У ворот Гранады мавры

Собирались утром рано,

Свой они хотели праздник

Праздновать в день Сан-Хуана.

На дыбы коней вздымали

Мавры, полные отваги,

И — дары любезных сердцу —

С копий свешивались флаги.

Одеяния сверкали

Золотом и жемчугами,

Каждый был повязан лентой

В знак приязни к милой даме,—

На турнир не выходили

Те, кто дамы не имели.

Дамы с башенок Альгамбры[509]

На ристалище смотрели,

И король из Алькасабы[510]

Любовался состязаньем.

Алой кровью истекая,

Мавр примчался со стенаньем:

«Мои король, с недоброй вестью

Поспешил слуга твой бедный,

Ибо занял Антекеру

Дон Фернандо[511], принц наследный.

Пали многие в сраженье,

Я успел уйти из боя,

Сквозь меня прошло семь копий,

Грудь пронзило мне седьмое.

Пребывают в Аркидоне,

Кто ушел из битвы целым».

Услыхал король про это,

И лицо вдруг стало белым.

Повелел он звать к оружью,

Приказал трубить он горнам,

Чтобы войску на Фернандо

Строем выступить походным.

«Абенамар, Абенамар,

Истый мавр отменной чести,

В час, как ты на свет явился,

Было верное предвестье:

Море грозное затихло,

Полнолуние настало,

А рожденным в эту пору

Правду прятать не пристало».

И ответил мавр сеньору:

«Жизнью жертвуя бесценной,

Я не стану лгать, — родился

Я от христианки пленной.

Мать в младенчестве твердила,

Чтобы я не лгал вовеки,

Ложь людскую называя

Самым низким в человеке.

Спрашивай, сеньор, не думай,

Что солгу тебе хоть малость».

«За любезность, Абенамар,

Мне благодарить осталось.

Что за гордые чертоги

Перед нами засверкали?»

«Пред тобой, сеньор, Альгамбра

И мечеть чуть-чуть подале.

А за ними — Аликсарес,

Тоже — чудо как наряден.

Мавр, который это строил,

Брал по сто дублонов за день.

А не спорилась работа —

И терял он ровно столько,

Но, едва закончил замок,

Он загублен был жестоко,

Дабы в будущем соседям

Не возвел таких же самых.

Дальше — замок Алых башен,

Превосходный тоже замок;

А за ним — Хенералифе,

С садом — не сыскать второго».

И сказал — внемлите, люди! —

Дон Хуан такое слово:

«Коль согласна ты, Гранада,

Стать супругою моею,

Я в приданое Севилью

С Кордовой не пожалею».

«Я ведь замужем покуда,

Я еще не овдовела,

Я тому, с кем повенчалась,

Душу отдала и тело».

Дон Хуан, король Кастильский,

Обернулся к бомбардиру:

«Зарядить баллисту Санчу,

Выкатить вперед Эльвиру!

Кверху выстрелы направим,

Вниз посыплются каменья».

Жителей ошеломило

Беспощадное сраженье.

Мориана с мавром Гальваном

В замке тихо проводит дни.

Чтобы ей не скучать, не плакать,

Сели в карты играть они.

Если в выигрыше Мориана,

Отдает ей мавр города,

Мориане руки целует,

Если в проигрыше она.

Разнежен Гальван, доволен,

Смежает очи и спит.

В окно глядит Мориана,

Заслышав топот копыт.

Видит, всадник по полю едет,

Слезы льются из глаз ручьем:

«Аи, вставайте, псы, просыпайтесь,

Разрази вас господний гром!

Утащили волки овечку —

Где теперь мне найти их след?

По дорогам и бездорожью

Я скитаюсь уже семь лет.

Окровавил босые ноги,

Все разыскивал день и ночь

Несравненную Мориану,

Короля любимую дочь.

Утром, в день святого Хуана,

Захотелось ей роз нарвать.

Взяли мавры в плен Мориану —

Где теперь мне ее сыскать?»

Мориана его узнала

С горькой радостью и тоской,

Щеки мавра она слезами

Окропила, словно росой.

Пробудился Гальван и молвил,

От гнева белый как мел:

«Что с тобою, моя сеньора,

Кто тебя обидеть посмел?

Если мавры мои виною —

Ай, поплатятся головой,

Если злые твои служанки —

Накажу своею рукой,

Ну, а если то христиане —

Обрушусь на них войной».

В пасху это было,

В первый день недели:

На поля Оливы

Мавры налетели.

Ай, поля Оливы,

Ай, просторы Граны!

Полонили мавры

Христиан немало;

Юная инфанта

С ними в плен попала.

К королеве мавров

Привели инфанту

В жемчугах, в атласе,

В ожерельях, в бантах.

«Эта полонянка

Всех испанок краше:

В дар ее примите,

Королева наша.

Нет ни щек румяней,

Ни темнее взора:

В дар от нас примите

Пленницу, сеньора».

