Повелитель дон Родриго,

Чтобы трон прославить свой,

Объявил турнир в Толедо[478].

Небывалый будет бой:

Ровно шесть десятков тысяч

Славных рыцарских знамен.

Но когда турнир великий

Открывать собрался он,

Появились горожане,

У его склонились ног:

В древнем доме Геркулеса[479]

Просят снять с дверей замок.

Рьяно взялся он за дело,

Как владыки всех времен,

Сбить замки и все засовы

Повелел немедля он.

В дом входя, он думал: клады

Геркулес оставил в нем,

Оказалось — в доме пусто,

Не хранил сокровищ дом.

Только надпись увидали:

«Встретишься, король, с бедой!

Кто проникнет в это зданье,

Тот погубит край родной».

Был еще сундук богатый

Вынут из одной стены.

Стяги в нем. На каждом стяге

Были изображены

Сотни мавров — как живые,

Их мечи обнажены,

Кони быстрые ретивы,

Лики всадников страшны.

Арбалеты, катапульты —

Устрашающий поток.

Дон Родриго отвернулся,

Больше он смотреть не мог.

Тут с небес орел спустился,

И сгорел немедля дом.

Армию король направил

В Африку прямым путем.

Графу дону Хулиану

Поручил команду он.

Но во время переправы

В море граф понес урон.

Двести кораблей погибло,

Сто гребных галер, и вот

Спасся граф с остатком войска.

Так закончился поход.

Чистой влагою хрустальной,

Родникового водою

Мыла волосы Ла Кава —

Это чудо золотое.

Оттеняет мрамор шеи

Нежных прядей позолота,

Взор притягивают к шее

Эти пряди, как тенета.

На воду, на отраженье

Смотрит девушка влюбленно

И боится стать несчастной,

Как Нарцисс во время оно.

На нее глядел Родриго,

Стоя в заросли зеленой.

Был Родриго околдован

И промолвил, восхищенный:

«Что там Троя! Что Елена

Рядом с этой красотою,

Всю Испанию, пожалуй,

Я бы сжег в огне, как Трою».

С приближенными своими,

Шаловлива и лукава,

Из дверей дворцовой башни

Выходила в сад Ла Кава.

Девушки в кружок уселись

На траве зеленой сада,

Под ветвями пышных миртов,

Под листвою винограда.

С ними в круг Ла Кава села,

Ей на ум пришла забава:

Лентою стопы обмерить

Повелела всем Ла Кава.

Все измерили. Последней

Измерять Ла Кава стала.

Оказалось: меньше ножки

И прекрасней не бывало.

Но откуда знать Ла Каве,

Что судьбе жестокой надо?

Увидал Родриго деву,

Отвести не в силах взгляда.

Задрожал Родриго. Случай

Выпустил на волю пламя,

Короля любовь объяла,

Широко взмахнув крылами.

Во дворец ушли девицы,

Опустела вдруг поляна.

Был пленен король Родриго

Самой нежной и желанной.

Он призвал ее назавтра

В свой покой и молвил: «Право,

Мне сегодня жизнь постыла,

О прекрасная Ла Кава!

Если ты мне дашь спасенье,

Ждет тебя тогда награда,

Я готов принесть корону

На алтарь твой, если надо»,

Говорят, она сердилась,

Королю не отвечала,

Но потом обрел Родриго

Все, о чем просил сначала.

Сорван был цветок прекрасный.

Что раскаянье! Немало

Из-за прихоти Родриго

Вся страна потом страдала.

Нынче спорят, кто виновней

И кого судить по праву:

Женщины винят Родриго,

А мужчины все — Ла Каву.

Говорят, влюблен Родриго,

Ходит грустный, замечали.

Лишь Ла Каве он поведал,

В чем секрет его печали.

На красавицу глядел он

Восхищенными очами,

Руки белые он славил

Восхищенными речами.

«Ты пойми меня, поверь мне,

Я души в тебе не чаю,

Быть хочу твоим до гроба,

Сердце я тебе вручаю».

Хоть Родриго честью клялся,

Нe поверила Ла Кава,

То смеялась, то винилась,

То упрямилась лукаво.

Этот смех притворный слыша,

Стал король еще печальней.

После трапезы полдневной

Скрылся он в опочивальне,

А пажа послал за Кавой,

И послушная девица,

О беде не помышляя,

Не замедлила явиться.

Лишь узрел король Ла Каву,

Обнял он ее мгновенно,

Дал ей сотню обещаний,

О любви моля смиренно,

Но не верила Ла Кава

Обещаниям и лести,

И тогда Родриго силой

Взял ее, забыв о чести.

В свой покой ушла Ла Кава,

Обеспамятев от горя,

Как ей быть? Кому поведать

О несчастье и позоре?

Что ни день, она рыдала,

Красота ее увяла,

И одна ее подруга

Слезы Кавы увидала.

И рыдающей Ла Каве

Вот что дама та сказала:

«Я теперь, Ла Кава, вижу,—

Ты не веришь мне — иначе

Ты бы честно мне призналась,

Отчего исходишь в плаче».

И несчастная Ла Кава,

Хоть противилась вначале,

Все подруге рассказала,

Излила свои печали

И сказала, что об этом

Помолчать бы не мешало.

Но совет дала ей дама,

Вот что ей она сказала:

«Напиши отцу всю правду,

Обо всем поведай прямо».

Все исполнила Ла Кава,

Что советовала дама.

Отдала гонцу посланье,

И, покорствуя приказу,

На корабль он сел в Тарифе[480]

И в Сеуту отбыл сразу,

Там вручил посланье графу,

Гордому отцу Ла Кавы.

Мать ее, узнав о горе,

Зарыдала: «Боже правый!»

Граф жену свою утешил,

Дал графине обещанье,

Что сочтется он с Родриго

За позор и поруганье.

Слезы градом льет на землю,

В воздух стоны исторгая,

Нет, не зря, не без причины

На сердце печаль такая

У Ла Кавы горемычной:

Вся страна поет ей славу,

По красе считают первой

И по горестям Ла Каву.

От любви — ее печали,

От презрения — страданья.

Охлаждение Родриго

Тяжелее поруганья.

«Ради прихоти минутной

Ты замыслил шаг коварный,

Честь, достоинство Ла Кавы

Ты попрал, неблагодарный.

Нет, из-за самой потери

Я б не стала убиваться,

Горько мне, что за бесчестье

Не могу я расквитаться.

За обман я мстить не в силах,

Спор с тобой веду напрасно:

Ты презрел меня, ославил,

А была я так прекрасна.

Да, к речам твоим коварным

Я была глуха когда-то,

Ибо им не доверяла,

Знала, что придет расплата.

Разве я могла представить.

Что увенчанный короной

Припадет с мольбой смиренной,

Словно юноша влюбленный.

О своей твердишь ты мести,

Но и в этом правды мало,

Ибо кровь моя причиной

Славного отпора стала».

Говорит сеньор Тарифы;

«О, позор моим сединам.

Отомщу я, оскорбленный

Королем и господином».

Старец рвет власы седые,

Стонет в исступленье диком

И серебряные нити

По ветру пускает с криком.

Благородный лик изранен,

И видны на этом лике

Два источника. Струится

Горести поток великий.

В гневе граф не видит неба,

Руки вскинул к звездным высям.

Там его беды свидетель,

От кого мы все зависим.

«О судьба, о жалкий жребий,

Ты в холодном безразличье

Так безжалостно караешь

Благородство и величье.

О король наш безрассудный,

Ты расплаты не предвидел,

Красотою ослепленный,

Ты меня и дочь обидел.

Даст бог, сил во мне достанет,

Отплачу я, не взыщи ты.

Я взываю к правосудью,

У небес молю защиты.

Люди, вы меня за эти

Речи строго но судите.

Если сам король предатель,

Что взять с подданных, скажите.

Боже правый! Превратится

Вся Испания в руины,

Потому что нечестивец

Оскорбил мой род старинный.

Невиновные заплатят

За неистовства владыки.

Если сам король бесчестен,

Ждет страну позор великий.

Прикрываясь божьей волей,

Деспоты жестокой каре

Предают людей невинных,

Словно Сулла или Марий.[481]

Видит бог, когда бы мог я,

Я б не стал вредить отчизне,

Лишь тирану отомстил бы,

Не губил бы столько жизней.

Но иной мне выпал жребий:

Полонили сарацины

Мой удел, мою Тарифу,—

Всюду пламя и руины.

На несчастье иль на счастье

Грозная явилась сила.

Кость — в игре, а где та воля,

Чтоб ее остановила?

Слава богу! Наш властитель

Должен скоро расплатиться,

Скоро с честью и короной,

Скоро с жизнью он простится.

Так неужто же, безумцы,

Потакать ему должны мы?

Неужели злость и подлость

Тех, кто правит, несудимы?

Небо, небо, все ты взвесишь,

Всем воздашь ты за могилой,

Так взгляни на горе старца,

Пожалей его, помилуй».

Так дон Хулиан несчастный

Сетовал, читая строки

Горького письма Ла Кавы,

Чьи печали столь жестоки.

Войска короля Родриго

Позиций не удержали:

В восьмой решительной битве[482]

Дрогнули и побежали.

Король покидает лагерь

Один, без охраны и свиты,

И едет прочь поскорее,

Тягчайшим горем убитый.

Дороги не разбирая,

Плетется конь еле-еле,

Король опустил поводья

И едет вперед без цели.

Усталость, голод и жажда

Совсем его доконали,

Сломило его бесчестье —

Оправится он едва ли.

Покрытые кровью вражьей,

Багровыми стали латы,

В бою затупилась пика,

Зазубрился меч булатный,

И шлем от многих ударов,

Подобно скорлупке, лопнул,

И согнутое забрало

Вонзилось до кости лобной.

К холму подъехал Родриго,

Взошел на его вершину,

И взглядом, полным печали,

Окинул король равнину.

Еще никогда Родриго

Не знал такого урона —

Отряды его разбиты

И втоптаны в грязь знамена,

Прославленные штандарты

Постыдно лежат во прахе,

Храбрейшие полководцы

Бежали в позорном страхе;

Все поле покрыли трупы,

Окончился бой без славы,

Ручьи окрасились кровью,

И красными стали травы.

И, плача, сказал Родриго

Себе самому с укором:

«Вчера я носил корону,

Сегодня покрыт позором;[483]

Вчера владел городами.

Командовал войском огромным,

Сегодня без слуг остался.

Сегодня я стал бездомным.

В тот день и час посмеялась

Судьба надо мной жестоко,

Когда я на свет родился

И волею злого рока

Наследовал сан королевский.

Мне было дано так много.

Так мало теперь осталось!

Лишь смерти прошу у бога —

Не медли, приди скорее,

Свершится благое дело,

Когда мою грешную душу

Возьмешь из бренного тела!»

Оглянитесь, дон Родриго,

Где ваш край и ваша слава?

Всю Испанию сгубили

Ваша прихоть и Ла Кава.

Поглядите — ваши люди

Полегли в бою кровавом.

Нет, отчизна не виновна.

Может, кровь ее нужна вам?

О Испания!.. Погибла.

А виной всему — Ла Кава.

Где добытая веками

Наших гордых дедов слава?

Королевство, жизнь и душу

Вы внезапно потеряли,

Ваше кончилось блаженство,

Наши множатся печали.

Честь всегда от злобы гибнет,

Погибает жизнь и слава.

О, Испания погибла.

А виной всему — Ла Кава.

Несчастный король Родриго,

Лишившись всего, что имел,

Бежал в неприступные горы —

Такой ему выпал удел.

Один, без друзей и близких,

Он едет, тоской гоним,

И только горькое горе

Плетется следом за ним.

Все выше мрачные горы,

Тропинка крута и глуха,

Но вот он встречает стадо

И старого пастуха.

Промолвил король несчастный:

«Ты видишь беду мою,

Меня пожалей, дружище,

И путь укажи к жилью».

«Пустынны дикие горы,—

Пастух ему говорит,—

Здесь нет ни за́мка, ни дома,

Один только бедный скит.

Живет там старик столетний,

Отшельник, святой человек…»

«В скиту, — подумал Родриго,—

Окончу свой грешный век».

Король, завершив беседу,

Лишился последних сил,

И он попросил напиться,

И хлеба он попросил.

Пастух развязал котомку,

И все, что имел он сам —

Краюху хлеба и мясо,—

Пастух разделил пополам.

Но жилистым было мясо,

А хлеб — из темной муки,

И горько король заплакал

В порыве глухой тоски,

И вспомнил пиры былые,

И вспомнил былые дни…

И снял цепочку и перстень —

Ему не нужны они.

«Бесценные эти вещи

В подарок возьми от меня»,—

Сказал пастуху Родриго

И снова сел на коня.

Пастух указал дорогу,

Сказал, где надо свернуть,

И бывший король Родриго

Опять отправился в путь.

За горы скатилось солнце,

Последний отблеск пропал,

И скит он тогда увидел

Среди неприступных скал.

Навстречу вышел отшельник,

Вериги были на нем.

И молвил ему Родриго:

«Всесильным я был королем,

Свое королевство предал

Из-за проклятой любви,

Отец, я великий грешник,

И руки мои в крови.

Я богом прошу, отшельник,

Покаяться мне дозволь

И дай грехов отпущенье…»

Вот так говорил король.

Дрожа, ответил отшельник:

«Я исповедь слушать готов,

Но душу спасти не смею

И дать отпущенье грехов».

Пока они говорили,

Послышался божий глас:

«Тебе велю, исповедник,

Чтоб ты заблудшего спас.

Живым этот страшный грешник

Сойдет в могильную тьму

И примет там покаянье,

И все простится ему».

Король благодарный заплакал,

И богу воздал хвалу,

И сам безо всякого страха

В могилу лег, под скалу.

А страшная та могила

Была глубока и темна,

И змей с семью головами

Поднялся с черного дна.

«Молись за меня, отшельник,

Я знаю — близок конец».

Закрыв могилу плитою,

Молился святой отец.

Остался король Родриго

Со страшным змеем вдвоем.

«Что чувствуешь ты, несчастный,

На смертном ложе своем?»

«Грызет меня змей ужасный,—

Король говорит в ответ,—

Грызет мое бедное сердце —

Источник грехов и бед…»

Но вот над землей испанской

Поплыл колокольный звон:

Душа вознеслась на небо —

Покаявшийся прощен.

В те годы Альфонсо Чистый

Королевством Леона правил;

Хименой сестру его звали —

Красавицу из красавиц.

В Химену граф де Салданья

Влюбился — и не напрасно,

Поскольку инфанта тоже

Его полюбила страстно.

Было столько свиданий тайных,—

Молва их любви не касалась,—

Что инфанта прекрасная вскоре

Беременной оказалась.

Сын у нее родился —

Кровь с молоком, здоровый;

Она назвала Бернардо

Младенца с долей суровой;

Пеленала его, рыдая,

Причитала снова и снова:

«Зачем ты родился, сын мой,

От матери-горемыки?

Ты стал нам с отцом отрадой,

Но также бедой великой».

Узнав это, добрый король

Сослал в монастырь сестрицу,

А графа велел заточить

В башню Де-Луна — в темницу.

При дворе короля Альфонсо

Бернардо живет, не тужит,

Не ведая, что в темнице

Отца его цепи душат.

Это было известно многим,

Но связал их король запретом,

И никто не решался открыто

Заговорить об этом.

Две дамы умно и ловко

Осведомили Бернардо,

И кровь его закипела,

Когда он услышал правду.

Он метался в своих покоях,

И громко и горько рыдал он,

Оделся в глубокий траур

И пред королем предстал он.

Король, увидав его в черном,

Сказал ему слово такое:

«Бернардо, ты, может быть, хочешь,

Чтоб смерть явилась за мною?»

Сказал Бернардо: «Сеньор,

Не надо мне смерти вашей,

А больно мне, что отец мой

Томится в тюремной башне.

Молю вас, король мой добрый,

Свободу ему верните».

В ярость пришел Альфонсо

И молвил в сердцах: «Уйдите,

Уйдите отсюда, Бернардо,

Вам язык прикусить придется,

Иначе вам эта дерзость

Дорого обойдется.

