударил пыльный запах лежалой одежды и нафталина. Он подошел к закрытому окну и выглянул на Хайбер-авеню; и, пока он смотрел, было слышно, как Эки и Тайни шепчутся в гостиной, что-то замышляя. Его глаз на мгновение отметил большого, довольно неуклюжего на вид мужчину в мягкой шляпе, разговаривавшего с женщиной у дома напротив. Подошел еще один, и они скрылись из виду. Рейвен сразу же понял: полиция. Возможно, конечно, они его и не видели, возможно, они наводят справки просто так, для порядка. Он быстро вернулся на площадку: Эки и Тайни притихли. Он подумал было, что они вышли из дому, но, прислушавшись, услышал тихое свистящее дыхание женщины где-то внизу лестницы.

Была на площадке и еще одна дверь. Он нажал на ручку. Дверь оказалась запертой. Рейвен больше не собирался терять время. Он выстрелил сквозь замок и высадил дверь. Но там никого не оказалось. Комната была пуста. Почти всю ее занимала двуспальная кровать. Потухший камин был закрыт закопченной медной решеткой. Он выглянул из окна, но увидел только серый предвечерний свет уходящего дня, мощенный камнем дворик, мусорные урны и высокую, покрытую сажей стену, надежно отгораживающую двор от соседнего. На умывальнике стоял радиоприемник, а шкаф был пуст. Было совершенно ясно, для чего именно использовалась эта комната.

И все же какое-то тревожное чувство заставило его остаться. В воздухе этой комнаты словно застыл чей-то предсмертный ужас. Он не мог сразу покинуть ее, к тому же закрытая дверь о чем-то да говорила. С чего бы это вздумалось им закрывать пустую комнату, если в ней не было ничего, что стоило бы скрывать. Он перевернул подушку на постели и задумался. Пистолет свободно лежал в его руке, а мозг снова лихорадочно заработал. Ах, если бы узнать! Он чувствовал болезненную слабость человека, всегда зависящего от своего оружия. «Я ведь грамотный, верно?» Эта фраза, пришедшая ему в голову, сейчас звучала как насмешка: любой полицейский увидел бы в этой комнате в сто раз больше, чем он. Рейвен опустился на колени и заглянул под кровать. Ничего. Порядок в комнате казался неестественным — словно ее, чтобы скрыть следы преступления, убрали. Похоже, даже и половики все вытрясли.

«А может, я просто вообразил черт знает что?» — спросил он себя. Может быть, Энн действительно отдала старухе свою сумку? Но ведь они солгали ему, что она у них останавливалась, и к тому же содрали с сумки буквы. И заперли эту дверь. Но запирают же люди двери... от воров, только в таком случае они бы наверняка оставили ключ снаружи. Эге, да все объясняется довольно просто — он только теперь понял это. Кто же оставляет на сумке инициалы другого человека? И при таком количестве жильцов, естественно, забудешь, когда... Все можно было объяснить, только он не мог отделаться от впечатления, что здесь что-то произошло, что-то старались замести, и с чувством величайшего отчаяния подумал, что он — единственный человек, который не может обратиться в полицию за помощью. Из-за того, что он вне закона, она тоже должна быть вне закона. «Дай, Христос, увидеть лик». Дождь, рябивший поверхность реки Уивил, гипсовый младенец, предвечерний свет, проникающий с выложенного камнем двора, его собственное уродливое лицо, отраженное в зеркале, доносящееся снизу дыхание Тайни с присвистом... «О, лишь на единый миг...»

Он вернулся на площадку, но что-то неудержимо тянуло его назад, как будто он покидал место, которое ему очень дорого. Это чувство оставалось с ним и когда он поднялся на третий этаж и осмотрел все комнаты по очереди. Ни в одной из них не было ничего необычного — только кровати, шкафы, тяжелый запах духов, туалетные принадлежности да в одном шкафу валялась сломанная трость. Эти комнаты были грязней, неопрятней и использовались, видимо, чаще той, которую он только что оставил. Он стоял посреди пустых комнат и прислушивался. Теперь не было слышно ни звука. Тайни с Эки внизу под ним совершенно затихли, ожидая, когда он спустится. Он еще раз подумал, что, наверное, свалял дурака, рискнув всем. Но если бы им нечего было скрывать, почему они не попытались позвать полицию? Он оставил их одних, им нечего было бояться, пока он наверху, но что-то, однако, держало их в доме, точно так же как что-то тянуло его к той комнате на втором этаже.