«Мне подарок этот,

Мавры, не годится:

Наш король так молод —

Может он влюбиться.

Прочь ее ведите,

Мне таких не надо:

Он ее полюбит

С первого взгляда».

«Пусть она, сеньора,

Хлеб печет до ночи:

Станут щеки желты,

Потускнеют очи.

Пусть стирает платья

В ледяном потоке:

Тусклы станут очи,

Пожелтеют щеки».

Вот она стирает

В холода и в грозы;

Побледнел румянец,

Облетели розы,

Растеряла розы,

До свету вставая,

Платья королевы

День-деньской стирая.

Едет дон Буэсо

На заре по лугу:

В землях мавританских

Ищет он подругу.

К речке подъезжает,

Говорит девице:

«Отойди, дочь мавра,

Дай коню напиться,

Пусть воды напьется

Чистой и студеной».

«Будь ты трижды проклят,

Идол прокаженный!

Кто перед тобою,

Ты не видишь, что ли?

Я Христовой веры,

Здесь томлюсь в неволе».

«Белы твои руки

В серебряных струях.

Если хочешь, девушка,

Тебя увезу я.

Нежны твои руки,

Вода — ледяная.

Если хочешь, девушка,

Увезу тебя я».

«Путь в горах не близкий,

Путь в горах пустынный:

Страшно будет ехать

Мне вдвоем с мужчиной».

«На мече клянусь я

Остром, золоченом —

Буду тебе братом,

Братом нареченным».

«Верь, с тобой уехать

Я была бы рада,

Только что мне делать

С этими нарядами?»

«И парчу и бархат

Ты возьми с собою,

Ну, а полотняные

Брось на дно речное.

Отвечай  мне,  девушка,

Темные очи,

Сядешь ли в седло ты,

Сзади ль ехать хочешь?»

«Девушке пристало

Сзади ехать, рыцарь».

Поднял, посадил он

На коня девицу.

Вот поля и рощи

Знакомого края:

Узнает их девушка,

Слезы утирает.

«Жизнь моя, что плачешь,

Слезы льешь рекою?

Лучше умереть мне,

Если я виною».

«Ай, просторы Граны,

Ай, поля Оливы!

В том дворце росла я,

Вольная, счастливая!

С королем, отцом моим,

Здесь мы проходили,

Вместе ту оливу

В землю посадили.

Королева-матушка

Шелком вышивала,

Я мотки держала,

Нить в иглу вдевала.

Дон Буэсо, брат мой,

На быка шел смело,

Объезжал коней он

Ловко и умело.

Я жила, не зная

Горя и заботы…»

«Пусть откроют, матушка,

Радости ворота!

Не себе подругу —

Дочь тебе везу я».

«Дочь была румяная,

Дочь не признаю я,

А везешь невестку —

Встречу, как родную».

«Потому, о матушка,

Побледнела дочка,

Что семь лет не ела

Хлеба ни кусочка.

Ела только травы,

Где река синеет,

Где пасутся кони,

Тихо свищут змеи.

Только травы ела,

Жесткие и горькие,

Там, где свищут змеи,

Кони пьют на зорьке…»

Сжалься, матерь божья,

Залечи нам раны!..

Ай, поля Оливы,

Ай, просторы Граны!

Алора, над рекою

Вздымающаяся круто.

Тебя осадил губернатор

В одно воскресное утро:

Пешим и конным войском

Все поле занято было,

Мощная артиллерия

В стене твоей брешь пробила.

Видно было, как мавры

Укрыться в замке спешили:

Женщины — скарб и платье,

Мужчины — муку тащили,

Юные мавританки

Несли червонное злато,

Сушеный инжир с изюмом

Несли мальцы-мавритята.

Над окруженным замком

Стяг  поднялся  крылатый.

А на стене высокой

За толстым зубцом замшелым

Стоял мавританский мальчик

С натянутым самострелом.

Вдруг перед самым штурмом

Голос его раздается:

«Труби отбой, губернатор,

Крепость тебе сдается!»

И тот, чтоб узреть герольда,

Забрало поднял повыше:

Стрела ему лоб пробила

И через затылок вышла.

С коня его снял Пабло,

Взял на руки Хакобильо,

Приемышами сызмальства

Они в его доме были.

Его к лекарям носили,

Просили: «Спасти нельзя ли?»

Слова, что успел сказать он,

Его завещаньем стали.

Когда повелитель мавров

У врат городских в Гранаде —

От Эльвиры до Биваррамблы —

Прогуливался в прохладе,

Пришло к нему донесенье

О том, что Алама пала.

Швырнул он в огонь бумагу,

Гонца заколов сначала;

Он мула сменил на лошадь,

Он город, спеша, покинул

И поскакал к Альгамбре

В гору по Сакатину;

Велел затрубить он в трубы,

Ударить велел в литавры,

Дабы в Гранаде и в поле

Его услыхали мавры.