А я вам клянусь: покуда

Мои не иссякли годы,

Ваш отец не увидит

И дня одного свободы».

«Король, на все ваша воля,

Я должен молчать и слушать,

Но знайте — вы злом отплатили

Тому, кто вам верно служит.

Господь смягчит ваше сердце,

Отца вы освободите;

Пока же он заперт в темнице,

В трауре буду ходить я».

В темнице дон Санчо Диас,

Владетельный граф де Салданья,

Омывает слезами стены,—

Безутешны его рыданья.

На сына своего Бернардо

Он сетует неизменно,

И на короля Альфонсо,

И сестру короля — Химену:

«О годах моего заключенья,

И долгих и невыносимых,

Всегда мне напоминают

Скорбные мои седины.

Когда я вошел в этот замок,

Борода едва пробивалась,

Теперь за мои прегрешенья

Она длинной и белой стала.

О, как ты беспечен, сын мой!

Ужель моя кровь в твоих жилах

Тебя не зовет на помощь

Тому, кто страдать не в силах?

Или общая с королевской

Кровь матери твоей гордой

В тебе говорит — и сам ты

В вину мою веришь твердо?!

Все вы трое — мои враги!

Горя, что ли, бедняге мало,

Что ему и плоть его плоти

Недругом тоже стала?

Я от стражи слыхал, что в битвах

Всех ты подвигами восхищаешь,

Но если не для отца,

Для кого ты их совершаешь?

Если ты мне помочь не хочешь,

Закованному безвинно,

Значит — или плохой отец я,

Иль имею плохого сына.

Прости — отводил я душу

Седой, одинокий, сирый;

Я плачу но-стариковски,

Ты ж молчишь, будто нет тебя в мире…»

Снаряжает король мавританский,

Властитель Мериды гордый,[485]

Большое войско — язычник

На север ведет свои орды.

На землях Альфонсо Чистого

Он стяги свои взвивает,

У стен городских Бенвенте

Он лагерь свой разбивает.

Узнав об этом, Альфонсо

Собрал своих воинов лучших,

Он вышел навстречу мавру,

И бой завязался тут же.

Кровопролитная битва

Долгой была и упорной,

И там, где Бернардо сражался,

Враг отступал позорно.

Но мавров было так много,

Что Альфонсо они окружили,

И если бы не Бернардо,

Они б его в плен захватили.

Однако Бернардо примчался

И на мавров ударил с тыла.

И сказал ему тут король,

Пусть просит себе награду,

И слово дал, и прибавил,

Что сдержать его будет рад он.

Попросил Бернардо свободу

Дать отцу, и король согласился;

И Бернардо еще исступленней

На мавров опять устремился.

Он их сокрушал, настигая,

Не зная пощады и дрожи;

Убит был король мавританский,

А лагерь его уничтожен.

Много мавров было убито,

И в плен было много взято;

Король возвратился с почетом,

А также с добычей богатой.

Пред Альфонсо Чистым Бернардо

Предстал, преклонив колена:

За отца своего родного

Короля он молит смиренно.

«О могучий король, — говорит он,—

Признаю я и подтверждаю:

Провинился отец пред тобою,

Твой законный гнев возбуждая.

Но, король справедливый, вспомни,

То был юноша пылкий и смелый,

А теперь в каземате мрачном

Голова его побелела.

Простить его время настало:

О грехе единственном память

Я смыл уже кровью своею,

А он — своими слезами.

На сына преступного графа

Ты смотришь, быть может, и косо,

Но ведь кровь сестры твоей тоже

В моих жилах течет, Альфонсо!

Если б ты мою службу, сеньор,—

А служил я тебе на совесть,—

Соразмерил с обидой давней,

То смягчил бы свою суровость.

Сдержи королевское слово,

Или, богом клянусь и честью,

Содрогнется твое королевство,

Моей потрясенное местью».

Король посылает письма

И шлет к Бернардо гонцов:

Велит ко двору явиться —

Король говорить с ним готов.

Бернардо ехать не хочет,

Он полон предчувствий дурных,

Он письма в огонь бросает,

Людей собирает своих.

Когда собрались они вместе,

Сказал он им напрямик:

«Четыреста вас, мои люди,

Которые хлеб мой едят:

Никогда вас не разлучали.

Теперь же вас разлучат.

Сто из вас останутся в Карпио,

Наш замок стеречь; все пути

Сто других бойцов перекроют,

Чтоб никто там не мог пройти;

А двести пойдут со мною,

Чтоб говорить с королем;

Если скажет он злое слово,

Мы бо́льшим ответим злом».

Он тотчас пустился в дорогу,

Был марш его быстрым столь,

Что вскоре отряд его прибыл

В то место, где был король.

Из двухсот человек половине

Он строгий приказ дает:

Стоять неусыпно на страже

У всех городских ворот;

А сам с другой половиной

В королевский дворец идет:

Пятьдесят в дверях оставляет,

Чтобы выход закрыть и вход;

Он тридцать на лестнице ставит —

Ни вниз не пускать, ни вверх!

А к королю — с Бернардо

Лишь двадцать идет человек.

В один из покоев он входит,

Король навстречу идет,

Он хочет к руке склониться,

Король руки не дает.

«Король, да хранит всевышний

Всех ваших близких и вас!

Зачем вы меня позвали,

Каким будет ваш приказ?

Или землю, что вы мне дали,

Вы хотите отнять сейчас?»

Король так сердит, что вначале

На него и не поднял глаз

И долго молчал, а после

Сказал ему без прикрас:

«Не к добру твой приход, изменник,

Ты сын дурного отца,

На время я дал тебе Карпио,

Ты же взял его навсегда!»

«Неправда, король мой, неправда,

Сказавший это — солгал;

Изменником не бывал я,

Изменников род наш не знал.

Вы вспомните об Энсинале,[486]

Вы вспомните день и час,

Когда чужеземные люди

Убить собирались вас.

Коня под вами убили,

Вас пешим увидел я.

Тогда изменник Бернардо

Вам дал своего коня

И копьем пробил вам дорогу,

От ударов щитом храня.

Двух братьев тогда убил я,

Сыновей отца моего,

Ни епископ, ни архиепископ

Не хотят мне простить того.

Вы сами мне Карпио дали.

Я у вас не просил его».

«Я тебе по собственной воле

Никогда ничего не дарил.

Хватайте его, кабальеро,

Он дерзок со мною был!»

Никто не шагнул к Бернардо,

Боясь его гнев навлечь.

Плащом обернувши руку,

Из ножен он выхватил меч.

«Сюда, ко мне, мои люди,

Кому мои земли даны!

Сегодня — тот день, когда мы

Отстоять свою честь должны».

Король, увидав такое,

Его успокоить решил:

«Дурные свои привычки,

Племянник, ты не забыл:

Ты верил, когда, бывало,

С тобой человек шутил.

Я дал тебе замок на время,

Теперь дарю навсегда

И даже готов поклясться,

Коль встретится в том нужда».

Бернардо, выслушав это,

Сказал королю опять:

«Никто мой собственный замок

Не может в подарок мне дать,

А если отнять кто захочет,

Я сумею его отстоять».

Короля его смелость смутила,

И сказал он, чтоб дело решить:

«Бернардо, владей своим замком,

И в мире мы будем жить!»

По берегам Арлансы

Бернардо дель Карпио мчится;

Покрыт чепраком пурпурным,

Летит его конь как птица;

Скачет с копьем Бернардо,

Вооружен до зубов он,

И жители Бургоса в страхе

Следят за бойцом суровым:

За оружие зря не берутся,

А если берутся — то к бою.

Увидел король: словно цапля,

Стелется конь над землею,

И сказал, к своим обращаясь:

«Видно рыцаря с первого взгляда!

Это — или Бернардо дель Карпио,

Или грозный Муса из Гранады[487]».

Пока они так говорили,

Бернардо вблизи показался;

Он коня своего осадил,

Но с копьем своим не расстался:

Положил его на плечо

И пред королем остался:

«Король, меня кличут бастардом

За то лишь, что сын я нежданный

Сестры твоей младшей и графа

Санчо Диаса де Салданья;

Говорят, что отец мой изменник,

А сестра твоя чести лишилась;

Лишь ты и твой двор их поносят,

Другие на то б не решились.

Кто б там ни был, такие слухи —

Бесстыдная ложь и низость:

Отец мой изменником не был,

И чести мать не лишилась;

Я зачат был ею, когда

Они уже поженились.

Приказал ты отца в темницу,

А мать в монастырь отправить,

Хочешь выдать страну французам,

Чтоб меня без наследства оставить.

Кастильцы умрут скорее,

Но не захотят смириться;

Леонцы и храбрые горцы,

И гордые астурийцы,

И сам король Сарагосы

Прийти мне на помощь готовы,

Чтоб на Францию ополчиться

И сразиться с ней в битве суровой.

Я с победой вернусь — это будет

Для всей Испании благом;

Не вернусь — за Испанию я

Умру под испанским стягом.

Ты мне клялся, ты дал мне слово,

Что отец мой на воле будет;

Или слово сдержи, или в поле

Пусть нас поединок рассудит».

С отборными астурийцами

В поход выступает Бернардо;

Леон покидает он, чтобы

Для Франции стать преградой.

Задумал Альфонсо Чистый

Французу отдать королевство,

Как будто бы нет в Леоне

Достойных такого наследства.

Куда ни глянь — землепашец

Из рук косу выпускает,

Садовый нож и мотыгу;

Пастух свой посох бросает.

Старики, прибодрясь, шагают,

Молодые — с воодушевленьем;

Опустели все города

И окрестные поселенья.

Все бегут навстречу Бернардо,

Провозглашая: «Свобода!»

На пограничной равнине

Перед началом похода

Делает смотр Бернардо

И так говорит народу:

«Я к вам обращаюсь, леонцы!

Кто считает себя благородным,

От того и не ждут поступков,

Недостойных людей свободных.

От свободных отцов мы родились;

Королю, своему сюзерену,

Воздаете вы все, что должно

По божественному изволенью.

Но господь в небесах не хочет,

Чтоб своих сыновей и державу

Предали вы иноземцам,

Посрамив своих дедов славу.

Пусть король отдает французам

Свое золото, но не вассалов.

Урезывать наши свободы

Он не вправе и в самом малом.

Как вассалы добрые, мы

Защитим короля на троне,

Защитим нашу землю и жизнь,

Наши семьи в нашем Леоне.

Неужели допустим мы, чтобы

Чужестранцы нас покорили,

Чтобы пасынками у французов

Сыновья наши завтра были?

Чтобы древней страной наших предков

Чужаки навсегда завладели

Оттого, что один только день

Мы выстоять не сумели?

Пусть тот, кто на поле боя

Трех французов не одолеет,

Нас оставит; нас будет меньше,

Но зато мы станем сильнее.

Я и каждый из вас, неробкий,

С четырьмя врагами сразимся,

Да и если б их больше было,

Мы всей Франции не побоимся!»

Покончив на этом, он вздыбил

Коня, и, сверкая бронею,

Он крикнул: «Вперед, леонцы,

Кто истинный рыцарь — за мною!»

«Король Альфонсо, ты клятву

Еще безбородому дал мне,

Что живым вернешь мне отца…

Не исполнил ты клятвы давней!

Сестра твоя, что родила меня,

Не считалась мне матерью даже,

А отца моего, еще раньше,

Ты отдал тюремной страже.

Вспомни, кто я, король Альфонсо,

Не к нему, так ко мне будь добрее:

Кровь одна у сестры и брата,

А рожден я сестрой твоею.

Коль отец был грехами опутан,

Ты опутал его цепями,

Но обычно легко прощают,

Коль виною — любовное пламя.

Ведь ты обещал мне это,

От слова нельзя отказаться:

Не в обычае королей

От сказанного отрекаться.

Твой долг — вершить правосудье,

Мой — вырвать отца из неволи,

Но если я — сын недостойный,

Винить я тебя не волен.

Друзья говорят, что я трус,

Что долгу я изменяю,

Если знаю, что жив мой отец,

А я его знать не знаю.

С тех пор как ношу я шпагу,

Тебе она верно служила,

Но чем я больше сражаюсь,

Тем меньше ко мне твоя милость.

Ты отца осудил, но за что же

Мать мою ты подверг осужденью?

Кто тебе послужил так много,

Заслужил ведь вознагражденье!

Всем известно, какая награда

Мне обещана безусловно;

Время дать мне ее, иль обманом

Я сочту королевское слово».

«Замолчите-ка, дон Бернардо,

Пусть сомненье вас не тревожит;

Никогда королевская милость

Слишком позднею быть не может.

Прежде чем у святого Хуана

Отстоите вы завтра мессу,

Отец ваш освободится

От себя и оков моих тесных!»

Король сдержал свое слово,

Но сдержал с коварством бесстыдным,

Ибо с выколотыми глазами

И мертвым был узник выдан.

Ах, что за прекрасный рыцарь

Был дон Родриго де Лара,

С отрядом в триста кастильцев

Убил он пять тысяч мавров!

Умри он в сраженье этом,—

Отвагой затмил бы грандов,

Ведь не были б им убиты

Племянники, семь инфантов.

Такого подарка маврам

Не сделал бы рыцарь храбрый…

Но к свадьбе его вернемся

С красавицей доньей Ламброй.

Венчались они в Бургосе,

Пустились потом к Саласу,

Чтоб семь недель предаваться

Турнирам, питью и плясу.

Прекрасно сыграли свадьбу,

Но было плохим похмелье,

Когда роковая ссора

Испортила всем веселье.

Родриго и донья Ламбра —

Такая чудная пара!

Приехали их поздравить

Кастилия и Наварра.

Но ждал семерых инфантов

Дон Родриго де Лара.

Ах, вот они едут, едут,—

Сколько восторга, крика!

Выходит к ним донья Санча,

Родная сестра Родриго:

«С приездом! С приездом, дети,

Защита моя, опора!»

Инфанты целуют руку:

«Поможет вам бог, сеньора!»

Она их целует в щеки.

«Я очень вам рада! — шепчет.—

Но все же тебя, Гонсало,

Нежнее люблю и крепче.

Скорей на коней садитесь,

Езжайте на Кантарранас

И дома сидите. Верьте,

Что просьба моя — не странность:

Во время такого пира

Повсюду летают копья».

К хозяйке на двор постоялый

Инфанты коней торопят.

А там в честь дядиной свадьбы

На славу их угостили.

Попили они, поели

И шахматы попросили.

Но младший из них, Гонсало,

Требует плащ и лошадь,

Садится в седло картинно

И едет в толпу, на площадь.

Он видит, как дон Родриго

Копья с размаху мечет

И каждое попадает

Туда, куда рыцарь метит.

Решил и Гонсало пылкий

В таком отличиться деле,

Но слишком тяжелые копья

До башни не долетели.

Красавица донья Ламбра

Его осмеяла первой

И стала дразнить Гонсало,

И так говорить примерно:

«Любите, дамы, любите,

Любите кого угодно.

Сделать достойный выбор

Можно теперь свободно:

Чем семеро здешних — лучше

Один настоящий рыцарь».

Обиделась донья Санча,

Разгневалась, как тигрица:

«Стыдилась бы, донья Ламбра!

Ты что? Не в своем рассудке?

Заколют тебя инфанты,

Услышав такие шутки».

«Родить семерых сумела,

Так лучше сама молчи ты:

Я думала, только свиньи

Бывают так плодовиты!»

Ах, как налетел Гонсало

На тетку свою, невежу:

«Молчи, а не то для срама

Все юбки тебе подрежу!

Сперва до коленей самых,

А после — намного выше!»

Тут вопли и плач невесты

Счастливый жених услышал:

«Кто смел нанести обиду

Сеньоре моей прекрасной?

Скорей назовите имя,

И я отомщу ужасно!

К сеньоре с таким положеньем

Относятся с уваженьем!»

Там, где горы Альтамиры

День окрасил в цвет индиго,

Семерых инфантов Лара

Ждет коварный дон Родриго.

