Три часа подряд Мегрэ испытывал неприятное ощущение, как будто он блуждает по своего рода «ничейной земле», между сном и явью. Может быть, просто нервы у него были взвинчены. До Лиона и даже дальше, пожалуй до Монтелимара, поезд катил сквозь завесы тумана. Женщина с лохматой собачонкой, сидевшая напротив Мегрэ, не сходила с места, и не было ни одного свободного купе.

Мегрэ никак не мог найти удобное положение. Да и в вагоне было ужасно жарко. А стоило опустить окно, врывался холод. Наконец Мегрэ направился в вагон–ресторан и для подкрепления сил перепробовал все напитки, какие имелись в буфете: пил сначала кофе, потом коньяк, потом пиво.

Около одиннадцати часов утра, совсем раскиснув, Мегрэ решил, что, может быть, ему станет лучше, если он поест, и заказал себе яичницу с ветчиной, но и еда не шла ему в горло.

Словом, сказывалась бессонная ночь, проведенная к тому же в душном вагоне. Он измучился. Когда проехали Марсель, он задремал в своем углу, и, услышав наконец возглас проводника: «Канны!» — вскочил, озираясь с тупым удивлением.

Повсюду мимозы, солнце сверкает, как в день Четырнадцатого июля. Мимозы на паровозах, на вагонах, на чугунных столбах, поддерживающих навес над перроном! Кишит толпа пассажиров, одетых в светлые костюмы, мужчины в белых брюках…

Из подошедшей автомотрисы повыскакивали десятки таких белобрючников в форменных фуражках и с медными духовыми инструментами под мышкой. Выйдя из вокзала, Мегрэ натолкнулся на другой оркестр, уже оглашавший воздух вибрирующими нотами.

Оргия света, звуков, красок. Повсюду знамена, флаги, вымпелы, а главное, повсюду золотистые мимозы, разливавшие сладкий запах, которым пропитан был весь город.

— Простите, сержант, — спросил Мегрэ у полицейского, тоже имевшего праздничный вид, — что тут происходит, скажите, пожалуйста?

На него глядели с таким удивлением, будто он упал с луны.

— Да как же! Нынче у нас праздник. Карнавальное шествие.

Колесницы, убранные цветами. По мостовой проходили все новые оркестры, направляясь к морю, иногда мелькавшему в просвете улицы, манившему к себе нежной голубизной.

Мегрэ долго вспоминалась потом девчушка, одетая в костюм Пьеретты. Мать тащила ее за ручонку, торопясь, вероятно, занять хорошее место на набережной, чтобы всласть полюбоваться карнавальным шествием. В этом не было бы ничего особенного, не будь на девочке ужасающей маски с длинным носом, красными скулами и длинными, свисавшими, как у китайцев, усами. Ее маленькие пухлые ножонки семенили быстро–быстро.

Мегрэ не пришлось спрашивать дорогу. Как только он вышел по тихой улице на набережную Круазет, ему бросилась в глаза вывеска «Кафе артистов», а дальше над дверью — «Отель». Мегрэ сразу понял, что это за отель.

Он вошел. Четверо посетителей в черных строгих костюмах, в белых крахмальных манишках и в жестких, словно железных, галстуках играли в белот, дожидаясь часа, когда им полагалось приступить к обязанностям крупье в казино.

У окна раскрашенная девица ела сосиски с тушеной капустой. Официант вытирал столы. За стойкой какой–то молодой человек, должно быть, хозяин кафе, читал газету. А снаружи — и вблизи и вдали — ветер разносил звуки медных труб и казалось, отдававшую запахом мимозы пыль, поднятую ногами толпившихся на улицах людей, перекличку голосов и гудки автомобилей…

— Кружку пива! — буркнул Мегрэ, освобождаясь наконец от своего тяжелого пальто.

Ему было почти неловко, что он одет во все черное, как крупье. Как только Мегрэ вошел, он обменялся с хозяином пристальным взглядом.