И вот к нему отовсюду

Стекается тьма народу;

И молвил мулла почтенный,

Альфаки[513] седобородый:

«Зачем ты, король, созвал нас,

Зачем этот сбор сыграли?»

«Затем, чтоб вы знали, други:

Аламу мы потеряли».

«Поделом тебе, добрый король наш,

По заслугам твоим награда,

Убил ты Абенсеррахов[514] —

Храбрейших бойцов Гранады;

Беглецов из Кордовы славной

Ты заточил без пощады.

Ты большей кары достоин:

Чтоб ты, не зная отрады,

Сгубил и себя и царство,

Чтоб кончился век Гранады».

Имя мое Морайма,

Мавританочка, быстрый взгляд.

Горе мне, какой-то неверный

Постучался в дверь невпопад;

По-арабски сказал так чисто,

Как с детства на нем говорят:

«Впусти меня, мавританка,

И воздаст тебе бог стократ».

«Но я ведь не знаю, кто ты,

Что речи твои таят?»

«Послушай, я мавр Масоте,

Я матери твоей брат.

Убил я христианина

И буду алькальдом взят;

Открой, иль меня тотчас же

У тебя на глазах казнят».

Горе мне, услыхав такое,

Дрожа с головы до пят,

Я накинула шаль поспешно,

Про атласный забыв халат,

Подбежала к дверям и настежь

Распахнула их наугад.

Саид в нетерпенье бродит

У дома прекрасной дамы

И ждет, когда хлопнут двери,

Когда распахнутся рамы.

Уже опустился вечер,

Он ждет, дождаться не может,

Огонь его кровь сжигает,

Тоска его сердце гложет.

Она наконец выходит,

Глядит на него с балкона,

Вот так же в часы ночные

Луна глядит с небосклона.

Промолвил Саид с мольбою:

«Прекрасная мавританка,

Ответь, неужели правду

Сказала твоя служанка?

Болтают, что гость заморский

Твоим назовется мужем,

Что верный Саид Саиде

Отныне уже не нужен.

Открой мне скорее правду —

Что пользы в таком секрете,

Который известен людям,

Всем людям на белом свете?»

Она отвечает скромно:

«Нельзя нам любить друг друга…

А тайна уже не тайна,

Коль знает ее округа.

Мне грустно, аллах свидетель!

Но если мы будем вместе,

Боюсь, случится дурное

И вскоре лишусь я чести.

Тебя горячо любила,

Но род наш богат и знатен,

Отец и слышать не хочет,

Чтоб стал бедняк его зятем.

Меня караулить ночью

Давно ему надоело,

Решил он назначить свадьбу

И разом покончить дело.

Ты встретишь другую даму

И станешь ее супругом,

Красавица эта будет

Ценить тебя по заслугам».

Сайд бледнеет от горя,

Но ей отвечает внятно:

«Жестокость твоя, Саида,

Ей-богу, мне непонятна.

Ты гонишь прочь молодого,

Старик с тобой будет рядом.

Отдашь ему клад бесценный,

Но что ему делать с кладом?!

Однажды ты мне сказала,

В глаза посмотрев сердечно:

«Любила, люблю и буду

Саида любить я вечно».

Прославленный Абенумейя,

Самый лучший из мореходов,

Командир галер мавританских,

Разбивший врага на водах,

Гроза моряков христианских,

Потопивший судов немало,

Сегодня сам утопает,

Как лодка во время шквала.

Если б это случилось в море,

Он бы встретил судьбу без страха.

Настигла беда на суше —

Ему неверна Селиндаха.

Прекрасной придворной даме

Муса приглянулся отважный —

В делах любви, как известно,

Разлука — слуга неважный.

Приказал моряк живописцу

На щите рисунок исполнить:

По бурному морю корабль

Плывет, рассекая волны,—

Ведь на женщин волна похожа,

Меняется снова и снова,

Волна не имеет формы,

А женщина — твердого слова.

Корабль на мели застревает,

Хоть вдали уже виден берег,—

Вот так бывает с мужчиной,

Который женщинам верит.

Но все же цела оснастка,

Возносится нос над волнами —

Потому что с высоким чувством

Служил кавалер своей даме.

Сквозь рифы измены женской

Поведет его лучший лоцман —

Мужское верное сердце,

Врожденное благородство.

На глаза похожие люки

Глядят и печально и живо,

Как будто тоскуют о счастье,

А счастье недостижимо.

Равнодушно повисли флаги,

Со стихиями спорить не стоит —

Встречает судьбы удары

С такою же твердостью стоик.

На бушприте четкая надпись,

Прочесть эту надпись несложно:

«Служил я верой и правдой,

Но плата была ничтожна».

Быть может, этот рисунок

Покой Селиндахи нарушит,

И поймет неверная дама

Превосходство моря над сушей.