Заговорщик и предатель,

Сыновей сестры встречая,

Гибель юношам готовит,

Яд притворства источая.

Прежде времени явился

Дон Родриго к месту встречи,

Под горой остановился

И такие держит речи:

«Что-то всадников не видно.

Где инфанты эти, где же?

Заколю копьем любого,

Кто в дороге их задержит!»

Останавливал инфантов

Их учитель, старый Нуньо,

Потому что знак зловещий

Он увидел накануне,

И сказал своим питомцам

О примете этой жуткой,

Но беспечные инфанты

Отвечали дерзкой шуткой.

Сыновей поцеловала

Донья Санча на рассвете:

«Да хранит вас бог в дороге!

Не задерживайтесь, дети!»

Долго всадники скакали

По равнине, по откосу,

Наконец они попали

В дебри леса, Каникосу.

И когда в бору сосновом

Пробиралось войско это,

Появилась в небе снова

Несчастливая примета:

Над сухой верхушкой тонкой

Черный ястреб стал кружиться,

Ястреб высмотрел орленка,

Чтобы кровью освежиться.

И к неопытному войску

Обратился Нуньо с речью:

«Семь засад готовят мавры,

Едем гибели навстречу.

Заклинаю вас, инфанты,

Заклинаю духом божьим!

Не ходите к переправе,

Мы еще вернуться можем.

Вероломен, кровожаден

Ястреб, дьявольская птица.

Тот, кто берега достигнет,

Тот в Салас не возвратится!»

Отвечал ему Гонсало,

Был беспечен и спокоен

Самый пылкий, самый младший,

Но и самый лучший воин:

«Вы, учитель, старый Нуньо,

Нас удерживать не вправе.

Мы должны туда явиться!» —

И помчался к переправе.

Устали инфанты Лара,

Плечом шевельнуть не могут.

И рухнули братья наземь,

Свой жребий доверив богу.

Но медлят Виара с Гальве,

Воители Альмансора[489]:

Никто исполнять не хочет

Кровавого уговора.

Они проклинают громко

Коварного дона Родриго

За то, что таких идальго

Погубит его интрига,—

Племянников благородных,

Инфантов из рода Лара!

Нет, их убивать не хочет

Ни Гальве и ни Виара.

Оружие сняв с инфантов,

Ведут их к шатрам походным,

И мавры вина и хлеба

Сеньорам дают голодным.

Встревожился дон Родриго,

Увидевший арестантов,

И маврам велел изменник:

«Убейте скорей инфантов!

Сбегут они, и не будет

В Кастилию мне возврата:

Убью одного — погибну

От гнева другого брата».

Задумались оба мавра

И горестно замолчали,

А младший инфант, Гонсало,

Кастильцу сказал в печали:

«Бессовестный ты предатель,

Изменник ты лицемерный!

Привел христиан испанских

С ордой воевать неверной,

А сам заставляешь мавров

Обряд совершить кровавый

И просишь, подлец трусливый,

Еще поспешить с расправой!

От бога не жди прощенья!

Злодея настигнет кара!»

Услышав такое, мавры

Сказали инфантам Лара:

«Не хочется вашей смерти,

Но нас не простит Родриго

И в Кордову к Альмансору

Отсюда поскачет мигом.

Там примет он веру нашу,

Достигнет высокой власти,

И сразу на нас обоих

Обрушатся все напасти.

Такой на любую мерзость

Пойдет с наслаждением явным!

Идальго, ищите лучше

Спасенья в бою неравном.

Попробуйте защититься,

Живыми покинуть битву!»

Инфанты оружье взяли,

Инфанты прочли молитву,

И души вручили богу,

И ринулись на ватагу,

А мавры с дикарским криком

Помчались вперед в атаку.

Была беспощадна битва!

Живые живых рубили,

И тысячу храбрых мавров

Инфанты в бою убили.

Но этого было мало,

И христиан не спасало

Искусство, с каким сражался

Младший инфант, Гонсало.

Отрок — от смерти к жизни —

Мечом прорубал дорогу!

Но снова устали братья,

Плечом шевельнуть не могут.

Их кони давно убиты,

Мертва половина свиты,

Доспехи, щиты и копья

Искрошены и разбиты.

Хватают инфантов мавры

И головы рубят с криком,

И смотрит на этот ужас

Довольный собой Родриго.

Последним, как самый младший,

Ждал казни инфант Гонсало.

Отчаялся он, увидев,

Что братьев живых не стало.

Рванулся, отбросил стражу,

Убил кулаком с размаха

Того, кто головы братьев

Срубил без всякого страха.

Мечом овладел идальго,

И маврам пришлось несладко:

Покуда его схватили,

Угробил он два десятка!

Убили его, удивляясь

Отваге такой и гневу.

А довольный собой Родриго

Отправился в Буруэву,

Когда совершил искусно,

Уверенный в том, что прав,

Чернейшее из предательств,

Подлейшую из расправ.

Знатно мавра Аликанте

В стенах Ко́рдовы встречали.

Восемь штук голов кастильских

У него в мешке стучали.

Альмансор, властитель мавров,

Сам торопится к солдату,

Многих мавров перебили,

Но и враг понес расплату.

Вот помост сооружают

Для кровавого гостинца

И выводят из темницы

Дона Густьоса, кастильца.

И спросил властитель мавров,

Лишь явился пленный рыцарь:

«Погляди, Гонсало Густьос,

Узнаешь ты эти лица?

Бились мы у Альменара

И, вернувшись из похода,

Принесли добычу эту,

Знатного, должно быть, рода».

«Я скажу вам все по правде», —

Отвечал ему Гонсало.

Рыцарь кровь отмыл с убитых

И лица на нем не стало.

«Это Нуньо, обучал он

Сыновей моих науке.

А других не узнавать бы!

Не придумать горше муки!

Все они из рода Лара,

Сыновья мои родные».

И Гонсало шепчет мертвым,

Словно все они — живые:

«О, храни вас небо, Нуньес,

Сыновей моих учитель!

Вам я всех детей доверил!

Где они теперь, скажите?

О, простите! Все я понял!

До того, как вас убили,

Вы урок им преподали,

Умереть их научили».

Тут он голову увидел

Сына старшего, Диего.

«О, добрей тебя, Диего,

Не встречал я человека.

У Фернандеса, у графа,

Знаменосцем был ты главным.

Мой любимец, мой наследник,

Умер ты в бою неравном».

Омывает он слезами

Голову второго сына,

Узнает черты родные,

Узнает лицо Мартина.

«Бог простит тебя, надеюсь,

Боль моя, мой сын любимый,

Несравненнейший наездник,

Шахматист непобедимый,

Замечательный оратор,

Собеседник остроумный».

И над третьей головою

Он рыдает, как безумный:

«Всех придворных, дон Суэро,

Очаровывал легко ты.

С королем вдвоем так часто

Возвращался ты с охоты.

Но изменник дон Родриго

Сети смертные расставил:

Восьмерых обрек на гибель,

А меня в плену оставил».

Над своим четвертым сыном

Наклоняется Гонсало

И, узнав лицо Фернана,

Стонет глухо и устало:

«Был ты крестником Фернана,

Графа лучшего на свете.

Бил ты вепря в одиночку

И матерого медведя.

Не дружил ты и не знался

Никогда с людьми дурными!»

Пятого он видит сына,

Пятое он шепчет имя:

«Сын мой милый, Руй Гонсалес,

Самый лучший рыцарь в мире,

Равных не было и нету

Ни в бою, ни на турнире.

О, как предал дон Родриго

Ваши души молодые!»

Видит он шестого сына,

Стонет, кудри рвет седые:

«О, не знал я, сын мой Густьос,

Изумительней солдата,

Не могли тебя заставить

Лгать ни серебро, ни злато.

Ты копьем владел на зависть

И чертям, и человеку!

Превратить любого мог ты

В мертвеца или калеку!»

Взял он голову с помоста,

И мороз прошел по коже:

«О, любимец доньи Санчи,

На нее во всем похожий!

Будет звать она: «Гонсало!

Драгоценный! Ненаглядный!»

Самый статный из танцоров,

Самый в обществе галантный.

Никогда кутилой не был,

Денег не бросал на ветер.

Чем дожить до этой встречи,

Лучше бы я умер, дети!»

Вся толпа вокруг рыдала,

Горе увидав такое.

И увел властитель мавров

Старика в свои покои.

Боль пронзила Альмансора,

И красавицу сестрицу

Он послал для утешенья

К старцу пленному в темницу.

Так прониклась мавританка

Милосердной этой ролью,

Так успешно дон Гонсало

Справился с жестокой болью,

Что родился сын Мударра,

Мститель за инфантов Лара.

У прекрасной мавританки,

У сестрицы Альмансора,

Сын родился от Гонсало,

От кастильского сеньора.

Но сеньор не видел сына,

Потому что в награжденье

Был отпущен на свободу

За неделю до рожденья.

Молодая мавританка

Рада мальчику Мударре,

И фамилию Гонсалес

По отцу младенцу дали.

Альмансор к нему приставил

Двух упитанных кормилиц,

Чтоб здоровым рос ребенок,

Полумавр-полукастилец.

Через десять лет Мударра

Стал отважен и бесстрашен,

И, конечно, был недаром

Шлемом рыцарским украшен.

Альмансор к нему приставил

Двести рыцарей отборных,

Двести слуг вооруженных,

Каждой прихоти покорных.

Самым смелым и красивым

Стал Мударра очень скоро,

Был он если и не лучше,

То не хуже Альмансора.

И однажды все, как было,

Мать Мударре рассказала:

О погубленных инфантах

И о том, как дон Гонсало,

Разломав кольцо на части,

Ей оставил половину,

Чтоб она напоминала

Об отце родному сыну.

Рассказала о Родриго,

Потерявшем стыд и совесть.

И Мударру омрачила

Эта горестная повесть.

Возвратился он к отряду,

И сказал он со слезами:

«Об отце моем, Гонсало,

Вы, друзья, слыхали сами.

Этот пленник благородный

Перенес лишений много,

Хоть ничем не согрешил он

Против совести и бога.

Все вы знаете, невинней

Не бывало арестанта.

Знаете, как дон Родриго

Семерых сгубил инфантов.

Отомстить хочу тому я,

Кто коварством и обманом

Столько зла и столько горя

Причиняет христианам.

О друзья мои, скажите

Мне по совести, по чести:

Кто рискнет со мною вместе

Головой во имя мести?»

«Вся дружина, вся дружина,—

Закричали мавры хором,—

За Мударру отвечает

Перед нашим Альмансором!»

Отправляется Мударра

В королевские покои,

К сердцу матери любимой

Прижимается щекою.

К Альмансору он приходит

И ему целует руки,—

Словно милости великой,

Домогается разлуки,

Навестить отца родного

Рвется доблестное чадо.

Альмансор великодушно

Дал Мударре два отряда,

Слитки золота в дорогу

И вручил питомца богу.

Сын Арлахи-мавританки

И отважного кастильца,

Чтоб найти отца родного,

С матерью своей простился

Храбрый Мударра.

Полкольца берет в дорогу,

А другая половина

У отца, у паладина.

Он по ней узнает сына

В храбром Мударре.

Пламя крови королевской —

В этой плоти мавританской,

Тело мавра сочетает

Он с душою христианской,—

Храбрый Мударра.

Тороплив и слишком пылок

Смуглый всадник, лошадь — в пене.

Но судьба, добра желая,

Усмиряет нетерпенье

В храбром Мударре.

Всей душой к отцу стремится,

Больше медлить не согласен,

Телом — в Кордове равнинной,

Сердцем — в доблестном Саласе

Храбрый Мударра.

Позади река рокочет,

С каждым часом путь короче.

«Цель моя достойна спешки!» —

В оправдание бормочет

Храбрый Мударра.

Мударра скачет из Кордовы,

Вздымается пыль густая.

Он ищет Гонсало Густьоса,

Отцом его почитая.

Ведет он множество всадников,

На каждом блещет кольчуга,

Одежды у них одноцветные,

Похожи все друг на друга.

Вот в Салас вооруженная

Дружина его прискакала,

И он у сеньора знатного

Спросил о доне Гонсало.

Услышал в ответ от воина,

Одетого благородно:

«Я тот, о ком вы справляетесь,

Скажите, что вам угодно?»

Мударра молвил почтительно:

«Я сын ваш, и вот примета,—

Смотрите, вы моей матери

Кольцо оставили это».

Был крепко сыну обрадован

Отец, дон Гонсало старый:

Ведь всех сыновей его предали,

Убили у Альменара.

Не больше недели минуло.

Мударра сказал: «Поместье,

Отец, у вас превосходное,

Но мне ли сидеть на месте?

Убиты братья предательски.

Рожден я для правой мести.

Отмстить коварному недругу,—

Не это ли дело чести?»

На быстрых конях отправились

Отец с воинственным сыном.

Мударре верные рыцари

Помчались за господином.

В Кастилию, в Бу́ргос прибыли,

У замка спешились мигом

И в замке графа Ферна́ндеса

Застали дона Родриго.

Мударра грозно приблизился

К нему с такими словами:

«Предатель вы, и немедленно

Намерен я драться с вами.

Из всех презренных презреннейший,

Вы в страшных грехах повинны:

В темнице, в городе Кордове,

Без всякой на то причины,

Отца моего держали вы

И с маврами сговорились:

Всех   братьев  моих  вы  предали,

Хоть в слуги им не годились.

В неравном сраженье с маврами

Достойно погибли братья.

Обязан вас за предательство

Сегодня же покарать я!»

Сказал дон Родриго вкрадчиво:

«Я здесь ни при чем, поверьте,

Инфантов я не обманывал

И в их не виновен смерти».

Охвачен горем и яростью,

Мударра меч обнажает,

Идет с мечом на предателя,

Но граф того защищает.

Сказал: «Перемирье надобно,

Три дня пусть оно продлится».

Но нет, не по́ сердцу мстителю,

Чтоб жить продолжал убийца!

Родриго остался в Бургосе

Затем, что смерти боялся.

Украдкой вышел он заполночь,

А выйти днем не решался.

К себе, в Барбадильо, двинулся,

В наследственное именье…

Пустился в обход предателю

Мударра в сильном волненье.

Приставил он соглядатая

К врагу, — да свершится кара!

Родриго явился засветло,

Но раньше пришел Мударра.

Сказал: «Бесчестный, погибнешь ты,

Нигде не найдешь защиты!»

Ударил Мударра недруга,

И тот свалился, убитый.

Мударра, а с ним и всадники,

Все триста, вернулись в Салас,

И Ла́мбра, сеньора знатная,

В плену его оказалась.

Живьем приказал он сжечь ее,

Затем, что эта сеньора,

При жизни графа кастильского,

Во время тяжкого спора,

Забыла о чувствах родственных,

О тех, с кем связана кровно,—

В убийстве семи племянников

Была и она виновна…

Везде восхвалялись, славились

Мударры храбрость и сила,

И донья Санча, хоть мачеха,

Как мать его полюбила.

Казался он ей подобием,—

Он так же был смел и молод,—

Того ее сына милого,

Что маврами был заколот,

Того Гонсало Гонса́леса,

Что был ее младшим сыном…

Мударра крестился, — наново

Сделался христианином.

Рассказано здесь, как недругам

Воздал за братьев Мударра…

О, пусть господня всеправая

Дурных покарает кара!

В Кордове жил Абдерра́мен,[491]

Жил богато и беспечно,

И считал, что христиане

Будут данниками вечно.

Каждый год им надлежало

Отдавать, не прекословя,

Сто и восемьдесят лучших

Девушек из всех сословий.

Раздавал их Абдеррамен

Маврам, что ему подвластны.

Но однажды он услышал:

«Ожидаешь ты напрасно

Дань, которую взимают

С христиан. Дурные вести

К нам дошли: король Рамиро

С королем Гарсией вместе

Перебили наших мавров,

Дань платить им отказались.

Их последовал примеру

Граф Кастилии Гонсалес».

Абдеррамен в сильном гневе

Созывает пеших, конных,

Собирает войско мавров,

До зубов вооруженных.