— Скажите, пожалуйста, мсье Жан…

Сразу видно было, что мсье Жан подумал: «Наверняка шпик».

— Вы давно держите это кафе?

— Скоро уже три года… Почему вы спрашиваете?

— А до этого где были?

— Если вас это интересует, могу сказать: служил барменом в «Кафе мира» в Монте–Карло.

В каких–нибудь ста метрах отсюда начиналась Круазет, и на ней высились большие отели «Карлтон», «Мирамар», «Мартине» и другие…

Ясно было, что «Кафе артистов» представляло собой задворки этой элегантной жизни. Впрочем, вся улица была задворками — на ней разместились красильни, химическая чистка, парикмахерские, бистро для шоферов, всевозможные мелкие мастерские, ютившиеся в тени роскошных отелей.

— Ваше кафе, вероятно, открыто всю ночь?..

— Да, всю ночь.

Конечно, его клиентуру составляли не курортники, а служащие казино и гостиниц, герлс из мюзик–холла, платные партнерши из дансингов, рассыльные, зазывалы, всякого рода посредники, сутенеры, жучки, торговавшие сведениями о фаворитах ипподромов или рекламировавшие ночные кабаки…

— Я вам еще нужен? — довольно сухо спросил хозяин.

— Не можете ли вы сказать, где мне найти некую Жижи…

— Жижи? Не знаю такой…

Женщина, поглощавшая сосиски с тушеной капустой, наблюдала за Мегрэ и хозяином, глядя на них усталыми глазами. Крупье встали из–за столика, так как было уже около трех часов дня.

— Скажите–ка, мсье Жан… У вас никогда не было неприятностей из–за лотерейных автоматов или чего–нибудь в этом роде?

— А вам какое дело?

— Я спрашиваю это потому, что если за вами уже имеются грешки, то дело может обернуться для вас плохо… Шарлотта — славная женщина… Она телефонирует своим приятелям, просит оказать ей услугу, но забывает уточнить, в чем тут суть… А когда человек держит коммерческое заведение, как вы, например, и у него уже были в прошлом небольшие неприятности, он обычно не стремится влипнуть в мокрое дело… Ну, хорошо. Я могу сейчас позвонить по телефону в полицию нравов, и, думаю, там мне без особого труда укажут, где найти Жижи… У вас есть жетончики для телефона–автомата?

Он встал и направился к телефонной кабинке.

— Простите! Что вы сказали? Мокрое дело? Это верно?

— Даю слово. Речь идет об убийстве. Если уж комиссар особого отдела специально приезжает из Парижа, надо полагать, что…

— Минуточку, господин комиссар… Вам обязательно нужно видеть Жижи?

— Я проехал для этого больше тысячи километров…

— Ну пойдемте. Только предупреждаю вас, толку вы от нее не добьетесь… Вы ее знаете? Два дня из трех она в бесчувствии. Я хочу сказать, что когда она раздобудет свое зелье… Ну, понимаете? А как раз вчера…

— Ну да, вчера, совершенно случайно, после телефонного звонка Шарлотты, она добыла это зелье, верно? Где она?

— Пожалуйте сюда… Она снимает где–то в городе комнату, но нынче ночью не в силах была стоять на ногах…

Одна из дверей «Кафе артистов» вела на лестницу «Отеля». Хозяин провел Мегрэ на антресоли. Постучался.

— К тебе пришли, Жижи! — крикнул он. Подождал, пока Мегрэ уже закрыл за собой дверь, а тогда, пожав плечами, вернулся к себе за стойку и, несколько встревоженный, взялся опять за газету.

Сквозь задернутые оконные занавеси просвечивало только радужное пятно. В комнате был беспорядок. На железной кровати лежала в одежде растрепанная женщина, уткнувшись лицом в подушку. Спросила сонным голосом: — Кто там?

Потом выглянул один глаз, очень мрачный.

— …ты уже пришел?..

Запавшие ноздри. Желтое лицо. Женщина была худа, угловата, черна как галка.

— Который час? Что не раздеваешься?