Вот так мореход размышляет,

Покидая стены Гранады,

И держит путь в Альмерию,

К судам королевской армады.

И клянется Абенумейя

Не верить дамам отныне:

Ведь женское слово — ветер,

А сердце — морская пустыня…

На балконе высокой башни,

Почти что под самой крышей,

Где вершина любви высокой

И прелести наивысшей,

Стояли две мавританки.

Так прекрасны вдвоем девицы,

Что любить их хочется вдвое

И хочется раздвоиться.

Одну из них Селия звали,

А другую звали Харифа,

Харифа, что острые стрелы

Пускает в мужчин игриво.

Выходят Гасуль и Тарфе,

Под высоким балконом ходят,

Пред теми, что превосходством

Превосходнейших превосходят.

И бросают камешки сверху

Кокетки своими руками,

Дорога любви камениста,

Но камни смягчают камень.

И бросают лучи улыбок,

И лучится улыбки лучик,

Лучистого солнца ярче,

Самой лучезарности лучше.

Пламенея, застыли мавры,

Но пламя им души плавит,

Их пламенный взгляд пылает,

И пламя рождает пламя.

Слепящий свет ослепляет,

Но бежать от него нелепо —

Слепота слепцу не помеха

Красоте поклоняться слепо.

Ликуют два кавалера,

От света лишившись зренья —

Ведь зримый свет озаряет,

А незримый дает прозренье.

Цвета на одеждах мавров

Сплетены в такие узоры,

Что понять невозможно дамам,

Которую любит который.

С балкона сбегают обе

И бегут так быстро и скоро,

Как будто поможет скорость

Ускорить решенье спора.

Вблизи их живая прелесть

Увеличилась сразу вдвое,

Оживить она может мертвых

И повергнуть во прах живое.

И к ослепшим недавно маврам

Вернулось зренье при встрече,

Но, прозрев, они вновь ослепли

И вдобавок лишились речи.

Потом влюбленные мавры

Удалились куда-то вместе,

Очевидно, чтоб спор продолжить

В ином, подходящем, месте.

«Твоих насмешек, Саида,

Я больше терпеть не стану,

Меня ты ранила больно,

Потом углубила рану,

Любовь казалась мне раем,

Когда ты бывала рядом.

Признайся, что рай желанный

Теперь обернулся адом.

Когда я прошу ответа,

Молчишь и смотришь лукаво,

Скажи, что не любишь больше,—

И будет честнее, право!

Зачем такая надменность

И вместе с нею кокетство?

Любовь не знает уловок,

Уловки — дурное средство.

В тебя знатнейшие мавры

Влюбляются то и дело,

Ты думаешь — обожанью

Вовек не будет предела.

Но гордые наши мавры,

И все мужчины, наверно,

Не вытерпят униженья,

Поскольку оно безмерно.

А время — игрок серьезный,

С ним шутки шутить опасно —

Проснешься и вдруг заметишь,

Что годы прошли напрасно.

Уж лучше ты выйди замуж,

Ведь брак сохраняет тайны,

Иначе чужой откроет

Все тайны твои случайно.

Не думай задобрить время,—

Законы его едины:

Оно не знает пощады

И все обратит в руины.

Внемли этой страстной речи,

Где правда каждое слово,—

Когда гремят аркебузы,

Глухой да услышит снова!

Хочу, чтоб глаза сияли

И сердце мое согрели,

Хочу, чтоб в моей победе

Звучала песня свирели!..»

С таким изяществом Тарфе

Открыл пред Саидой чувства.

Для каждого андалузца

Любовь — святое искусство.

Задумал король Гранады

С Кастильским домом сражаться.

И пишет он в Антекеру:

«Копейщиков славных шестнадцать

Пришли мне, алькальд, на помощь,

Пусть восемь отправятся сразу

И путь свой держат к Хаэну,

А прочие ждут приказа».

Посланье алькальд целует,

Послушный воле сеньора,

Сзывает храбрейших мавров —

Пускай начинают сборы.

Как жаль, в этом деле трудном

Участвовать он не сможет —

Спешит ко двору, где смуту

Затеяли два вельможи.

Алькальд поручает сыну

Поехать с отрядом вместе,

В бою не уронит Харифе

Высокой семейной чести.

Проснулся от звона доспехов

Воскресным утром весь город —

На резвых конях кордовских

Проносятся всадники гордо.

В лазурных, желтых и белых

Одеждах гарцуют все восемь.

В честь дамы, прекрасной Селинды,

Они цвета эти носят.

Султаны из белых перьев

На шапках остроугольных

Чуть связаны лентой зеленой,

Их ветер колышет вольно.

Пристегнуты к портупеям

Тунисские сабли кривые,

Сверкают на солнце пики

И палицы боевые.

Высокие белые седла

На спинах коней буланых.

Сапожки из черной кожи

В стальных стременах чеканных.