Во главе свирепых полчищ

Он в Кастилию ворвался

И, творя в ней беззаконья,

Над народом издевался:

Если видел, что от веры

Не хотят отречься люди,

То мужчин казнил немедля,

Вырезал у женщин груди.

И услышал дон Рамиро,

Что творится дело злое.

Был отважным королем он,

Стал войска готовить к бою.

Об огромной силе мавров

Не имел он представленья,

Но когда на холм поднялся,

То увидел в изумленье,

Что конца и края нету

Этим полчищам безбожным

И что, сколько ни старайся,

Сосчитать их невозможно.

Испугался дон Рамиро,

И в Симанкас отступил он,

Там с поспешностью великой

Два посланья сочинил он.

И король Гарсия вскоре

Получил его посланье,

Получил и граф Гонсалес

И узнал, что христиане

Терпят муки и невзгоды,

Что пылают мавры злобой.

Прочитав посланья эти,

В путь они пустились оба.

Но, прибыв на место встречи,

Пали духом в миг единый:

Приходилось двести мавров

На бойца-христианина.

Увидав, что мавры близко

И страшась их силы грозной,

Так сказал король Рамиро:

«Совещаться нам уж поздно.

Я по совести скажу вам:

Тут советы не помогут,

И одно мне остается —

Возносить молитвы к богу.

Остается уповать мне

Не на силу и отвагу,

А на святость и величье

Преподобного Сант-Яго.

Ибо в истинную веру

Обращал моих людей он

И покоится в том месте,

Коим я теперь владею.

На моей земле Сант-Яго

Чудеса творил когда-то,

И его я объявляю

Королем, чье имя свято:

Отдаю ему богатства

И людей моих, а также

Жизнь и честь мою, в надежде,

Что он помощь мне окажет».

И сказал Фернан Гонсалес,

И сказал король Гарсия:

«Есть другой святой, и тоже

У него большая сила.

В нашу землю он положен,

Сан-Мильян зовут святого,

Под его защиту встанем,

Чтоб спастись от мавра злого».

Ночь прошла, и утром вышли

Короли и граф на битву.

Перед тем как дать сраженье,

Вознесли они молитву.

У святых они просили

Быть щитом их и опорой

И давали им обеты,

Устремляя к небу взоры;

Опустившись на колени,

К небу руки воздевали.

Видя поднятые руки,

Мавры радоваться стали.

«Христиане нам сдаются»,—

Так неверные решили.

Но вскочили христиане,

В бой отважно поспешили,

И тогда два кабальеро

В гущу врезались сраженья,

Красота коней их белых

Вызывала удивленье.

Вместе с войском христианским

Два отважных кабальеро

Гнали мавров и разили

Их направо и налево.

И от них бежали мавры,

Обезумев от испуга,

И толкали и топтали

Мавры яростно друг друга.

А потом сказали мавры,

Что не двое было конных,

А на каждого из мавров,

Оглушенных, ослепленных,

Приходилось десять сотен

Беспощадных кабальеро,

Десять сотен кабальеро

На конях скакали белых.

А за ними христиане

Устремились в битву храбро;

От Симанкас и до Асы

Шло преследованье мавров.

Христиане победили

Войско мавров, и в придачу

Победителями лагерь

Мавританский был захвачен.

И воздали благодарность

Христиане после битвы

Двум святым, что услыхали

Их обеты и молитвы.

Поклонялись христиане

Их останкам, как святыне,

С благодарностью великой

Вспоминают их поныне.

Был отважный граф Гонсалес

С королем Наварры в ссоре.

Получил король Наварры

От него посланье вскоре.

И сказал посланец графа

Королю: «К тебе явился

Я затем, чтоб за убытки

С графом честно расплатился

Ты, дон Санчо, коль не хочешь

Запятнать себя навеки.

Дважды в год ты совершаешь

На Кастилию набеги,

И для этой цели с мавром,

Нечестивым и безбожным,

Ты в союз вступил. Такое

Зло терпеть нам невозможно.

Если хочешь ты, дон Санчо,

Чтобы было все как надо,

Зло исправь, и дружба графа

Будет для тебя наградой,

А не хочешь этой дружбы,

Вызов граф тебе бросает…»

Выслушав его, дон Санчо

Так посланцу отвечает:

«Если граф шутить надумал,

То плохая это шутка,

Если не говорит серьезно,

То совсем лишен рассудка.

Или, может, граф Гонсалес

Позабыл о том, что мавры,

Побежденные им в битве,

Не чета бойцам Наварры?

Я пойду войной на графа,

Накажу его примерно,

Чтоб вернуть ему рассудок,

Отучить от шуток скверных».

Так сказал король посланцу,

И, уйдя с таким ответом,

Тот его поведал графу,

Ничего не скрыв при этом.

Рассердился граф Гонсалес,

И взыграл в нем дух геройский.

Граф людей собрал немедля

И к Наварре двинул войско.

И тогда король дон Санчо

Поспешил ему навстречу;

Вскоре встретились два войска

И сошлись в кровавой сече.

Гибли люди в жаркой битве,

На земле тела валялись,

И, увидев дона Санчо,

Громко крикнул граф Гонсалес!

«Подойди ко мне, дон Санчо,

Поединком кончим дело!»

Те слова король услышал,

К графу ринулся он смело.

Копья в ход они пустили,

И король на поле брани

Мертвым пал, а граф Гонсалес

Королем был тяжко ранен.

Видя графа распростертым,

Сражены кастильцы горем,

Все они любили графа,

Среди них он был героем.

Гнев в их сердце разгорелся,

Бросились они в сраженье,

Стали убивать наваррцев

В превеликом исступленье.

Подобрали тело графа,

Мертвецом его считая,

На лице у их сеньора

Кровь была и пыль густая.

И лицо ему омыли,

На коня взвалили тело,

Вдруг очнулся граф; отвагой

Сердце графское горело.

Он воскликнул: «Кабальеро,

Среди нас нет робких сердцем,

И должна еще сильнее

Ваша доблесть разгореться!

Знайте: мертв король дон Санчо,

Он сражен моей рукою».

И отважные кастильцы,

Слово услыхав такое,

На растерянных наваррцев

С новой силой устремились,

Те бежали с поля боя

И в Наварру возвратились.

Найден был король убитый,

И, забыв о розни старой,

Граф велел с большим почетом

Отвезти его в Наварру.

Был в тюрьме Фернан Гонсалес

От Кастилии далеко,

Приказал король Наварры

Обращаться с ним жестоко.

Путь держал через Наварру

Граф нормандский и услышал,

Что кастилец знаменитый

Чахнет под тюремной крышей.

Он поехал в Кастровьехо,

Где Гонсалес находился,

И, его желая видеть,

На подарки не скупился.

Был подаркам рад тюремщик,

Пропустил в тюрьму нормандца,

Долго графы говорили,

Не хотели расставаться.

Из тюрьмы уйдя, нормандец

Время не терял напрасно:

Повстречался он с инфантой,

Что была лицом прекрасна

И была девицей скромной,

Рассудительной и милой.

И когда с ней повстречался,

Так нормандец говорил ей:

«Да прощен я буду богом

И прощен святой Марией:

Из-за вас в тюрьме погибнет

Тот, кому нет равных в мире.

Из-за вас беда случилась,

И Кастилия страдает:

На нее напали мавры,

Разузнав, что погибает

Тот, кто был ее защитой,

А теперь сидит в темнице

И за то, что вас любил он,

Должен жизнью поплатиться.

Чем, инфанта, отплатили

Вы тому, кто был вам верен?

Если графа не спасете,

Будет ваш покой потерян,

А спасете — суждено вам

Стать кастильской королевой…»

Вот такую пред инфантой

Речь держал нормандец смелый.

И, узнав, что граф Гонсалес

Пожелал на ней жениться,

Собралась к нему инфанта

И вошла к нему в темницу.

Говорит: «Сеньор, не бойтесь!

Я темницу вам открою…»

И побег их был удачным.

И они ночной порою,

Не замеченные стражей,

Шли, покинув город спящий.

Вот и лес. Протопресвитер

Из лесной выходит чащи.

Был священник на охоте,

Брел по лесу наудачу,

Увидав инфанту с графом,

Говорить он с ними начал,

Королю грозил их выдать,

Если здесь, на этом месте,

Не поступится инфанта

Для него девичьей честью.

Граф скорее согласился б

Смерть принять, чем слышать это,

Или вновь в тюрьме томиться,

Божьего не видя света.

Говорит ему инфанта:

«Ради вашего спасенья

Я, сеньор, пошла бы смело

На любое униженье».

И тогда протопресвитер

Стал грозить инфанте снова,

А у графа нет оружья,

На ногах его — оковы.

И схватил прелат инфанту,

Обнимать ее он начал,

Но испуганная дева

От него бежала с плачем.

По лесу она бежала

И о помощи молила.

Граф, хотя и был в оковах,

К ней спешит, собрав все силы.

У насильника он вырвал

Нож его и полной мерой

Рассчитался со злодеем,

Наказав его примерно.

И затем с инфантой вместе

Снова в путь. И в час заката

Увидали мост подъемный.

Мчалась к мосту кавалькада,

Испугались граф с инфантой,

Видя, как несутся кони,

И решили, что за ними

Сам король послал погоню.

В страхе бросилась инфанта

К лесу, чтоб найти укрытье.

Но, вглядевшись в тех, кто мчался,

Граф ей крикнул: «Выходите!

Выходите, донья Санча,

Зла от всадников не будет,

Флаг Кастилии над ними,

И мои все эти люди».

Вышла из лесу инфанта,

Не страшна ей кавалькада,

И увидеть их обоих

Люди графа были рады.

Руки им они целуют,

Сесть на лошадей их просят

И живых и невредимых

Их в Кастилию привозят.

Рать леонцев, рать кастильцев

Понеслись во весь опор.

Между королем и графом

Пограничный вышел спор.

Гордый граф Фернан Гонсалес

Оскорбляет короля.

Тот в ответ: «Молчи, предатель,

Здесь кругом моя земля!»

Сброшены плащи на землю,—

Шпаги пусть решат, кто прав!

Не желают перемирья

Ни король, ни гордый граф.

Все придворные бессильны,

Только два отца святых

На пятнадцать дней, не больше,

Нет, не больше, — мирят их.

Граф не спит — король не дремлет.

Оба бдительны врага.

Оба войска выезжают

На Каррьонские луга.

Граф покинул город Бургос,

А король — родной Леон.

У реки Каррьон, у брода,

С двух сошлись они сторон.

Говорит король дон Санчо:

«Перейдет ли войско брод?

Королевское — сумеет,

Графское — не перейдет!»

Говорит, а сам на муле

Не спешит к речной волне.

Граф помчался и надменно

Въехал в реку на коне,

Короля обрызгал всадник

И водою и песком.

Закричал король: «Вы дерзкий

Рыцарь в платье щегольском!

Если бы не перемирье,

Обезглавил бы я вас,

Если бы не два монаха,

Окровавил бы сейчас

Вашей кровью переправу!»

Дерзкий граф сказал в ответ:

«Что за вздор, король мой добрый,

В вашей речи смысла нет!

Вы — верхом на толстом муле,

Я — на тонком скакуне,

Вы — в атласном одеянье,

Латы в трещинах на мне.

Вы в руке зажали скипетр,

Я — железное копье,

Ятаган ваш блещет златом,

Меч — оружие мое.

Вы — в перчатках надушенных,

Налокотники на мне.

Вы — в камзоле, в пышной шляпе,

Я же в шлеме и в броне.

У меня коней три сотни,

Сотня мулов есть у вас…»

Два монаха-миротворца

Появились в этот час:

«Стойте, стойте, кабальеро!

Что вы ссоритесь опять?

Иль условья перемирья

Не хотите соблюдать?»

Отвечал король: «Я строго

Выполняю уговор».

Граф сказал: «Стоял я в поле

И вступать не думал в спор».

Через брод король дон Санчо

Не желает перейти

И обратно в злобном гневе

Возвращается с пути.

Клятву дал король дон Санчо,

Ощущая страх и стыд,

Что Кастилию разрушит

И что графа умертвит.

Грандам он велит явиться,

На кортесы их созвав.

Собрались в столице гранды,

Не пришел один лишь граф.

К графу шлет король посланца.

Объявляет верховой:

«Граф, явитесь на кортесы,

Чтобы долг исполнить свой».

«Добрый граф Фернан Гонсалес,

Вас король зовет в Леон,

На собрание кортесов

Вам велел явиться он.

Если будете в Леоне,

Наградит он щедро вас,

Даст он вам Паленсуэлу

И Паленсию вам даст,

Наградит вас городами,

К землям вашим Каррион

Присоединит, а также

Даст вам замок Мормохон.

Коль откажетесь вы ехать,

Вас изменником сочтет

Мой король». Тогда посланцу

Граф такой ответ дает:

«Королем своим ты послан,

На тебя я не сержусь.

Что до короля Леона,

То его я не боюсь.

У меня земель немало,

Замки есть и города:

Часть из них завоевал я,

Часть отец мне даровал.

И в наследственных владеньях

Никого я не теснил,

А на землях, взятых с бою,

Землепашцев поселил.

Если вол один в хозяйстве,

То второго я даю,

Если свадьба, то богато

Новобрачных одарю.

За меня молиться богу

Каждый подданный мой рад.

А за короля молитву

Люди что-то не творят.

Он не заслужил молитвы

И любви не заслужил.

Требует король налоги,

Я ж налоги отменил».

Был в тюрьме Фернан Гонсалес,

Потому что непреклонно

Порешил он, что не будет

Больше дань платить Леону.

Приказал король дон Санчо

Посадить его в темницу,

Тщетно за него пыталась

Знать Леона заступиться.

Тщетно и монах Пелайо

Умолял дать графу волю;

Гнал их прочь король Леона,

Был дон Санчо недоволен.

Зная это все, графиня

Действовать решила смело

И, собравшись в путь далекий,

Мула оседлать велела,

Две дуэньи были с нею,

Два оруженосца также,

Триста преданных идальго

Охраняли их, и каждый

Был вооружен отлично

И коня имел лихого,

И у каждого идальго

Нерушимо было слово:

Дали клятву все, что примут

Смерть, лишенья и невзгоды,

Но не возвратятся в Бургос,

Графу не вернув свободы.

В путь пустились. И в дороге

От жилья вдали держались;

И когда узрели город,

Где томился граф Гонсалес,

То в лесу велит графиня

Спрятать лошадь; и остаться

Должен был оруженосец

В том лесу и дожидаться

Графа и затем с ним вместе

Ехать тропами глухими.

Так распорядившись, в город

Направляется графиня.

С нею вместе две дуэньи

Во дворец вошли. Все речи

Смолкли вмиг. Взглянул дон Санчо

И поднялся ей навстречу.

«Едете куда, графиня?»

«Я в Сантьяго, мой сеньор,

Чтоб облобызать вам руку,

Посетила я ваш двор.

Умоляю вас, позвольте

Видеть графа мне в тюрьме».

Говорит король: «Согласен.

Тут беды не будет мне.

Отведите же сеньору

В башню ту, где заперт граф».

Привели графиню к мужу,

С узника оковы сняв.

И тогда она сказала,

Устремив на графа взор:

«Времени у нас немного,

Встаньте поскорей, сеньор.

Вы мое возьмите платье

И возьмите мой платок

И с дуэньями моими

Уходите, путь далек.

В лес дуэньи приведут вас,

Там найдете вы коня

И людей своих найдете,

А в тюрьме останусь я».

Видит граф: совет разумен,—

И решил его принять он,

Ни минуты граф не мешкал,

Женское надел он платье.

Стражу кликнули дуэньи.

Не замедлили явиться

Стражники. И вот открылись

Двери крепкие темницы,

Вышел граф и две дуэньи,

А на них не смотрят даже,—

Говорит одна дуэнья

Их сопровождавшей страже:

«В путь далекий отправляться

Надо  нам  без  промедленья».

Отпустили их. У стражи

Не проснулось подозренье.

И, направив путь свой к лесу,

Что графиней был указан,

Видит граф оруженосца,

На коня садится сразу.