Она приподнялась на локте, выпила глоток воды, посмотрела на Мегрэ, стараясь прийти в себя, и, видя, что он чинно сидит на стуле у ее изголовья, спросила:

— Ты доктор?

— Что вам нынче ночью сказал мсье Жан?

— Жан?.. Замечательный парень… Он мне дал… Но вам–то что до этого?

— Он тебе дал кокаину, я знаю… Лежи, не вставай… И он говорил с тобой о Мими и о Проспере.

По–прежнему на улице гремели медные трубы, то ближе, то дальше, по–прежнему воздух пропитан был приторным благоуханием мимоз, словно никаких других запахов не существовало на свете.

— Проспер хороший…

Она говорила как во сне, с какими–то детскими интонациями. Потом вдруг жмурилась, морщила лоб, словно от внезапной острой боли. Язык у нее заплетался.

— А у тебя есть немножко? Дай!..

Ей вновь хотелось наркотика. У Мегрэ было неприятное чувство, что он вырывает секрет у больной, лежащей в бреду.

— Ты очень любила Проспера, верно?

— Он не такой, как другие… Очень уж добрый… А что за женушка ему попалась? Мими!.. Да так всегда бывает… Ты его знал?

Ну, еще одно усилие! В конце концов ведь это его обязанность.

— Когда он служил в «Мирамаре», верно?.. А вы трое танцевали в «Прекрасной звезде» — Мими, Шарлотта и ты…

Она строго произнесла:

— Не говори плохо про Шарлотту. Она славная… Влюбилась по уши в Проспера… Если б он меня послушался…

— Я думаю, вы встречались в «Кафе артистов», когда бывали свободны… Проспер был любовником Мими.

— Уж как он влюблен был!.. Даже поглупел… Бедняга Проспер… А потом, когда она…

И вдруг Жижи приподнялась на постели и спросила недоверчиво:

— А вы вправду ему друг? Просперу?

— Когда у нее родился ребенок, да?

— Кто вам про это сказал? Она только мне одной написала. Да и не так все началось…

Она прислушалась к музыке, опять приблизившейся к дому.

— Что это такое?

— Ничего…

На Круазет выехали разукрашенные цветами колесницы, пушечный выстрел возвестил о начале карнавального шествия. Сверкающее солнце, гладкое море, моторные лодки, чертившие круги на воде, и маленькие грациозно наклонявшиеся яхточки…

— А у тебя, может, все–таки есть немножко?.. Поди попроси у Жана.

— Значит, Мими сперва уехала с американцем?

— Это тебе Проспер рассказал?.. Дай мне еще стаканчик воды, будь такой добренький… Этот самый янки встретил ее в «Прекрасной звезде» и влюбился в нее… Увез ее в Довиль, а потом в Биариц… Надо правду сказать, Мими умела за дело взяться… Не то что мы, дурочки… Шарлотта где теперь? Все еще в «Пеликане»?.. А вот я совсем развалина…

И она презрительно засмеялась, обнажив испорченные зубы.

— Как–то раз Мими написала мне, что у нее будет ребенок и она, мол, уверила своего американца, будто младенец от него… Как его звали–то, американца? Освальд. А потом еще одно письмо прислала, что едва не погорела: родился мальчишка, рыжий–рыжий… Понимаешь?.. Я не хотела, чтобы Просперу сказали…

Может быть, подействовали два стакана воды, которые она выпила. Она спустила с постели ноги, длинные тощие ноги, вряд ли привлекавшие взгляды мужчин. Когда она поднялась, стало видно, что она высокая и худая, как скелет. Сколько часов приходилось ей вышагивать в темноте по тротуару или сидеть в пивной за столиком, чтобы залучить клиента…

Взгляд ее прояснился. Она пристально посмотрела на Мегрэ.

— Ты из полиции, а?

И лицо ее исказилось от злобы. Однако в голове все еще стоял туман, и она делала усилия, чтобы рассеять его.