Трубач самым первым едет,

Ведет отряд за собою,

Его труба возвещает,

Что мавры готовы к бою.

Простое камковое знамя

Высоко реет над ними,

На знамени этом строгом

Алькальда вышито имя.

И герб Сегрийского дома[515]

Блестит на щитах и латах —

Пять львов свирепых и диких,

Стоящих на задних лапах.

Все мавры отряд провожают,

Любуются дамы отрядом…

Муса, прославленный рыцарь,

Померк с отважными рядом.

По улицам скачет Харифе

На быстрой своей кобылице,

Она белизной и статью

Лишь с лебедем белым сравнится.

Расчесаны тщательно грива

И хвост шелковистый длинный,

Усыпана бисером сбруя,

И вкраплены в бисер рубины.

Гербом его щит украшен:

Над солнцем черная птица

Раскинула крылья смерти,

И надпись: «Пока не затмится».

В тунисской шапке Харифе

С пером петушиным желтым,

Сплетение звезд и лилий —

Узор на плаще тяжелом.

Клинок из толедской стали,

Вдоль ножен — аквамарины,

Кончается рукоятка

Литой головой тигриной.

Харифе, пробуя силу,

Играет дубовой пикой,

С такою же легкостью ветер

Играет лозою гибкой.

Призывы трубы проникли

Сквозь стены Хенералифе,

Сады покидают дамы —

Спешат увидеть Харифе.

Вниманием он доволен,

Но ищет Селинду влюбленный

И вот наконец увидел

Ее у решетки балконной.

Сказал он: «Прекрасная дама,

Ах, если б ты только знала,

Как мучит меня разлука!

Мне рыцарской славы мало,

Не надо наград королевских,

И благ не ищу я бренных.

Тебе я отдам добычу —

Толпу христиан презренных.

Во имя твое эти мавры —

Пускай им судьба поможет! —

Свершат дела боевые

И славу свою умножат.

И я, повинуясь долгу,

Сегодня готовлюсь к бою,

И я вместе с ними еду,

Но сердце мое с тобою.

И если в сраженье будет

Сопутствовать мне удача,

Возьми меня в плен навеки

К рабам христианским в придачу!»

Селинда взглянула нежно,

Достоин рыцарь награды:

Харифе ей отдал сердце,

А меч — королю Гранады,

Прекрасная мавританка

Его осыпает цветами,

Харифе поклон глубокий

Отвесил прекрасной даме,

Махнул рукой на прощанье,

Подковы цокнули звонко,

Помчалась его кобылица.

И ветер за ней вдогонку.

Славный знаменосец войска,

Молния на поле брани,

Воплощенье благородства,

Непреклонности, отваги;

Вызывавший зависть юных

И почтенье мудрых старцев,

Он, за кем с восторгом шумным

Чернь на улицах бросалась;

Он, учтивостью снискавший

Дам и дев благоволенье,

Этот баловень Фортуны,

Этот первенец успеха;

Он, украсивший мечети

Блеском боевых трофеев,

Он, кто населил темницы

Толпами гяуров пленных;

Он, кто храбростью своею

Больше, чем разящей сталью,

Дважды от границ отчизны

Отразил враждебный натиск;

Доблестный Абенсулема —

На изгнанье осужден он

Повелением халифа,

А верней — своей любовью.

Мавр пленился мавританкой,

Чьей красою несравненной,

Несравненным благородством

Сам халиф был ранен смертно.

Мавританкою   однажды

Был цветок подарен мавру,

Для ревнивого владыки

Тот цветок стал злой отравой.

И, разгневанный, герою

Удалиться повелел он:

Очернил он верность мавра,

Обелить желая ревность.

Едет мужественный мавр,

Конь соловый горячится,

Долго пил он на прощанье

Воду из Гвадалквивира…

И обеими руками

Сдерживает мавр поводья,

Чтоб скакун его горячий

Вихрем не умчался в поле.

Конь звенит наборной сбруей,—

Марокканская работа:

Бляхи с чернью и финифтью,

С филигранью золотою.

В черное полукафтанье

Мавр одет, с накидкой белой:

Цвет неутолимой скорби

С цветом безупречной чести.

А над головным убором,

Темно-голубым, как небо,

Схвачены алмазной пряжкой,

На ветру трепещут перья.

Перья птиц он взял с собою,

Чтоб душа домой летела,

Пусть земли его лишили —

С ним остался вольный ветер.

На плаще узор из копий

Выткан серебром по краю

И слова: «Лишь в этом грешен»

Вышиты арабской вязью.

Из оружья — только сабля,

Дар толедского владыки:

Не оружье, но отвага

От врагов ему защита.

Так через родной свой город

Ехал доблестный изгнанник:

По бокам его — алькальды

Мармолехо и Альгамбры,

Следом — рыцари верхами,

А вокруг — толпа народа.

Чтоб изгнанника увидеть,

Дамы сгрудились у окон.