Солнце клонится к закату,

День прошел, сгустились тени,

К башне, где была графиня,

Направляются дуэньи,

У ворот их видя снова,

Очень стража удивилась:

«Что забыли вы, сеньоры?

Или с вами что случилось?»

Отвечают им дуэньи:

«Всякое могло случиться,

Но увидите вы сами,

Что забыли мы в темнице».

Тут все ясно стало страже,

А графиня, видя снова

Двух дуэний, так сказала:

«Я ответ держать готова.

К королю теперь идите,

Я в его распоряженье,

Потому что на свободу

Вышел граф из заключенья».

Удивлен король был очень,

Услыхав, как было дело,

Восхищался он графиней

За ее поступок смелый.

Он велел ей дать свободу,

От души ее поздравил,

И в сопровожденье свиты

К графу он ее отправил.

Граф когда жену увидел,

То возрадовался очень,

Королю велит сказать он:

«Милостив король… Но прочен

Будет мир, коль сам дон Санчо

Дань заплатит. Невысокой

Будет плата: конь горячий

И к нему в придачу сокол.

Если ж дани не заплатит,

То ее на поле брани

Граф добудет…» И, услышав

О такой почетной дани,

Приказал король дон Санчо

Выплатить ее скорее,

И еще дары в придачу

Приказал послать он с нею.

Понял он: Фернан Гонсалес

Дань платить ему не станет.

Так  Кастилию  навеки

Граф освободил от дани.

Молча Сид стоял и думал,

Думал он, что, как ни молод,

Отомстить он должен графу

За отцовскую обиду.

Знал, что грозен граф Лосано,

Что сильна его дружина,

Что ему в предгорьях служат

Десять сотен астурийцев;

Что его король наш добрый,

Дон Фернандо, крепко любит,

Ибо все считают графа

Первым голосом в совете,

Первой саблею в сраженье.

Как же Сид ему отплатит

За жестокую обиду,

Обесчестившую имя

Старика Лаинес Кальво[493]?

Пусть он, Сид, еще мальчишка,

Что с того, — у благородных

Зреет мужество быстрее —

Не считается с годами.

И берет он старый меч,

Меч Мударры-кастильянца,

После смерти господина

Потускневший, заржавелый.

«Отомсти, клинок мой добрый!

Знай, моя рука сегодня

Для тебя — рука Мударры,

И тобой рука Мударры

За его обиду бьется.

Если ты бежать позорно

У меня в руке захочешь,

Помни, ты бежать не сможешь.

Для тебя — назад ни шагу,

Я, как ты, клинок булатный,

Буду в поле тверд и крепок,

Славен прежний твой хозяин,

Но не хуже будет новый.

Если враг тебя осилит,

Я позор терпеть не стану,

Я тебя по рукоять

В грудь свою всажу, не медля,

Пусть получит граф Лосано,

Пусть получит наказанье

И за свой язык бесстыдный,

И за пакостную руку».

Твердо Сид идет на битву,

Крепко держит меч заветный,

И прошло не больше часа,

А уже наказан граф.

Поднимался шум великий,

Крики, плач и звон оружья

В старом Бургосе, в том замке,

Где живут большие люди.

Вот со всей придворной свитой

Из дворца король выходит,—

Двор прошли и что же видят?

У ворот Химена Гомес

Заломила руки, плачет,

И с мечом, покрытым кровью,

Перед ней стоит Родриго.

Видят все, что ярым гневом

Вспыхнул гордый кастильянец,

Услыхав стенанья, вопли

И проклятия Химены.

«Добрый мой король, молю вас,

Накажите лиходея,

И от ваших сыновей

Пусть вам будет только радость.

Ибо тот король, который

Не стоит за справедливость,

Недостоин быть монархом,

Недостоин хлеб вкушать

С белой скатерти настольной,

Недостоин, чтоб ему

Люди знатные служили.

Добрый мой король! Отец мой

Родом был высок и славен,

Дед под знаменем кастильским

Помогал в боях Пелайо.[494]

Но и без того должны вы

Мстить рукою справедливой

За обиженных и малых

И блюсти с большими строгость.

Ну, а ты, убийца лютый,

Погрузи свой меч кровавый

В грудь мою, в девичье сердце,

Уготованное смерти.

Бей, изменник, и не вздумай

Женщину во мне увидеть!»

В старом Бургосе на пире

Восседал король наш добрый,

И к нему Химена Гомес

С горькой жалобой пришла,

Вся одета в черный траур,

В кружевной косынке черной,

И колени преклонила,

Став на коврик, и сказала:

«Мой король, в бесчестье горьком

Я живу, и — бог свидетель —

Мать моя живет в бесчестье.

Каждый день должна убийцу

Моего отца я видеть.

На коне он гордо скачет,

На руке злодея — сокол.

Чтоб сильней меня обидеть,

Он спускает злую птицу

На моих голубок бедных,

Вскормленных моей заботой,

И уже не раз их кровью

Был камзол его забрызган.

Оттого, король мой добрый,

Справедливости прошу я,

В ней ты отказать не можешь!

Ведь когда король не может

Быть законно справедливым,

Он, я думаю, не должен

Ни страной своею править,

Ни на скатерти обедать,

Ни ласкаться с королевой».

И, слова такие слыша,

Про себя король подумал:

«Как же быть: убью ли Сида,

Заточу ль его в темницу,—

Шум поднимется в кортесах.

Не решусь и буду медлить —

Сам господь меня осудит».

А Химена продолжала

Примечательные речи:

«Мой король, тебе скажу я,

Как поправить это дело.

Хорошо держи кортесы,

Чтоб никто не внес там смуту,

А того, кем был загублен

Мой родитель достославный,

Мне скорей отдай в супруги,

Ибо тот, кто зло мне сделал,

Знаю, будет добр со мною».

И король сказал на это:

«Вот, всегда я только слышал,

А теперь и сам я вижу:

Непонятен женский нрав!

До сих пор она просила

Оказать ей справедливость,

А теперь, смотрите, хочет

За убийцу выйти замуж.

Так пошлю письмо я Сиду,

Повелю ему приехать».

И едва сказал он это,

Как письмо уже в дороге.

Но гонец его не Сиду

Отдал, а его отцу.

У Химены и Родриго

Руку взял король и слово

И, призвав Лаинес Кальво

Как свидетеля на свадьбе,

Сочетал их воедино,

И они в любви взаимной

Распри старые забыли,

Ибо нет ни ссор, ни распрей

Там, где царствует любовь.

И король в подарок брачный

Отдал Сиду Вальдуэрну,

Бельфорадо и Салданью,

И Сан-Педро-де-Карденья.

Вместе с братьями для свадьбы

Одевается Родриго,

Снял сверкающий чеканом

Крепкий панцирь свой и латы,

Надевает плащ немецкий

(Их тогда носили франты)

И штаны короткой мерки

С голубыми галунами,

А потом чулки, сапожки

Из телячьей нежной кожи,

Крашенные кошенилью,

Не простые на шнуровке,

А на золотых застежках.

Тело плотно облегает

С круглым воротом рубашка

Без опушки, без оборок,

Ибо в те года крахмалом

Лишь детей у нас кормили.

Он надел камзол отцовский —

С рукавами, как раструбы,

Тот, что в битвах крепким потом

Пропитал его отец.

Он привязывает также

Острозубую Тисону[495],—

Этот страх и ужас мира,—

На роскошной перевязи,

Стоившей четыре кварто.

И, красив, как Геринельдо,

Сид во двор выходит гордо.

Там король, епископ, гранды

Стоя ждут уже героя.

Вслед за ним идет Химена,

Дорогой красуясь токой,—

Не в смешном уборе пестром,

Называемом сорокой,—

В дорогом расшитом платье

Из английской тонкой шерсти,

В облегающей рубахе,

В ярких туфлях, а на шее —

Ожерелье из десятка

Драгоценных медальонов,

И под ними образок

Пресвятого Михаила.

Вот жених с невестой входят,

Он дает невесте руку,

И невесту он целует,

И в большом смущенье молвит:

«Твоего отца убил я,

Но убил не как предатель,

А в открытом поединке —

Мстил за кровную обиду.

Так владей за это мною:

Человек за человека!

Принимай живого мужа

Вместо мертвого отца».

На собор, собор вселенский

В Рим святой отец сзывает,

И король наш дон Фернандо,

Слову папы повинуясь,

Едет в Рим, и среди прочих

Едет дон Родриго Сид.

Ровно столько дней потратив,

Сколько нужно на дорогу,

В Риме все с коней слезают,

И с учтивостью великой

Наш король подходит к папе

И ему целует руку.

Только Сид стоит в сторонке,

Он не хочет унижаться.

Вот в собор Петра святого

Молча входит дон Родриго,

Видит семь высоких тронов

Для семи высокочтимых

Христианских королей.

Трон французского монарха

Наравне с престолом папы,

Трон испанского монарха —

Целою ступенью ниже.

Пнул ногою Сид во гневе

Золотослоновокостный

Трон французского монарха,—

По ступеням он скатился

И на три куска разбился.

Сид же, взяв испанский трон,

Выше всех его поставил.

И тогда один вельможа,—

Говорят,  савойский  герцог,—

Крикнул Сиду: «Будь ты проклят!

Пусть святой отец за это

Отлучит тебя от церкви!

Ибо лучший из монархов

Здесь тобою обесчещен».

«Королей оставим, герцог,

Все они добры и славны.

Мы ж рассудим сами дело,

Как хорошие вассалы».

И на герцога пошел он,

По щеке его ударил.

И, узнав про это, папа

Отлучил от церкви Сида.

Но смиренно дон Родриго

Перед папой распростерся:

«Отпусти мне грех мой, папа,

Не отпустишь — прогадаешь:

Из твоей богатой ризы

Я коню скрою попону».

И, отец наш милосердный,

Так ему ответил папа:

«Дон Родриго Сид, охотно

Отпускаю грех твой ныне,

Только при дворе моем

Соблюдай вперед учтивость».

В замке Бургоса, в печали,

Дон Родриго ждет Химена

И готовится, волнуясь,

К приближающимся родам.

И однажды в воскресенье,

Лютой схваченная болью,

Вся в слезах, за стол садится

И берет перо и пишет,

Горько плачась на судьбину,

Пишет королю Фернандо:

«Вам, король и господин мой,

Вам, кто мудр и благороден,

Вам, надменных посрамитель

И смиренных покровитель,

Пишет вам рабыня ваша,

Та Химена, чей родитель

Был преславный граф Лосано,—

Вам из Бургоса в столицу

Шлет она поклон смиренный.

Пусть господь пошлет удачу

Вашим добрым начинаньям.

Мой сеньор, вы мне простите,

Что обиды не скрываю,

И за что на вас сердита

Вам пишу я без утайки.

По каким, спрошу, причинам

У жены вы мужа взяли?

По каким законам божьим

Вы томите нас разлукой?

Только раз в году ко мне вы

Отпускаете супруга,

А когда уж отпустили,

Вид его внушает ужас.

Потому что по колени

Конь его измазан кровью.

Чуть меня в объятья примет —

Вижу, спит в моих объятьях.

И во сне он стонет, рвется

И рукой наотмашь хлещет,

Будто ломит силу вражью,

Будто шеи вражьи рубит.

А едва заря займется,

Как его уже торопят

И гонцы и полководцы,

Чтобы он вернулся в поле.

Вас, король, молю я слезно

Вспомнить, как я одинока,

Возвратить жене супруга,

Возвратить отца ребенку.

Где сама отца найду я,

Где найду другого мужа?

Бог мне дал одно богатство,

И его вы отобрали.

Оттого по нем я плачу,

Будто он уже в могиле.

Если вы о том печетесь,

Чтоб его умножить славу,

Так Родриго славы хватит:

Бороды не отрастил он,

Страх зато нагнал на мавров,—

Мавританские сеньоры

У него в вассалах ходят.

Я, сеньор, ношу ребенка,

И пошел девятый месяц,

Мне, быть может, вредно плакать,

Помогите мне, сеньор!

А письмо мое сожгите,

Пусть о нем никто не знает,

Пусть меня не судят люди

За предчувствия дурные».

Утром — в десять иль пораньше

У секретаря бумагу

Попросил король, желая

Написать собственноручно

Письмецо в ответ Химене.

Начертав четыре точки

И черту крестообразно,

Он слова такие пишет,

Как учтивый человек:

«Благородная Химена,

Вам, чей муж повсюду славен,

Я с отеческой любовью

Шлю привет мой королевский.

Вы в письме своем сказали,

Будто мною недовольны,

Потому что к вам супруга

Раз в году я отпускаю,

И что он у вас в объятьях

Не дарит вам ласки мужней,

Но мгновенно засыпает

От усталости смертельной.

Вы, сеньора, были б вправе

Сетовать, когда б узнали,

Что у вас для дел любовных

Я супруга забираю.

Но когда его зову я,

Чтобы он сражался в доле,

Чтобы гнал проклятых мавров,

Разве вас я оскорбляю?

Если б войско наше Сиду

Я не отдал под начало,

Вы бы лишь хозяйкой были

У простого дворянина.

А когда бы он услышал

Все, что вы мне рассказали,

Он подумал бы, сеньора,

Будто это вам приснилось.

И о чем же ваши пени,

Если вы ребенка ждете?

Лишь супруг вам нужен рядом.

Значит, вам король не нужен,

Хоть бы тысячу подарков

Он вам сделал благосклонно.

Вы просили, чтобы сжег я

То письмо, что вы послали,

Ибо в нем усмотрят ересь,—

И его б огню я предал,

Но ведь есть там рассужденья

Столь разумные, как будто

Семь великих мудрецов,

А не вы его писали,

И его не сжечь, сеньора,

А в архив отправить нужно.

И мое письмо вы также

Не порвите, а храните,

Ибо я вам обещаю,—

Сына, дочь ли вы родите,—

Одарю дитя богато.

Если будет сын, ему я

Дам коня и меч булатный

И сто тысяч мараведи

Для его расходов личных.

Если дочь — со дня рожденья

Повелю ей каждый месяц

Выдавать по сорок марок

Серебром. На этом кончим».

Болен, болен, умирает

Наш король, наш дон Фернандо.

Он лежит — ступни к востоку,

А в руках свеча из воска.

Перед ним архиепископ

И достойные прелаты,

И стоят от ложа справа

Все его четыре сына.

Трое — дети королевы,

А один — в грехе рожденный,

Но хоть он и незаконный —

Самый умный и ученый.

Был он папским кардиналом,

Был в Испании легатом,

Настоятелем в Сантьяго,

Архиепископом в Толедо.

«Если б я не умер, сын мой,

Ты бы стал, быть может, папой.

Но теперь, с моим наследством,

Ты и сам того добьешься».

«Мой отец, ты умираешь,

Да твою воспримет душу

Михаил, архангел божий!

Отказал свои ты земли

Тем, кому благоволишь ты.

Дону Санчо дал Кастилью,

Многославную Кастилью.

Дону Гарсии — Галисью

С Португалией в придачу,

А Санабрию, Леон

И Астурию назначил

Во владенье дон Альфонсо.

Лишь одну меня за то, что

Женщиной на свет явилась,

Без наследства ты оставил,—

Чтобы нищей побродяжкой

Мне бродить по белу свету

И своим прекрасным телом

Услаждать мужскую похоть.

Чтобы с мавром спать за плату,

С христианами задаром,

А на деньги за бесчестье

В церкви божией молиться

За твою, родитель, душу».

Тут король спросил, слабея:

«Это чью же речь я слышу?»

Отвечал архиепископ:

«Вашей дочери Урраки».

«Дочь моя, молчи, прошу я,

Удержись от слов подобных,

Ибо за такие речи

На костер возводят женщин.

Далеко в краях Леона

Мне достался славный город,

Называемый Саморой.

Неприступна та Самора,

Справа там течет Дуэро,

Слева там — крутые горы.

Кто отнять ее захочет

У тебя — да будет проклят!»

Все кругом: «Аминь», — сказали.

Промолчал один дон Санчо.

Ах, король, король дон Санчо,

Бороды уж не растил бы!

Кто видал ее короткой,

Длинной так и не увидит.