— Постой… Что мне Жан говорил?.. Да ты как сюда попал? Кто тебя привел? Жан не велел мне ни с кем разговаривать… Я ему слово дала. Признавайся… Признавайся, ты из полиции? А я… Да какое полиции дело, что Проспер и Мими…

И вдруг разразилась истерика, ужасная, неистовая.

— Мерзавец!.. Сволочь!.. Воспользовался тем, что я не в себе была.

Она отворила дверь, слышнее стал шум, доносившийся с улицы.

— Убирайся… Сейчас же убирайся… а не то я тебя… я…

Она была смешной и жалкой. Швырнула в Мегрэ кувшин с водой, чуть не угодила ему по ногам, и пока он спускался с лестницы, кричала ему вслед грубые ругательства.

В кафе посетителей не было. Еще не настал час.

— Ну как? — спросил из–за стойки мсье Жан. Мегрэ надел пальто и котелок, оставил мелочь для официанта.

— Узнали вы от нее то, что хотели? На лестнице, которая вела в номера, послышался голос:

— Жан!.. Жан!.. Иди сюда. Я тебе кое–что скажу…

Дверь в кафе приотворилась, и из нее выглянула жалкая, растрепанная Жижи, без башмаков, в спустившихся чулках.

Мегрэ счел за благо удалиться.

На Круазет люди, глядя на черное пальто и котелок Мегрэ, вероятно, принимали его за провинциала, впервые приехавшего на Лазурный берег полюбоваться карнавалом. Маски толкали его. Он с трудом вырывался от весельчаков, тянувших его за собой в фарандолу. На песчаном пляже несколько курортников, равнодушных к празднику, принимали солнечные ванны, почти голые, уже загорелые, и смазывали тело оливковым маслом, чтобы загореть еще больше.

Вот и отель «Мирамар», выкрашенный в желтый цвет, массивная громада с двумя–тремя сотнями окон, с величественным швейцаром, с целым парком автомобилей и армией рассыльных. Мегрэ думал было зайти туда. Да нет, к чему? Ведь он уже выпытал все, что ему надо было узнать. А пить очень хотелось, хотя он много пил в тот день. Он вошел в бар.

— Есть у вас железнодорожное расписание?

— На Париж? В двадцать часов сорок минут отходит скорый, вагоны трех классов…

Мегрэ выпил еще кружку пива. Надо было ждать несколько часов. Он не знал, куда себя девать. Должно быть, у него осталось отвратительное воспоминание об этих часах, проведенных в Каннах в праздничной атмосфере карнавала.

Он старался представить себе то, что было здесь не так давно, и минутами это прошлое становилось для него таким реальным, что он буквально видел перед собой Проспера, его рябое лицо, рыжие волосы, добрые выпуклые глаза; видел, как он выходит из «Мирамара» по черной лестнице и бежит в «Кафе артистов».

Три женщины, которые в те времена были на шесть лет моложе, сидели за столиком в этой пивной — завтракали или обедали. Проспер был ужасно некрасив. Он это знал. И все же он страстно любил Мими, самую молодую и самую хорошенькую из трех подруг.

Вначале они, наверное, прыскали от смеха, замечая его пламенные взгляды.

— Напрасно ты, Мими, смеешься над ним, — должно быть, говорила Шарлотта. — Он славный малый. Кто знает, что может случиться…

Вечером все трое выступали в «Прекрасной звезде». Проспер там не появлялся. Там ему было не место. Но на рассвете он опять бежал в кафе, и тогда они вчетвером ели луковый суп…

— Вот если б меня так любил мужчина!.. Шарлотту, наверно, трогала эта страстная и смиренная любовь. Жижи тогда еще не нюхала кокаина.

— Не расстраивайтесь, Проспер… Она только делает вид, будто смеется над вами, а в глубине души…

Проспер стал любовником Мими! Может быть, они и поселились бы вместе. Проспер истратил на подарки почти все свои сбережения. Все было хорошо, пока проезжий американец…

Интересно, говорила ли потом Шарлотта Просперу Донжу, что ребенок–то наверняка от него?