Скрыть красавицы не тщились

Горьких слез, когда с балконов

Перед ним на мостовую

Выливали благовонья.

А прекрасная Балаха,

Что рвала в опочивальне

На себе густые кудри

Из-за прихоти монаршей,

Многогласный шум услышав,

На балкон свой устремилась,

И немым исходит криком

Взор ее красноречивый:

«Знай, ты одинок не будешь,

Мы в разлуке, но утешься,—

Пусть ты изгнан из Хереса,

Жить в моем ты будешь сердце».

Ей он отвечает взглядом:

«Буду и вдали — с тобою,

За неправый суд халифа

Мне воздаст любимой стойкость».

Сотни раз до поворота

На нее он оглянулся.

А потом коня направил

По дороге на Андухар.

Королю служил в Оране

Шпагою один испанец,

А душой служил и сердцем

Он прекрасной африканке,

Столь же гордой и прекрасной,

Сколь любимой и влюбленной.

Ночью на любовном ложе

Был он с ней, и вдруг: «Тревога!»

Приближенье берберийцев —

Вот что вызвало тревогу:

Их щиты сияньем лунным

Были выданы дозору.

Под луной щиты сверкнули

Искрой для костров сигнальных,

Молния огней тревожных

Породила гром набатный,

И в объятиях любимой

Был возлюбленный разбужен:

Он услышал гул набата,

Конский топот, лязг оружья,

Долг в него вонзает шпоры.

Страсть удерживает повод:

Не пойти в сраженье — трусость,

Женщину покинуть — подлость.

Только он за меч свой взялся,

Как к нему она метнулась,

Шею обвила руками,

Телом трепетным прильнула:

«Что ж, иди! В слезах бессильных

Утоплю я это ложе,

Без тебя оно, любимый,

Мне страшней, чем поле боя.

Одевайся, что ж ты медлишь?

Ждет тебя военачальник,

Ты его приказам внемлешь,

Глух к моим мольбам печальным.

Для чего тебе кираса?

Сердце ведь твое — из стали:

Скорбью мне его не тронуть,

Не смягчить его слезами!»

Но, в доспехи облачаясь,

Так испанец ей ответил:

«О любимая! И в страсти

Ты прекрасна и во гневе.

Движим долгом и любовью,

Ухожу и остаюсь я,

Плоть моя идет в сраженье,

Но душа с тобой пребудет.

О властительница сердца,

Не печалься и не сетуй:

В честь твою пойду на бой я,

В честь твою вернусь с победой».

Каторжной прикован цепью

Накрепко к скамье галерной,

Руки положив на весла,

Очи устремив на берег,

Раб турецкого корсара

Жалобы свои и пени

Изливал под скрип уключин

И бряцанье ржавой цепи:

«О, мое родное море,

О, родной испанский берег,

О, театр, где разыгрались

Тысячи морских трагедий!

Белым языком прибоя

Ты подобострастно лижешь

Горделивые, крутые

Берега моей отчизны.

Ты мне истину поведай

О судьбе моей супруги:

Вправду ль, проливая слезы,

Обо мне она тоскует?

Коль правдивое об этом

До меня дошло известье,—

Перлы слез ее пополнят

Жемчугом твои глубины.

Но письма напрасно жду я,

Может, нет ее на свете?

Если так, тогда зачем же

Я сопротивляюсь смерти?

Вот уж десять лет влачу я

Жизнь в неволе без подруги,

Лишь с веслом своим тяжелым

И тоскою неразлучен.

Если истинно сужденье,

Что волна красноречива,—

О божественное море,

Дай мне, дай ответ правдивый!»

Тут мальтийская эскадра

Выросла у горизонта,

И галерникам начальник

Приказал налечь на весла.

Белую вздымая пену,

Мчат алжирские галеры

За майоркским галеотом,

Словно гончие по следу.

В нем с женой — валенсианкой

Благородной и прекрасной —

От Испании к Майорке

Плыл счастливый новобрачный.

Он, любовью окрыленный,

На двойной стремился праздник;

Праздновать хотел он свадьбу

Вместе с празднованьем пасхи.

Весело плескаясь, волны

К веслам ластились бесшумно,

К парусу с лобзаньем нежным

Ветерок прильнул попутный.

Но предательская бухта,

Давшая приют корсарам,

Выпустила вдруг на волю

Их — грозу морей испанских.

Галеот вперед рванулся,

Но четыре вражьих судна

Мчатся по волнам — о, горе! —

За добычей неотступно.

Их подстегивает алчность,

А преследуемых — ужас…

Жемчуг слез роняя в волны,

Молит юная супруга:

«О зефир, о вольный ветер,

Взысканный любовью Флоры,

В час опасности ужели

Не поможешь ты влюбленным?

Если только пожелаешь,

Ты в своем всесильном гневе

Дерзновенные галеры

Сможешь выбросить на берег.