Это чувство повело его обратно. Ему даже стало радостно, когда, закрыв за собой дверь, он снова оказался в маленьком стесненном пространстве между большой кроватью и стеной. Сердце у него перестало ныть. Он снова был в состоянии думать. Он начал методически, дюйм за дюймом, осматривать комнату, даже сдвинул радиоприемник на умывальнике. Послышался скрип лестницы, и, приложившись ухом к двери, он слушал, как кто-то — вероятно, Эки — медленно, с неуклюжей осторожностью поднимается со ступеньки на ступеньку, пересекает лестничную площадку, останавливается, наверное, под дверью и тоже слушает. Невозможно было поверить, что этим старикам нечего бояться. Рейвен шел вдоль стен, протискиваясь между ними и кроватью, ощупывая пальцами блестящую цветастую бумагу: он уже слышал о том, что углубления в стенах иногда заклеивают обоями. Дойдя до камина, он отодвинул медную решетку.

Внутри камина каким-то образом держалось тело женщины, ноги ее опирались на решетку, а голова была скрыта в дымоходе. Первое, о чем он подумал, это о мести: «Если это та девушка, если она мертва, я пристрелю их обоих, и пристрелю так, что они будут долго мучиться и подохнут медленной смертью». Он опустился на колени, чтобы высвободить тело.

Руки и ноги ее были связаны веревкой, изо рта торчал кляп — старая хлопчатобумажная куртка, глаза закрыты. Прежде всего он вытащил кляп. Он не мог определить, жива она или мертва, и прикрикнул на нее:

— Да очнись ты, дура, очнись. — Он склонился над ней и сказал умоляюще: — Очнись.

Он боялся оставить ее, а в кувшине не было воды, и он не мог ничего поделать. Перерезав веревки, он уселся на полу рядом с ней, не спуская глаз с двери. Одна его рука сжимала пистолет, другая лежала у нее на груди. Почувствовав ее дыхание у себя под рукой, он словно ожил.

Она не соображала, где она и что с ней:

— Солнце! Глаза режет.

Никакого солнца в комнате не было. И скоро станет совсем темно. «Долго же они ее там продержали», — подумал он, прикрыв ей глаза ладонью, чтобы защитить их от тусклого предвечернего зимнего света.

— Сейчас я усну, — проговорила она усталым голосом. — Здесь так легко дышать.

— Нет-нет, — сказал Рейвен. — Нам надо выбираться отсюда. — Но он не был готов к тому, что она так вот просто согласится.

— Ну что ж. А куда?

— Ты не помнишь, кто я? — спросил он. — Мне некуда идти. Но тебя надо оставить где-нибудь в безопасном месте.

— Мне удалось кое-что узнать, — сказала она. Он подумал, что она говорит ему о смерти, в руках которой она побывала. Но, когда к ней полностью вернулся голос, она объяснила: — Я видела человека, о котором ты говорил! Чамли.

— Так ты меня узнала?! — воскликнул Рейвен.

Но она оставила его слова без ответа. Похоже, находясь там, в темноте, она все время повторяла то, что должна сказать, когда ее найдут, чтобы не терять времени.

— Я назвала наугад какую-то компанию, где он работает. Это напугало его. Он наверняка оттуда. Я забыла название. Мне надо вспомнить.

— Не волнуйся, — сказал Рейвен. — Ты молодчина. Еще вспомнишь... А ты смелая! Там ведь спятить можно... Господи Иисусе!

— Я все помнила, — сказала она. — Я слышала, как ты меня ищешь, а потом ты ушел, и я все забыла.

— Как ты думаешь, ты смогла бы сейчас идти?

— Конечно. Нам надо спешить.

— Куда?

— У меня был план. Я его вспомню. У меня было много времени, и я все обдумала.

— Ты что же, совсем не боялась?

— Я знала, что меня наверняка найдут. Я торопилась. У нас мало времени. Я все думала о войне.

— Ты смелая, — с восхищением повторил он.

Она принялась разминать затекшие руки и ноги. Двигалась она размеренно и методично, как автомат.

— Я много думала об этой войне. Я где-то читала — забыла где, — что на грудных детей нельзя надевать противогазы, потому что им не хватает воздуха. — Опершись рукой о его плечо, она встала на колени. — Там тоже было мало воздуха. Я поняла, что они должны чувствовать — эти дети. Я подумала, что мы должны предотвратить все это. Глупо, да? Только мы двое можем это сделать, больше никто. Ноги колет, будто я их отсидела. Значит, отек сходит. — Она попыталась встать, но это ей не удалось.

Рейвен наблюдал за ней.

— О чем ты еще думала?

— Я думала о тебе, — сказала она — Я жалела, что так вот ушла и бросила тебя.

— Я думал, ты пойдешь в полицию.