Только умер дон Фернандо,

Осадил Самору Санчо.

Он идет на город справа,

Слева Сид навстречу ломит.

Где король ведет осаду,

Там стоит Самора твердо,

Где дружина Сида бьется,

Там Самора поддается.

Ой, красна вода в Дуэро,

Пахнет кровью христианской,

И тогда Урраке молвит

Старый Ариас Гонсало:

«Подадимся к маврам, дочка,

И расстанемся с Саморой,

Ибо Сид и брат твой кровный

Твой надел отнять решили».

И в отчаянье Уррака

Поднимается на стену

И на грозный лагерь Сида

С туповерхой башни смотрит.

«Убирайся прочь, Родриго,

Прочь, надменный кастильянец!

Хорошо бы, если б дружбу

Старых добрых дней ты вспомнил,

Дней, когда во храме божьем

Перед алтарем Сант-Яго

Принял ты от дон Фернандо

Рыцарское посвященье.

Ты ведь королевский крестник,

Мой отец твоим был крестным,

Он тебе вручил доспехи,

Мать коня тебе вручила,

Я, их дочь, тебе вручила

Шпоры золота литого,

Чтобы чести больше было

Принимаемому в Орден.

За тебя я собиралась

Выйти замуж, но, как видно,

Слишком грешною была я,—

Ты женился на Химене.

Что ж, за нею взял ты деньги,

А за мною взял бы землю,

Но оставил ты инфанту

Ради дочери вассала».

И, услышав эти речи,

Опечалился Родриго.

«Уходи, моя дружина,

Уходите, конный, пеший.

С этой башни сквозь бойницу

Вызов дерзкий мне швырнули!

Правда, был он сходен с древком,

Наконечника лишенным,

Но мое пронзил он сердце.

И не будет мне спасенья,

Обречен я вечной каре».

На стене Саморы стоя,

Вниз на поле смотрит рыцарь

И кричит в кастильский лагерь,

Обратясь к шатру дон Санчо:

«Берегись, король дон Санчо,

Слушай, что тебе скажу я,

Чтобы после не корил ты,

Что тебя не упредили.

Из Саморы осажденной

В полночь вышел к вам изменник,

Это ваш Вельидо Дольфос,

Дольфоса Вельидо сын.

Был отец большой предатель,

Сын — предатель вдвое больший,

Изменил четыре раза,

А сегодня будет пятый.

Если он тебя обманет,

На меня, король, не сетуй

И не жалуйся, что мною

Не был ты предупрежден».

Огласился криком лагерь:

«Вор ночной убил дон Санчо!»

А убил Вельидо Дольфос,

В пятый раз свершив измену.

И, убив его, он скрылся

Сквозь калитку потайную,

И пошел по всей Саморе,

И притом кричал хвастливо:

«Час настал, настал, Уррака,

Я исполнил обещанье!»

Спит король, король дон Санчо,

Уложил его Вельидо,

Крепким дротиком ударил,

Пригвоздил к земле холодной.

Плачет рядом с ним священство,

Плачут все владыки церкви,

Все кастильские дворяне,

Все большое войско плачет.

Пуще всех скорбит, страдает

Над убитым Сид могучий:

«Ах, король, король дон Санчо,

Будь он проклят, день недобрый,

День, в который мне не внял ты

И повел войска к Саморе.

В тот недобрый день свершилось

Твоего отца проклятье».

Встал Диего де Ордоньес

(Он рыдал у ног дон Санчо),

Был он цветом рода Лара,

Был он гордостью Кастильи.

«Все мы ждем, что выйдет рыцарь,

До захода солнца выйдет,

Чтоб Саморе вызов бросить,

Наказать ее злодейство».

Все сказали: «Прав Ордоньес!»

Но никто вперед не вышел.

Молча смотрят все на Сида,

Молча ждут, а вдруг он выйдет.

Но, поняв без слов их мысли,

Твердо Сид им отвечает:

«Воевать Самору шел я,

Ибо так хотел дон Санчо,

Но когда король мой умер,

Я клянусь ее не трогать,

Ибо я должник инфанты

И не властен долг нарушить».

И Диего де Ордоньес

Злобно прошипел сквозь зубы:

«Зря поклялся ты, Родриго,

В том, в чем клясться бы не должен».

Из ворот в двойных доспехах

Выезжает дон Диего,

Дон Диего де Ордоньес

На коне, как ворон, черном.

Едет он, чтоб вызов бросить

Всей Саморе вероломной

За двоюродного брата,

За убитого дон Санчо,

И на крепостной стене,

На стене Саморы старой,

Видит он, стоит почтенный

Старый Ариас Гонсало.

Тут коня остановил он,

Встал на стременах и крикнул:

«Эй вы, жители Саморы,

Я вам всем бросаю вызов,

Все в измене вы повинны,

Все от мала до велика.

Вызываю сильных, слабых,

Стариков, детей и женщин,

Вызываю тех, кто умер,

Кто еще и не родился.

Вызываю землю вашу,

На которой вы живете,

Вызываю лес и реку,

Травы, камни, пашни, вина,

Ибо все вы помогали

Вероломному Вельидо».

И в ответ, разумный старец,

Молвит Ариас Гонсало:

«Если б я был в том повинен,

Мне бы лучше не родиться.

Говоришь ты, рыцарь, храбро,

Но твои неумны речи.

Разве мертвые повинны

В том, что делают живые?

Разве дети виноваты

В том, что делают мужчины?

Так оставь в покое мертвых,

Отмени свой вызов детям,

А за всех живых и мертвых

Я один тебе отвечу.

Есть у нас обычай старый,

Я тебе его напомню:

Тот один, кто вызвал многих,

С пятерыми должен биться.

Если он хоть раз отступит,

Так на том конец и распре».

И, слова такие слыша,

Устыдился дон Диего,

Но без трусости ответил:

«Я согласен с этой речью!»

И сквозь малые ворота

Вскачь помчался дон Диего,

Поскакал туда, где судьи

Суд вершить уже сходились.

В горе жители Саморы,

В горе, в тягостной печали,

Их в измене обвинили,

Вероломными назвали.

Лучше было б умереть им,

Чем изменниками зваться.

В день святого Милиана,

В день, назначенный для битвы,

Спит Самора, но не дремлет

Старый Ариас Гонсало.

День еще не зачинался,

И еще на небе звезды,

А уж он сынов сзывает,

И, чтоб молодцы узнали

О позоре и печали,

Он такое слово молвит

И такой наказ дает им:

«Должен я сразиться первым

С дон Диего, кастильянцем,—

Если нас винил он ложно,

Я облыжника осилю.

Если же у нас в Саморе

Есть хотя б один предатель,

Если нас не оболгал он,

Я паду на поле мертвым.

Умереть хочу, не видя,

Как умрут мои сыны».

И старик доспехи просит,

Сыновья несут оружье,

Но с великим стоном, с плачем

Входит вдруг сама Уррака:

«Ты зачем надел доспехи,

Старый друг мой и учитель,

И куда идти ты хочешь,

Иль Урраку разлюбил ты?

Если ты умрешь, погибнет

Все, чем я живу на свете.

Вспомни, как с тобой прощался

Мой родитель дон Фернандо,

Как ему пообещал ты

Быть со мной везде и всюду,

Никогда меня не бросить,

Не лишить своей поддержки!»

Также рыцари инфанты

Дона Ариаса просят,

Чтобы им он дал сразиться,

Дал вкусить им радость битвы.

Но лишь сыну — дон Фернандо

Отдает старик оружье:

«Да пребудет бог с тобою,

Сын, тебя благословляю.

В бой иди, спаси Самору

Так, как спас людей Спаситель».

И, не ставя ногу в стремя,

В бой помчался дон Фернандо.

Через малые ворота,

Что всегда стояли настежь,

Триста всадников я видел,

Флаг несли они кровавый,

Красный флаг с каймою черной.

А среди трехсот я видел

Окровавленное тело.

Был убит Фернандо Арьяс,

Тот, в ком славу и надежду

Видел Ариас Гонсало.

У ворот Саморы старой

Поднимался плач великий,

Сто девиц над мертвым плачут,

Сто — из самых благородных.

Пуще всех инфанта плачет,

Слезы льет сама Уррака,—

Хочет бедную утешить

Старый Ариас Гонсало.

«Тише, крестница, не надо,

Ни к чему так сильно плакать,

Пусть один мой сын зарублен,

Но в живых еще четыре.

Умер он не среди женщин,

Не играя с другом в шашки,

Умер он у стен Саморы,

Честь инфанты защищая.

Горе мне! Старик я глупый!

Для того ли, мой Фернандес,

Я родил тебя, чтоб мертвым

Ты лежал в моих объятьях?»

Колокольный звон рыдает,

Хоронить несут Фернандо

В самую большую церковь,

Где стоит алтарь Сант-Яго,

И в богатую могилу,

Сообразно с громким саном,

С плачем опускают тело

Павшего за дело чести.

В Санта-Гадеа-де-Бургос,

Где дворяне присягают,

Там у короля кастильцев

Принимает клятву Сид.

А дается эта клятва

На большом замке железном,

На дубовом самостреле.

И сурово дон Родриго

Молвит слово, — так сурово,

Что смущен король наш добрый:

«Пусть, король, убит ты будешь

Не дворянством благородным,

А людьми простого званья,—

Теми, что сандальи носят,

А не башмаки с завязкой,

И на ком плащи простые,

Не кафтаны, не камзолы,

Чьи узором не расшиты

Грубошерстные рубахи;

Пусть убит ты будешь теми,

Кто не лошадью, не мулом,

Кто ослом обзаведется,

Коль в дорогу соберется,

И не с кожаной уздечкой,

А с веревочной поедет;

Пусть убит ты будешь в поле,

А не в замке, не в селенье,

Не кинжалом золоченым,

А простым ножом дешевым;

Через правый бок пусть вынут

У тебя из груди сердце,

Если ты не скажешь правду.

Отвечай: ты был причастен,

Пусть не делом, так хоть словом,

К подлому убийству брата?»

Но король не отвечает,

Страшно дать такую клятву.

И тогда стоящий рядом

Молвит рыцарь приближенный:

«Добрый мой король, клянитесь,

Ни о чем не беспокоясь.

Кто слыхал, чтобы на свете

Был король клятвопреступник

Или папа отлученный?

Нет, такого не бывало,

Добрый мой король, клянитесь».

Но король, от гнева бледный,

Отвечает мрачно Сиду:

«Короля пытать ты хочешь?

Сид, плохой ты просишь клятвы.

Что ж, я клятву дать согласен,

Но тогда целуй мне руку».

«Нет, король мой добрый, вышло б

Так, как будто взял я плату.

Нет такой земли на свете,

Где не платят знатным людям».

«Уходи тогда, Родриго,

И оставь мои владенья,

Да забудь ко мне дорогу,

Если ты негодный рыцарь.

Ровно год не возвращайся».

Сид сказал: «Меня ты гонишь?

Что ж, гони, гони подальше!

Вот каков приказ твой первый

В день, когда на трон взошел ты.

Но меня ты гонишь на год,

А уйду я на четыре».

И поехал доп Родриго,

Повернулся, не целуя,

Не целуя, не пригнувшись

До руки до королевской.

Он Бивар свой покидает,

Покидает земли, замок,

Он ворота запирает

И засовы задвигает.

Он берет на цепь стальную

Всех своих борзых и гончих,

Много соколов берет он

Разных — молодых и взрослых.

Триста рыцарей отважных

Уезжают вместе с Сидом,

Под одними, смотришь, кони,

Под другими, смотришь, мулы,

Но у всех стальные копья

С наконечником двуострым,

И у каждого пред грудью

Щит с большой цветною кистью.

Вверх по берегу Дуэро

Едут, едут вслед за Сидом,

Словно едут на большую

Соколиную охоту.

«Уходите с миром, мавры,

Хороните ваших мертвых,

Унесите всех, кто ранен,

Обожженных сосчитайте:

Ибо мы в сраженье люты,

В мирный час добросердечны,

Ваших нам богатств не надо,

Их у вас не отберу я.

И в наложницы не буду

Брать красивых дочек ваших,

Ибо, кроме той, с которой

Я святым обетом связан,

Мне другой жены не нужно.

А тебе, мой Альвар Фаньес,

Если приказать я властен,

Я приказываю ехать

К нам в Сан-Педро-де-Карденья

За моими дочерями

И за доньею Хименой.

Короля проси с поклоном,

Пусть позволит благосклонно,

Чтобы я к себе забрал их,

Как законный их владыка.

Ты же, Мартин Антолиньес,

Ты ступай к евреям честным

Иегуде и Рахилю,

Отвези им триста тысяч

Марок звонким серебром,—

Те, что в долг они мне дали.

Да еще — не удивляйся —

Дай им тысячу сверх долга

И проси, чтобы простили

Мне проделку с сундуками,

С теми, что в залог за деньги

Я когда-то им оставил,

Побуждаемый бедою,

Нищетой, но не злонравьем.

И хотя не что иное,

Как песок, залогом было,

Сундуки с песком хранили

Слова рыцарского злато».

Альвар Фаньес прибыл в Бургос,

Королю привез подарки,

Он привез коней, оружье,

Много пленных и богатства,

Сто больших ключей от вражьих

Городов и замков разных.

Те, кто видели, как едет

По дороге Альвар Фаньес,

Обознавшись, говорили:

«Это воины чужие!»

А узнав их, были рады,

Что услышат и про Сида.

Альвар Фаньес входит в залу,

Где сидит король, и скромно,

Испросив его согласья,

Королю целует руку:

«О король, прими в подарок

То, что своему сеньору

Рыцарь изгнанный подносит.

Только знай, король, и помни,

Что ценою славной крови

Это взято все у мавров,

Что тебе мечом булатным

Дон Родриго за два года

Приобрел владений больше,

Чем король наш дон Фернандо,

Твой отец, — да спит он в мире, —

Передал тебе в наследство.

И, твою целуя руку,

Сид желает одного лишь:

Чтобы ты его Химену

С дочерьми к нему отправил,

Чтобы им позволил выйти

Из монастыря в Карденье

И в Валенсии богатой

Стать отныне госпожами».

Только смолкнул Альвар Фаньес,

Подняла свой голос зависть,

И Гарсия граф Ордоньес

Молвил очень некрасиво:

«Не бери, король мой добрый,

Завоеванное Сидом,—

Что завоевал он за год,

За два дня он потеряет.

Хочет он тебя задобрить

Подношеньями своими,

Чтобы ты, король, смягчившись,

Отменил его изгнанье».

Альвар стал чернее тучи,

Сжал кулак, надел он шапку

И, от гнева запинаясь,

Так в ответ промолвил графу:

«Злоречивые вельможи,

Плохо вы платить привыкли

Тем, чей меч вам был защитой

И расширил ваши земли.

Вместе с новым королевством

Сто границ завоевал он

И свои отдаст вам земли,

Хоть его неблагородно

Со своих земель вы гнали.

Он бы мог чужим отдать их,

Но такое непотребство

Не свершит наш дон Родриго,

Не продаст он честь кастильца.

Пусть завистники лихие

Отдыхают, не тревожась,

Ибо земли их и замки

Защищает грудь Родриго.

В добрый час! Пускай проводят

Во дворце свои досуги,

Но, чем пачкать честь другого,

Честь свою поберегли бы.

Ты ж, король, их лестью подлой

Услаждать себя привыкший,

Вышли в бой своих придворных,—

То-то славно будут биться!

Ты прости, что я от гнева

Говорю без уваженья,

И отдай мне, если хочешь,

Дочек Сида и Химену,—

Ты их держишь, как заложниц,

Так возьми богатый выкуп».

Поднялся король Альфонсо,

Просит он, чтоб Альвар добрый

Успокоился, и оба

Отправляются к Химене.

Но у двери дон Альфонсо

Обернулся и придворным

Так сказал, остановившись:

«Я, сеньоры, отменяю

С этих пор изгнанье Сида

И отобранные земли

Возвращаю дон Родриго.