Ведь не раз, могучий ветер,

Вняв моленьям беззащитных.

Утлые челны спасал ты

От флотилий горделивых.

Не отдай наш бедный парус

В руки извергов бездушных,

Из когтей из ястребиных

Вырви белую голубку!».

Ты, что целишься так метко,

Озорной слепец-стрелок,

Ты, меня продавший в рабство,

Древний маленький божок,

Мстишь за мать свою, богиню,

Что должна была свой трон

Уступить моей любимой?

Пощади! Услышь мой стон:

«Не терзай меня, не мучай,

Купидон!»

Преданно тебе служил я,

А какой был в этом толк?

Ветреный военачальник,

Покидаю я твой полк.

Хоть давно завербовался

Я под сень твоих знамен,—

До сих пор ничем за службу

Не был я вознагражден.

«Не терзай меня, не мучай,

Купидон!»

Войско горемык влюбленных

Верит в разум твой и мощь,

Но беда солдату, если

У него незрячий вождь.

Где у полководца стойкость,

Если с крылышками он?

И как с голого получишь

Свой солдатский рацион?

«Не терзай меня, не мучай,

Купидон!»

Труженик любовной нивы,

Жил я только для нее,

Десять лучших лет ей отдал,

Все имение свое.

Я пахал морские волны,

Засевал песчаный склон —

Урожай стыда и скорби

Я собрать был обречен.

«Не терзай меня, не мучай,

Купидон!»

Башню в пустоте возвел я

Из неисполнимых снов —

Кончилось, как с Вавилоном,

Страшной путаницей слов:

Стала желчь там зваться «медом»,

«Стрекозою» — скорпион,

Зло преобразилось в «благо»,

Беззаконие — в «закон»…

«Не терзай меня, не мучай,

Купидон!»

Из-за черной сеньориты

В горе черный воздыхатель,

Из очей его из черных

Слезы черные струятся.

Чернотой ночной укутан,

Черною объят печалью,

Черную он серенаду

Ей поет о черной страсти.

Черная в руках гитара,

Черные колки и струны,

Словно черная досада

Их одела в черный траур.

«Черный день господь послал мне!

Если бы я не был черным,

Почернел бы я, увидев

Черную неблагодарность.

Ах! Меж нас, мой ангел черный,

Черная шмыгнула кошка,—

В черном теле меня держишь,

Белое зовешь ты черным».

Чернокожей сеньорите

Надоел вздыхатель черный,

И чернить беднягу стала

Черными она словами:

«Что ты ходишь, черномазый,

Вслед за мною черной тенью?

Ты достоин, черный дурень,

Только черного презренья».

Став чернее черной тучи,

Черный кавалер с поклоном

Черным помахал сомбреро

И пропал во мраке черном.

В цитадели Антекеры

Пленный мавр Абиндарраэс

Горько сетовал, и стонам

Эхо гулко откликалось.

И наместник антекерский,

Дон Родриго де Нарваэс,

Поражен был: воин должен

Стойкость проявлять в несчастье.

«Ах! — Абенсеррах воскликнул,—

Благороднейший Нарваэс!

Потерпел я пораженье,

Но, на этот жребий плачась,

Выказал бы я Фортуне

Черную неблагодарность:

Быть в плену у вас почетно

Даже для Абенсерраха.

Нынче двадцать два мне года,

И прекрасная Харифа

Двадцать и два года правит

В этом сердце как царица.

Это имя всем известно:

Не равно ли знамениты

Меч алькальда Антекеры

И краса моей Харифы?

С ней в один мы день родились,

Но боюсь, что я ошибся,

Двадцатидвухлетним сроком

Меря преданность любимой.

Нет, я знаю, что задолго

До того, как мне родиться,

Страсть мою сама природа

Властно предопределила.

Говорят, любовь нисходит

К нам по воле звезд лучистых,

Но стыдливо меркнут звезды

Перед красотой Харифы.

Мы росли, как брат с сестрою,

Нашей дружбы безмятежность

Подавила нетерпенье,

Сбила со следа надежды.

Но расстались мы, — и разом

Спала с глаз моих завеса:

Краткий час разлуки нашей

Длился для меня как вечность,

Свидеться должны мы были

Нынче на заре вечерней:

Собирался я на свадьбу,

Предстояло ж мне — сраженье.

Вы напали, дон Родриго,

В миг, когда слагал я строфы:

То, что мнил я гимном счастья,

Оказалось песнью скорби.

Я отважно защищался,

Но защиты нет от рока.

Я в плену. Моей Харифе

Ждать меня придется долго.

Человек мечтать лишь властен,

Но не властен над судьбою:

Ждал объятий я любовных,

А дождался злой неволи».

Тут алькальд великодушный,

Тронутый его рассказом,

Юноше вернул свободу,

И к Харифе мавр умчался.

Но о том, что с ним случилось,

Утром лишь она узнала,

Ибо ночь любви не терпит

Длительных повествований.