Шарлотта славная женщина. Знала, что Проспер ее не любит, что он по–прежнему без ума от Мими, и все–таки была ему заботливой подругой, поселившись с ним в небольшом домишке за мостом Сен–Клу.

А Жижи скатывалась все ниже.

— Цветочки! Купите цветочков! Не желаете ли послать букет своей подружке?..

В голосе цветочницы звучала насмешка, так как Мегрэ отнюдь не был похож на человека, у которого есть подружка. Однако ж он послал в Париж своей жене корзину мимоз.

До отхода поезда оставалось еще полчаса, и вдруг по какой–то интуиции он заказал телефонный разговор с Парижем. Это было в маленьком баре около вокзала. У музыкантов духовых оркестров брюки теперь запылились. Целыми вагонами они уезжали домой в соседние городки, и в воздухе чувствовалась усталость после весело проведенного праздника.

— Алло! Это вы, патрон?.. Вы все еще в Каннах?

По голосу было ясно, что Люка взволнован.

— A y нас новости… Следователь просто в ярости… Сейчас справлялся по телефону, что вы делаете… Алло! Тут кое–что обнаружили недавно, еще часа не прошло… Сообщил по телефону Торанс, он дежурил тогда в «Мажестике».

Стоя неподвижно в тесной кабинке, Мегрэ слушал, отвечая время от времени глухим ворчанием. Через окошечко кабины виден был бар, залитый лучами заходящего солнца; за столиками подкреплялись музыканты в белых полотняных брюках, в фуражках с серебряным галуном. Порой кто–нибудь в шутку протяжно трубил на своем геликоне или тромбоне, а в бокалах тускло поблескивала опаловыми переливами анисовая.

— Хорошо!.. Буду там завтра утром… Нет! Очевидно… Ну что же, если следователь настаивает, пусть его арестуют…

То, о чем докладывал Люка, можно сказать, произошло только что. И опять в подвалах «Мажестика». В дансинге уже пили чай и танцевали под музыку, проникавшую через все перегородки… Проспер Донж казался большой золотой рыбой в аквариуме… Жан Рамюэль сидел у себя в будке желтый, как лимон…

По словам Люка (следствие еще не началось), по коридорам подвала прошел ночной швейцар без ливреи, в обычном своем костюме. Зачем он приходил — никто не знает. Никто на него не обратил внимания. У каждого своих дел достаточно, нечего любопытствовать.

Ночного швейцара звали Жюстен Кольбеф. Это был низенький, спокойный человек, серенький, незаметный, дежуривший по ночам в холле. Он сидел в одиночестве. Не читал. Не разговаривал — говорить было не с кем, и все–таки не поддавался сну. Долгие часы сидел на стуле, устремив взгляд в одну точку. Жена его служила консьержкой в новом доме в Нейи.

Зачем же Кольбеф явился в половине пятого?

Танцор Зебио прошел в раздевальню переодеться, надеть смокинг. Кругом сновали люди. Несколько раз Рамюэль выходил из своей клетки.

В пять часов Проспер Донж тоже направился в раздевальню. Сменил там белую куртку на пиджак, надел пальто, взял свой велосипед.

А через несколько минут в раздевальню вошел рассыльный. Он заметил, что дверца шкафа № 89 приоткрыта. Через минуту все сбежались в раздевальню, услышав его вопли.

В шкафу обнаружили грузно осевшее тело ночного швейцара, одетого в серое пальто. Рядом лежала его фетровая шляпа.

Жюстен Кольбеф был удушен, так же как и миссис Кларк. Тело еще было теплое.

Тем временем Проспер Донж спокойно ехал на велосипеде через Булонский лес, потом по мосту Сен–Клу; остановившись у крутого подъема, слез с велосипеда и, ведя его за руль, двинулся пешком к своему домику.

— Рюмку анисовой! — заказал Мегрэ, видя только этот напиток на стойке.

Потом он сел в поезд, чувствуя, что голова у него стала тяжелой, как это случалось в детстве, когда он долго гулял в знойный день на самом солнцепеке.