Из того же, что добыл он

Силой своего оружья,

Я Валенсию за Сидом

Утверждаю. От себя же

Прибавляю к ней Бриеску,

Кампо, Ордехон и Лангу

Вместе с замком Ауэньяс,

Потому что славу Сида

Я своей считаю славой,

И она составит славу

Всей Испании великой».

Как в Сан-Педро-де-Карденья,

На подворье монастырском,

С добрым Сидом после мессы

Говорил король Альфонсо.

Вел он речь о тех владеньях,

Что неверным, просчитавшись,

Отдал встарь король Родриго,

И о том, как отобрать их.

Предложил король Альфонсо

Двинуть войско на Куэнку,

И на это дон Родриго

Так ответствовал разумно:

«Ты послушай, дон Альфонсо,

Здесь пока король ты новый.

Чем идти в чужие земли,

Успокой свои сначала.

Много в них бывало горя,

Если, сев на трон кастильский,

Уезжал король, как только

На челе своем венчанном

Успевал согреть корону».

Не король ответил Сиду,

А Бермудес: «Если в битвах

Извела тебя усталость

Или страсть к Химене гонит,

Поезжай в Бивар, Родриго,

Королю оставь заботы.

У него найдется много

Благородных слуг близ трона,

Тех, что с поля не вернутся,

Сделав дело вполовину».

«Кто позвал тебя, — ответил

Сид, — на наш совет военный?

Нет, монах достопочтенный,

Лучше ты пойди сейчас же

К алтарю во храм и бога

Попроси, чтоб он помог нам.

Разве мог бы Иошуа

Одолеть врагов, когда бы

Моисей не помолился

И не вымолил победу?

Так неси стихарь на хоры,

Я же — знамя на границу,

Пусть король свой дом наладит

Прежде, чем ходить в чужие.

Ни любовь меня не может

Сделать трусом, ни усталость.

У меня всегда под боком

Не Химена, а Тисона».

«Но ведь я, — сказал Бермудес,—

Человек, как все другие.

Если сам не бил я мавров

До того, как стал монахом,

То зачать успел немало

Тех, кто стал грозой неверных.

А теперь, коль час приспеет,

Шлем охотно я надену,

Меч возьму и сяду на конь».

«Чтоб удрать, — ответил Сид,—

Может, отче, и наденешь.

На твоей сутане больше

Масла постного, чем крови».

Тут разгневался король

И воскликнул: «Замолчите!

Не добром, так злом прошу вас.

Ты, Родриго, даже камни

Доведешь до исступленья.

Поднимаешь шум ненужный

Из-за всякой чепухи».

В это время граф де Оньяс

Проходил с своей сеньорой,

И король, чтоб оказать ей

Честь, довел ее до двери.

Кончив трапезу неспешно,

На скамье на драгоценной

Крепко спит сеньор Родриго,

Подперев щеку рукою.

Сон Родриго охраняют

Зять Диего, зять Фернандо

И Бермудес — хоть гундосый,

Но решительный в сраженьях.

И они, чтоб скрасить время,

Меж собою тихо шутят,

Прикрывая рты ладонью,

Чтоб не разразиться смехом.

Вдруг, едва не руша стены,

Разнеслись по замку крики:

«Лев! Держите льва! Будь проклят

Рохля, выпустивший зверя!»

Дон Бермудес — тот не струсил,

Но зятья Родриго — братья —

Так от страха обомлели,

Что куда уж тут смеяться!

И, забыв понизить голос,

Оба враз заговорили

И мгновенно сговорились,

Как им действовать вернее.

Младший брат — Фернан Гонсалес —

Опозорился навеки:

Бедный, спрятался под Сида,

Под его скамью забился.

Старший брат его, Диего,

Спрятался еще подальше,

Он залез в такое место,

Что и вымолвить не можно.

И вбежали с криком люди,

С грозным рыком лев за ними,

Но с мечом в руке Бермудес

Встретил яростного зверя.

В это время Сид проснулся

И возвысил грозно голос,

И пред ним каким-то чудом

Тотчас лютый зверь смирился,

Даже завилял хвостом.

Сид, обрадованный этим,

Обнял хищника за шею

И отвел его в зверинец,

Говоря с ним, точно с другом.

Все кругом дивились молча,

Невдомек им, видно, было,

Что хотя и лев ужасен,

Но Родриго — тоже лев,

И при этом он смелее.

И веселый Сид вернулся

Как ни в чем и не бывало

И спросил у окружавших,

Где ж они, его два зятя,—

Словно разгадал их низость.

Отвечал ему Бермудес:

«Где один, — я знаю точно:

Под скамьей лежит он, скрючась,

Посмотреть хотел он снизу,

Львица это или лев».

Тут вошел Мартин Пелайо,

Этот грозный астуриец,

Он вскричал: «Сеньор Родриго,

С вас подарок — еле-еле

Вынули его». — «Кого?» —

Молвил Сид. А тот ответил:

«Вон того, другого брата.

Есть места, куда и дьявол

Не полезет, — так со страху

Он залез туда. Смотрите,

Он идет. Вы отошли бы:

Чтобы стать с ним рядом, нужно

Кучу благовоний сжечь».

Загрустили оба брата:

Ведь теперь их Сид невзлюбит!

И за то, что осрамились,

Отомстить   ему решили.

Сговорились оба брата,

Дон Диего с дон Фернандо,

Оскорбить решили Сида

И ковать измену стали.

Мол, в свои владенья надо

Им вернуться, и нужны им

Жены их. А Сид и молвит,

Дочерей мужьям вручая:

«Вы, зятья мои, смотрите,

Хольте их и уважайте,

Как девиц дворянской крови

И как жен своих любимых».

И наказ его отцовский

Те исполнить обещают.

Только клятву дали графы,

Добрый Сид садится на конь,

И его сопровождают

Рыцари его и слуги.

По садам и палисадам

Скачут с шутками и смехом,

Но, одну проехав лигу,

Сид остановил коня.

А когда прощаться начал,

Удержать не мог он слезы,

Словно сердцем заподозрил,

Что куют измену графы.

И, племянника Ордоньо

Подозвав, ему велит он

Тайно следовать за ними,

Закрываясь капюшоном

И переменив одежду.

Графы с женами своими

Едут день, другой и третий

И в дубовый лес въезжают,

В лес, который прозван Корпес.

Этот лес густой и темный,

А деревья там до неба.

Вот людей и свиту графы

Далеко вперед услали,

Лишь Диего и Фернандо

Вместе с женами остались.

Оба спешились в молчанье

И с коней уздечки сняли,

А сестер стащили с мулов,

Жен своих, — рыдавших громко, —

Всю одежду с них сорвали,

И уздою начал каждый

Люто сечь свою жену.

Исхлестали их до крови,

Больно шпорами кололи,

Оскорбляли неповинных

Непристойными словами,

И покинули их, трусы,

И глумились, уезжая;

«Если вас мы оскорбили,

Извините нас, сеньоры,—

Мы ведь только отвечали

Местью вашему отцу.

Где уж вам идти за графов!

Ваш отец нас обесчестил,

Вы за то и заплатили.

Он погибель нам готовил,

Выпустив из клетки льва».

Справедливости у неба,

Наказанья подлым графам

Просят дочери Родриго,

Молодые доньи — Соль

И Эльвира. Бьются в путах,

И, привязанные к дубу,

Каждая кричит и молит,

Но одно лесное эхо

Отвечает им на крики,

Ибо тут с начала дней

Не бывало человека.

Только вдруг идет пастух,

И хотя мольбы их слышит,

Подойти он к ним не смеет.

«Подойди же, пожалей нас,

Друг пастух, мы богом просим!

Пусть твои стада тучнеют,

Пусть растут, хранимы небом,

И сыны твои, и дочки!

Только развяжи нам руки,

Ибо не твои же руки

Так безжалостно, так подло

Нас раздели и связали».

Вдруг из чащи к сестрам вышел,

Подошел Ордоньо славный,

Наряженный пилигримом,—

Как велел ему Родриго.

Гнев и скорбь от них скрывая,

Женщин быстро развязал он,

А они его узнали

И его целуют обе.

Он своим плащом укрыл их,

Чуть не плача, молвит: «Сестры,

Пусть господь злодеев судит!

Сид, отец ваш, не виновен,

Вам король мужей сосватал,

Но отец у вас достойный,

И блюдет он вашу честь».

Благородная Химена

Стремя держит перед мужем,

И, словам ее внимая,

Надевает плащ Родриго.

А она: «Сеньор, смотрите,

Вашу кровь в открытой битве

Смыть должны вы кровью графов.

Отомстите им, как рыцарь.

Вы направиться решили

Ко двору, а эти графы

Хоть безжалостны, как трусы,

Но, как трусы, и коварны.

И они предупредили

Всех друзей и короля,

Ибо ложь, как вам известно,

Главное оружье труса.

Вам у короля Альфонсо

Ни даров, ни извинений,

Ничего просить не нужно:

Никогда еще обиду

Не смывал никто словами.

Вам одно лишь надо помнить:

То, что к двум дубам, нагими,

Привязали ваших дочек.

Я ж молить у бога буду,

Чтобы королю помог он

Следовать путями правды».

«Так должно и быть, Химена»,—

Славный Сид ей отвечает.

И, кивнув ей головою,

Он садится на Бабьеку

И, коня пришпорив, скачет.

Три созвал король совета,

Целых три совета сразу,

В Бургосе — один совет,

А другой совет — в Леоне

И в самом Толедо — третий.

Для чего советы эти?

Чтоб установить виновность

Братьев, графов Карриона.

Тридцать дней дает он сроку,

Ровно тридцать — и не больше.

Кто не явится в тридцатый,

Будет проклят как изменник.

Вот пришел двадцать девятый,

И явились оба графа.

Тридцать дней прошло, промчалось —

Добрый Сид один не едет.

И тогда сказали графы:

«Вот, сеньор, ваш Сид — изменник!»

«Нет, — сказал король, — не верю,

Ибо Сид — могучий рыцарь,

Победитель супостатов,

И во всех испанских землях

Равных Сиду не найдется».

В эту самую минуту

Добрый Сид вошел на двор.

Вдоль реки Гвадалквивира

Супротив его теченья

Едут путники верхами.

Говорит народ, что это

Два хороших человека.

В епанчах они богатых,

В белых шерстяных бурнусах.

И крестьянскими плащами —

Может дождь пойти — накрыты.

Едут вечером и ночью,

Днем коней на отдых ставят,—

Не от страха встретить мавров,

От жары невыносимой.

Едут день, и три, и больше,

Приезжают на кортесы,

Их во двор встречать выходят

И король, и все вельможи.

«Старым стал ты, Сид мой, старым,

Борода — как белый цветень».

«Не с того же поседел я,

Что любил без счета женщин,

Нет, тебе, король, служил я

И в несчетных битвах дрался.

Я с сильнейшим из монархов,

С королем Букаром бился.

У него я много замков,

И земель, и градов отнял,

И чеканную в придачу

Золотую взял скамью».

«Когда я, король мои добрый,

Был в Валенсии богатой

И гербы увидел ваши,

Знамя славное увидел,

Я тотчас же вам навстречу,

Как вассал к сеньору, вышел,

Вы же мне письмо с гонцом,

Добрый мой король, послали,

Чтобы в городе Рекенье

Вас готовился я встретить.

Там к столу я пригласил вас,

Мой король, ко мне пришли вы,

И моим вы были гостем.

А из-за стола поднявшись,

Повели вы речь такую,

Чтоб за графов Каррион

Дочерей своих я выдал.

И хотя Химена Гомес,

Их родившая, сказала,

Что она-де не согласна,—

Чтоб исполнить волю вашу,

Дочерей я графам отдал.

Но во время свадьбы лев

Как-то вырвался из клетки,

Графы струсили, бежали

И за свой позор решили

Отплатить мне подлой местью:

Попросили, чтобы дочек

Поскорей бы я им отдал,

Отпустил бы в Каррион.

И, конечно, я их отдал,

Ведь они им были жены,

Но среди дороги — боже! —

Что они им учинили!»

Тут совсем никчемный довод

Привели в защиту графы:

«Лжешь ты, Сид, безбожно лжешь ты,

Нам измена незнакома,

Королевские мы дети,

Дядя наш — сам император.

Так подумай, поразмысли:

Подобает ли жениться

Нам на дочках земледельца?»

Тут поднялся Пер Бермудес,

Воспитатель дочек Сида,

И в ответ на речь такую

Дал пощечину он графу.

Страшно двор заволновался,

Но король призвал к порядку:

«Ну-ка, выйди, Пер Бермудес,

Не мешай вести дознанье».

«Нет, король, дай нам сразиться,

Дай скрестить оружье с ними,

Ибо в скорби пребывает

Та, что родила их Сиду».

Графы, слыша речь такую,

Отвергают поединок,

Но король сказал сурово,

Все внимайте, что сказал он:

«Если, графы, не хотите

Защитить оружьем правду,

Я судить вас буду нынче».

И сказал оруженосец

Графов Каррион монарху:

«Нет, они пойдут сражаться

Завтра утром на рассвете».

А назавтра рано утром

Знать и челядь вышли в поле,—

Там за честь и право Сида

Будет биться Муньо Густьос,

Очень смелый человек.

С Муньо будет Пер Бермудес,

Дочек Сидовых наставник.

Графы — те в доспехах черных,

Люди Сида — в разноцветных.

На раскаявшихся графов

Даже больно посмотреть.

Вот их в поле выпускают,

Вот их ставят так, чтоб солнце

С вышины в глаза не било.

Вот противники несутся,

Копья взяв наперевес.

Как могучи Пер и Муньо!

Графы с первого удара

Наземь выбиты из седел.

И пред всем двором обоих

Обвинил король в измене.

Ну, а Густьос и Бермудес

Удостоились высокой

Королевской похвалы.

Разошлась молва в народе,—

Правда ль, нет, — но слух пустили,

Что магистр высокородный

Дон Фадрике де Кастилья[497]

Опозорил дона Педро —

Короля, родного брата,

Соблазнил-де королеву;

Говорят одни: «Брюхата».

«Родила», — иные шепчут.

Разошлись по всей Севилье

Кривотолки. Неизвестно,

Правда ль, нет, — но слух пустили.

Далеко король дон Педро,

И не слышал он покуда

Об измене. А услышит —

Кой-кому придется худо.

Что же делать королеве?

Сердце ужасом объято,

Пал на дом позор великий,

День и ночь страшит расплата.

И послала королева

За придворным именитым,

Был тот муж, Алонсо Перес,

У магистра фаворитом.

Он предстал пред королевой,

И ему сказала дама:

«Подойди, Алонсо Перес,

Не лукавь, ответствуй прямо,

Что ты знаешь о магистре?

Где он? Слышишь?» — «О сеньора!

Он уехал на охоту,

С ним все ловчие и свора».

«Но скажи… Ты, верно, слышал?

Толк о нем в народе шумный…

Я сердита на магистра.

Он такой благоразумный,

И к тому же благородный,

Славный столь и родовитый…

Родила на днях младенца

Девушка из нашей свиты.

Мне была она подругой

И молочного сестрою,

Очень я ее любила

И ее проступок скрою.

Беспокоюсь, что об этом

Вся страна узнает скоро».

Что ж в ответ Алонсо Перес?

«Вам рука моя — опора.

Воспитать берусь младенца,

Дайте мне его, сеньора».

Принесли немедля сверток

В желто-алом покрывале

Без гербов, без украшений

И Алонсо передали.

В Андалузию повез он

Этот сверток драгоценный,

В небольшой далекий город,

Называемый Льереной,

И дитя на воспитанье

Дал одной своей знакомой.

Женщина была прекрасна,

И звалась она Паломой.

Мать ее была еврейка,

А отец ее меняла.

Стал расти инфант, но вскоре

Эту тайну разузнала

Донья хитрая Мария,

Та, что вечно клеветала.

Толком истины не зная,

Королю она писала:

«Я — Мария де Падилья,[498]

Знай, сеньор, твоя Мария

Ввек тебя не предавала,

Предали тебя другие.

То, что я пишу, — все правда,

Верь, сеньор, я лгать не стану.