— Этого я бы ни за что не сделала. — На этот раз, опираясь на его плечо, она смогла подняться. — Я на твоей стороне.

— Нам надо выбираться отсюда, — торопил ее Рейвен. — Ты сможешь идти?

— Да.

— Тогда отпусти меня. За дверью кто-то есть.

Он стал у двери с пистолетом в руке и прислушался. У тех двоих было достаточно времени, гораздо больше, чем у него, чтобы подумать, что делать. Он рывком распахнул дверь. На лестничной площадке было почти темно. И никого не видно. «Старый козел затаился под стенкой и хочет оглушить меня кочергой. Надо бегом», — решил Рейвен и тут же споткнулся о веревку, натянутую у двери. Он упал на колени и выронил на пол пистолет. Он не успел вскочить, как Эки ударил его в правое плечо. Это ошеломило его, он не успел двинуться с места, только успел подумать: «Теперь по башке врежет. А я совсем обалдел — не подумал про веревку!» — и тут он услышал голос Энн:

— Брось кочергу!

Он с трудом встал на ноги. Девушка успела схватить выроненный пистолет и навести его на Эки.

— Молодчина! — с удивлением сказал он.

Снизу донесся голос старухи:

— Эки, где ты там?

— Дай мне пистолет, — сказал Рейвен. — Спускайся по лестнице, эта старая карга тебе ничего не сделает. — Он пятился за ней, держа Эки под прицелом, но старики уже выдохлись. — Пусть бы только шевельнулся, всадил бы в него пулю, — сказал он с сожалением.

— Лично я бы об этом не пожалела, — сказала Энн. — Я бы и сама это сделала.

— Ты молодчина, — повторил он. Он едва не забыл о детективах, которых видел на улице, но, уже взявшись за ручку двери, вспомнил: — Возможно, мне придется смываться, если на улице полиция. — Он почти не раздумывал, стоит ли ей довериться: — Я нашел пристанище на ночь. На товарном складе. Какой-то сарай, никто им не пользуется. Я буду ждать сегодня вечером у стены ярдах в пятидесяти от станции. — Он открыл дверь. На улице не было ни души. Они вышли вместе и пошли посередине дороги в пустые сумерки.

— Ты видел мужчину в подъезде напротив? — спросила Энн.

— Да, — ответил Рейвен, — видел.

— Я подумала, что... Да нет, вряд ли...

— В конце улицы был еще один. Это полиция, как пить дать, только они не знали, что это я. Они бы наверняка попытались схватить меня, если бы знали.

— А ты бы стрелял?

— Стрелял бы, куда денешься. Только они не знали что это я. — Он хрипло засмеялся. — Обставил я их что надо.

В городе за железнодорожным вокзалом зажглись огни, но там, где они сейчас шли, были только серые сумерки да слышалось пыхтенье маневрового паровоза.

— Не могу больше, — сказала Энн. — Прости. Наверно, я все же немного ослабела.

— Теперь уже близко, — сказал Рейвен. — Там доска оторвана. Сегодня утром я там все устроил. Даже мешки приволок — целую кучу мешков. Устроимся как дома, — добавил он.

— Как дома?

Он не ответил. Пробираясь ощупью вдоль закопченной стены товарного склада, он вспомнил кухню в подвальном этаже и то, что с детства врезалось ему в память, — мать лежит на столе и истекает кровью. Она даже не подумала о том, чтобы закрыть дверь — настолько ей было на него наплевать. Да, он делал много мерзостей в своей жизни, но ни одна из них не могла сравниться с той, которую сотворила тогда его мать. Впрочем, все впереди. Настанет время — и он переживет нечто подобное тому, что он пережил в детстве, и, когда кто-нибудь заведет разговор о ранах, крови и смерти, ему тоже будет о чем вспомнить.

— Неуютно, голо... Нет, домом это не назовешь, — сказала Энн.

— Ты не бойся, — сказал Рейвен. — Я тебя держать не стану. Ты только расскажешь мне толком, что этот Чамли с тобой сделал, — а потом иди, куда хочешь.

— Все, дальше я и за миллион не пойду. Я шагу не могу ступить.

Ему пришлось взять ее под мышки и прислонить спиной к просмоленным доскам. Он попытался подбодрить ее. Сейчас он, казалось, обладал неистощимым запасом воли.

— Ну, еще немного. Мы почти дошли.

Поддерживая ее из последних сил, он старался увидеть в сумерках ее лицо. От холода он весь дрожал.

— В сарае ты сможешь отдохнуть. Там у меня куча мешков.

Он был похож на человека, с гордостью описывающего свой дом, который он купил на свои собственные деньги или построил — камень за камнем — своими руками.