Твой обидчик спит спокойно,

Хоть нанес тебе он рану.

Не придет он сам с повинной,

Обличить пора Иуду.

Все. На этом я кончаю,

Докучать тебе не буду».

Прочитал король посланье,

Вызвал грандов для совета,

В самый мрачный день недели —

В понедельник было это.

Покидал король в Тарифе

Дел немало неотложных,

За него остались править

Три советника надежных:

Дон Фадрике де Акунья,

Славный даром полководца,

Знал король — сей муж бесценен,

Если жаркий бой ведется;

Был вторым свояк владыки —

Дон Гарсия де Падилья;

Телье де Гусман был третьим,

Все его безмерно чтили,—

Дона Педро воспитал он,

Наделен умом был щедро.

В среду на заре вечерней

В путь отправился дон Педро

Вместе с Лопесом Осорьо,

Другом верным, неизменным.

Путники глубокой ночью

Прибыли к севильским стенам.

Как же им проникнуть в город?

Все ворота на запоре.

К счастью, мусорную кучу

Под стеной узрели вскоре,

Скакуна подвел дон Педро,

Встал на спину и мгновенно,

За бойницу ухватившись,

Перебрался через стену.

К своему дворцу дон Педро

Подошел и стал стучаться,

Позабыв, что в это время

Слуги спят и домочадцы.

И в него швырять камнями

Начала ночная стража,

Был король побит изрядно,

Потерял сознанье даже.

И вскричал тогда Осорьо:

«Стойте! Что вы натворили?

Это ваш король, дон Педро!»

Тотчас же врата открыли,

Подошли поближе слуги:

«Наш король, на самом деле!»

Повели его в покои,

И уснул король в постели.

Трое суток жил он тайно

Во дворце, в глухом покое,

А потом в далекий Кадис

Отослал письмо такое:

Брата своего, магистра,

В этом царственном посланье

На турнир прибыть в Севилью

Он просил без опозданья.

«В дни, когда я был в Коимбре,

Взятой мной у супостата,[499]

Королевский вестник прибыл,

Мне привез письмо от брата.

Повелел мне брат мой Педро

Быть в Севилье на турнире.

Тотчас я, магистр несчастный,

Самый горемычный в мире,

Взял с собой тринадцать мулов,

Двадцать пять коней холеных

В драгоценных пышных сбруях,

В пестрых шелковых попонах.

Двухнедельную дорогу

Одолел я за неделю,

Но когда мы через реку

Переправиться хотели,

Вдруг мой мул свалился в воду.

Сам я спасся еле-еле,

Но кинжал свой потерял я

С рукояткой золотою,

И погиб мой паж любимый,—

Тот, что был воспитан мною.

Так привел меня в Севилью

Путь, отмеченный бедою.

А у самых врат столицы

Встретил я отца святого,

И монах, меня увидев,

Мне такое молвил слово:

«О магистр, храни вас небо!

Есть для радости причина:

В этот день — в ваш день рожденья,

Подарил господь вам сына.

Я могу крестить младенца.

Вы скажите только слово,

И приступим мы к обряду,—

Все для этого готово».

И ответил я монаху:

«Мне сейчас не до обряда,

Не могу остаться, отче,

Уговаривать не надо.

Ждет меня мой брат дон Педро,

Повелел он мне явиться».

Своего пришпорив мула,

Тотчас въехал я в столицу.

Но не вижу я турнира,

Тишиною все объято.

Как незваный, я подъехал

Ко дворцу родного брата.

Но едва вошел в палаты,

Не успел ступить я шагу —

Дверь захлопнулась, и мигом

У меня забрали шпагу.

Я без свиты оказался —

Задержали где-то свиту,

А без преданных вассалов

Где же я найду защиту?

Хоть меня мои вассалы

О беде предупреждали,

За собой вины не знал я

И спокоен был вначале.

Я вошел в покои брата

И сказал ему с поклоном:

«Государь, пусть бог поможет

Вам и вашим приближенным».

«Не к добру, сеньор, приезд ваш,

Не к добру. За год ни разу

Брата вы не навестили,

Прибегать пришлось к приказу.

Почему-то не явились

Вы, сеньор, своей охотой.

Вашу голову в подарок

К рождеству получит кто-то».

«Государь, в чем я виновен?

Чтил я ваш закон и волю,

С вами вместе гнал я мавров,

Верным был на бранном поле».

«Стража! Взять! И обезглавить!

Приступайте к делу быстро!»

Не успел король умолкнуть,

Сняли голову с магистра

И Марии де Падилья

Поднесли ее на блюде,

И она заговорила

С головой. Внемлите, люди! —

Вот какую речь держала:

«Вопреки твоим наветам

Мы сочлись за все, что было

В том году, а также в этом,

И за то, что дона Педро

Подлым ты смущал советом».

Дама голову схватила

И ее швырнула догу.

Дог — любимый пес магистра —

Голову отнес к порогу

И завыл, да так, что трепет

По всему прошел чертогу.

«Кто, — спросил король дон Педро, —

Кто посмел обидеть дога?»

И ответили дворяне

На такой вопрос владыки:

«Плачет пес над головою

Брата вашего Фадрике».

И тогда сказала слово

Тетка короля седая:

«Вы, король мой, зло свершили!

Вас, король, я осуждаю!

Из-за женщины коварной

Брата погубить родного!..»

Был смущен король дон Педро,

Услыхав такое слово.

На Марию де Падилья

Поглядел король сурово:

«Рыцари мои, схватите

Эту злобную волчицу!

Ждет ее такая кара,

Что и мертвый устрашится».

Появилась тут же стража,

Даму бросили в темницу;

Сам король носил ей пищу,

Разных козней опасался.

Лишь пажу, что им воспитан,

Он всецело доверялся.

Донья Бланка[500], там, в Сидонье,

Изнывая в заточенье,

Со слезами говорила

Преданной своей дуэнье:

«Я родная дочь Бурбона,

Я принцесса по рожденью,

Герб мой — символ королевский —

Лилии изображенье.

Здесь о Франции с тоскою

Вспоминаю что ни день я,

Родины я не забуду,

Даже став бесплотной тенью.

Если мне даны в наследство

Горести и злоключенья,

Значит, я — дитя печали

И несчастья порожденье.

Вышла я за дона Педро,—

Так судило провиденье.

Злобен он, как тигр гирканский.

Хоть красой ласкает зренье.

Мне венец он дал — не сердце,

Сотворил немало злого,

Разве можем ждать добра мы,

Раз король не держит слова,

Богом данную супругу

Он отверг без сожаленья,

Ибо он избрал другую,

Отдал сердце во владенье

Злой Марии де Падилья.

Мне он клялся, а на деле

Бросил ради фаворитки,

Что своей достигла цели.

Только раз он был со мною —

Гранды этого хотели.

Сотни дней, как мы расстались,

Вместе не прожив недели.

В черный день, во вторник утром

На меня венец надели,

День спустя мои покои

Стали мрачны, опустели.

Мужу в дар дала я пояс,

Яхонты на нем блестели,

Думала, что нас он свяжет,

Но была пустой затея.

Дал король мой дар Марии,

Все отдаст ей, не жалея.

Отнесла она мой пояс

К чернокнижнику-еврею;

Стал теперь мой дар бесценный

Мерзкому подобен змею.

С той поры не знаю счастья

И надеяться не смею».

«О Мария де Падилья,

Вам печалиться о чем?

Ради вас мой брак расторгнут,

Что же лик ваш омрачен?

Не люблю я, презираю

Донью Бланку де Бурбон.

Повелел я ей в темнице

Стяг соткать: да будет он

Цвета самой алой крови

И слезами окроплен! —

Этот алый стяг, расшитый

Доньей Бланкой де Бурбон,

В знак любви моей, Мария,

Будет вам преподнесен.

Вызван дон Алонсо Ортис,

Прям душою и умен:

Пусть отправится в Медину,

Пусть прервет работу он».

«Государь, — промолвил Ортис,—

Ваш приказ для всех закон,

Но убивший королеву

Короля предаст и трон».

Не сказал король ни слова,

Молча встал и вышел вон.

Двух убийц он шлет в Медину,

Самых лютых выбрал он.

В час, когда молилась Бланка

В заточении своем,

Палачей она узрела,

Обомлела, но потом

Вновь пришла она в сознанье

И промолвила с трудом:

«Знаю, для чего пришли вы,

Сердце мне твердит о том.

Нет, нельзя судьбы избегнуть,

Всяк идет своим путем.

О Кастилия, скажи мне,

В чем я виновата? В чем?

Франция! Земля родная!

Дом Бурбонов, отчий дом!

Мне шестнадцать лет сегодня,

Встречу смерть к лицу лицом.

Девственницей умираю,

Хоть стояла под венцом.

Прощена ты мной, Мария,

Пусть виновна ты во всем.

Мною жертвует дон Педро,

Жаждет быть с тобой вдвоем».

Краткий срок ей для молитвы

Был отпущен палачом,

Но, не дав молитвы кончить,

Вдруг  ударили  сплеча,

И несчастная упала

Под дубиной палача.

Дон Гарси́я де Падилья —

Пусть господь ему простит! —

С королем, замкнувши двери,

В строгой тайне говорит:

«В Консуэгре замок славный,

На земле подобных нет,

Овладейте этим замком,—

Добрый вам даю совет.

Хоть приор из Сан-Хуана

Нынче властвует над ним,

Но, клянусь, преграду эту

Мы в два счета устраним.

Не однажды вам случалось,

Наточив острее меч,

Угостить обедом гостя,

После — голову отсечь.

А когда свершится дело,

Передайте замок мне».

Через день приор приехал

На арабском скакуне.

«Да хранит господь всевышний

Королевский твой венец!»

«Рад вас видеть. Мне ответьте

На вопрос, святой отец:

В Консуэгре замок славный.

Чей же он? — вели мы спор».

«Этот замок и окрестность

Ваши, добрый мой сеньор!»

«Приглашаю вас на ужин,

Стол накрыт, извольте сесть».

Королю приор ответил:

«Низко кланяюсь за честь!

Но позвольте мне уехать,

В Консуэгре люди ждут —

Должен я монахам новым

Дать в обители приют».

«Что же, с богом, дон Родриго,

Посетите завтра нас».

Тут приор поспешно вышел

И слугу позвал тотчас.

Говорит ему, как ровне:

«Друг, прошу тебя помочь!

Обменяемся мы платьем,

А когда наступит ночь

И заснет покрепче стража,

Выбирайся из дворца».

Со слугой своим простившись,

Он седлает жеребца.

«Ах, скакун мой темно-серый,—

Да хранит господь коня! —

Ты спасал меня два раза,

В третий выручи меня!

Отпущу тебя на волю,

Коль спасешь на этот раз».

Вмиг приор в седло садится

И скрывается из глаз.

Время близится к полночи,

Время первых петухов.

Вот на улицах Толедо

Раздается звон подков,

Мимо, мимо, дальше, дальше,

В Консуэгру во весь дух!

«Эй, меня послушай, стража!

Погоди кричать, петух!

На вопрос скорей ответьте,

Все скажите, не тая,

Кто владеет этим замком

И земля в округе чья?»

«Это собственность приора,

Сан-Хуан его патрон».

«Так откройте мне ворота,

Я — приор!» — ответил он.

Распахнули двери настежь.

Скрип нарушил тишину.

И сказал приор: «Скорее

Дайте корму скакуну.

Сторожить я буду с вами,

Этой ночью не усну.

Сторожите, сторожите,

Сторожите, говорю!

Коль сослужите мне службу,

Я вас щедро одарю».

Только речь свою окончил,

Слышен голос короля:

«На вопрос ответьте, стражи,

Это чья вокруг земля?

Кто владеет этим замком?

Кто хозяин здешних мест?»

И ему сказали стражи:

«Все, что видишь ты окрест,

Это собственность приора,

Сан-Хуан его патрон».

«Так откройте мне ворота,

Я — приор!» — воскликнул он.

«Наш приор давно уж дома,

Убирайся лучше прочь!»

И король, насупив брови,

Проклял и коня и ночь.

«Отвори мне, добрый пастырь,

У дверей твоих стою,

И клянусь моей короной,

Я дурного не таю!»

«Мой король, творить дурное

Властен только я теперь.

Ждет тебя хороший ужин,

Распахните, стражи, дверь!»

Крепость выстроил дон Педро,

Опасался он измены.

Посреди полей Асофры

Встали каменные стены,

Чтоб не мог напасть Энрике,

Брат, соперник дерзновенный.

Раз, когда король был в замке,

Постучал аббат в ворота

И сказал, что дону Педро

Хочет он поведать что-то.

Стража провела аббата

В отдаленные покои

К дону Педро, где священник

Рассказал ему такое:

«Государь, король дон Педро,

Ты лишился бы покоя,

Если б ведал, если б знал ты,

Что нависло над тобою.

Мне открыл святой Доминго

То, что я тебе открою:

Знай — тебе грозит опасность,

Потому что дон Энрике

Извести тебя замыслил,

Зреет заговор великий.

Коль беспечен и доверчив

Будешь ты, себе на горе,

Смерть тебя, король, постигнет,

В муках ты погибнешь вскоре.

Ты над этим поразмысли

И не забывай об этом,

Ради жизни и короны

Не пренебрегай советом!

Арестуй немедля графа,

Заточи его в темницу,

Требуя повиновенья,

И тогда твой брат смирится.

И пока не даст он клятвы,

Содержи его в темнице,

Наконец, убей Энрике,

Если он не подчинится.

Твердым будь в своих поступках,

Иль судьба постигнет злая.

Верь, король, моим советам,

Я тебе добра желаю.

Знай, король, мое известье

Для тебя, как воскрешенье,

Ты в опасности великой,

Я принес тебе спасенье.

Или ты, рассудку внемля,

Мне, король, поверишь — или

Встретишь гибель. Эту тайну

Небеса тебе открыли».

Старца выслушал дон Педро,

Сердце трепетом объято,

И, однако, он значенья

Не придал словам аббата.

Мыслил он: пустые слухи,

Лжет священник, без сомненья,

Но потом, слегка подумав,

Он решил без промедленья

Всех сановников, всех грандов

Для совета вызвать все же,

Вызвать рыцарей отважных.

И когда сошлись вельможи,

Он сказал им: «Кабальеро,

Я собрал вас для совета.

Мне господь раскрыл измену.

Что вы скажете на это?

Об опасности великой

Сообщил один священник,

Правда я ему не верю,

Думаю, что лжет, мошенник.

Может быть, у нас желает

Он снискать расположенье?»

Вновь король велел аббату

Рассказать об откровенье,

О явлении святого,

О зловещих кознях брата,

А потом придворной страже

Приказал схватить аббата.

Он решил, что тот смеется,

Не терпел дон Педро шуток.

Повелел костер  зажечь  он,—

В гневе был дон Педро жуток.

Он велел аббата бросить

В разгоревшееся пламя.

Чудилось всегда владыке

Лишь коварство за словами.

Руки мощные сплетают,

Обхватив друг друга, братья —

Дон Энрике с доном Педро.

Их железные объятья

Братскими не назовете,

Братья бьются, слов не тратя,

То кинжал сверкнет, то шпага,

Крепко сжаты рукояти.

Короля теснит Энрике,

Стоек Педро. Бьются братья,

В их сердцах пылает ярость,

С губ срываются проклятья.

В стороне стоит свидетель,

Молчаливый наблюдатель,

Юный паж, слуга Энрике.

Вдруг он видит, — о, создатель!

Братья дрогнули и оба

На пол падают. Некстати

Чуть замешкался Энрике,

И король — верхом на брате.

Час твой пробил, дон Энрике.

Паж — в смятенье и, не глядя,

Бросился на дона Педро,

За камзол хватает сзади,

Говоря: «Прошу прощенья.

Государь, судите сами,

Я спасаю господина,

Потому невежлив с вами».

И уже вскочил Энрике,

Сталь в деснице засверкала,

В грудь коварного владыки

Острие вошло кинжала.

Сердце замерло навеки,

Захлебнулось кровью алой.

В христианском нашем мире

Злее сердца не бывало.