Аполлон в венке лавровом

И бог Марс с дубовой ветвью,

Препоясанный оружьем,

В латах и пернатом шлеме,

Чтимая среди испанцев

Память о великих предках

И сверкающая Слава,

Что сулит мужам бессмертье,—

Все они зовут Лисардо

К ратным подвигам, в то время

Как младой пастух беспечно

На лесной опушке дремлет.

«На войну!» — призывы эти

Слышит он в журчанье речки,

Слышит в щебетанье птичьем

И в блеянье стад овечьих.

Все как будто сговорились

И, под звуки труб военных,

Повторяют: «В путь, Лисардо,

Стань скорей под стяг победный!»

«Я иду!» — вскричал Лисардо,

Пробудясь; но с изумленьем

Увидал пастуший посох,

А не меч в своей руке он.

«Что ж, пускай, — сказал Лисардо,—

В шкуры я одет овечьи,

Я себе в долине Тахо

По плечу найду доспехи.

Много там прекрасных замков,

Предо мной падут их стены,—

И завидовать мне будут

Те, кто правит королевством».

В путь уже готов Лисардо,

Вещему призыву внемля;

Вдруг он слышит чей-то оклик,

Чувствует прикосновенье.

Обернулся он в досаде

И глаза Альсильды встретил,—

В них блистал, переливаясь,

Горьких слез бесценный жемчуг.

«Ты куда бежишь, предатель?

Где ж обещанная верность?

Лишь уснули подозренья,

Пробуждается измена».

Но ответствует Лисардо:

«О любовь моя, не сетуй!

Цапля мимо пролетела,

Подстрелить ее хотел я».

«Ты возьми меня с собою,

И пойдем за цаплей вместе:

Лук тугой сгибать ты будешь,

Подавать я буду стрелы».

«Нет! Завистливое солнце

Опалит твой лик небесный,

Исцарапают колючки

Кожу этих ножек нежных».

Но в ответ ему Альсильда:

«Иль не говорил ты прежде,

Что, меня завидев, солнце

Тотчас прячется в смущенье?

Иль меня не уверял ты,

Будто под ногой моею

Превращаются колючки

В лилии и первоцветы?»

И тогда сказал Лисардо:

«Должен я идти в сраженье;

Аполлон, и Марс, и Слава

Мне сулят венок победный».

Обезумевши от горя,

Рвет Альсильда в исступленье

Волосы свои златые:

«Предал ты меня, изменник!

Ты уйдешь и не вернешься…

Пусть же за тобою следом

Полетит любовь Альсильды

Охранять тебя от смерти.

Ни краса моя, ни юность

Пыл воинственный не сдержат,

Но пускай с тобою будут

Преданность моя и нежность».

Тут приблизились к Лисардо

Пастухи с лугов окрестных,

Чтоб, поверх овчины мягкой,

На него надеть доспехи.

В дни, когда и дуб могучий,

И высокий стройный тополь

Старые нагие сучья

Прячут под листвою новой,

А плодовые деревья

На зеленые покровы

Надевают плащ свой белый

Из соцветий благовонных,

Землю чествуя послушно

Этой данью ежегодной,

Как им велено премудрой,

Благодетельной природой;

В дни, когда законы жизни

Бурое жнитво сухое

Сызнова преображают

В зеленеющее поле,

Пышно зацветают травы

И своим цветеньем пестрым

Изумрудную лужайку

Делают ковром узорным,

А на травянистых склонах

Безмятежно и привольно

Корм пощипывают сладкий

Овцы со своим приплодом,—

Один пастух Альбано

Красы не видит вешней,

Все горестней он плачет,

Рыдает безутешней:

«Где ты, моя Белиса?

Тоскует твой Альбано.

В кровоточащем сердце

Не заживает рана».

К розмарину и тимьяну

Льнут заботливые пчелы,

Запасаясь неустанно

Сладким и прозрачным соком,

День-деньской они хлопочут,

Занимаясь медосбором,

Наполняют до отказа

Соты ароматным медом;

Медом выкормив личинок,

Выведут проворных пчелок,

Чтоб они пустые ульи

Заселили новым роем.

Толпы муравьев прилежных

Из дворцов своих просторных

Выползают деловито

На песок, согретый солнцем.

Птицы, рыбы, травы, злаки,

Все созданья, все живое

Радуется и ликует,

Жизнь благословляя снова,

Но грустит пастух Альбано,—

Чуждый радости всеобщей,

Льет он слезы по любимой,

Глядя на ее надгробье.

Один пастух Альбано

Красы не видит вешней,

Все горестней он плачет,

Рыдает безутешней:

«Где ты, моя Белиса?

Тоскует твой Альбано.

В кровоточащем сердце

Не заживает рана».

Нынче год, моя Белиса,

Как тоска мне сердце точит,—

Преждевременной утраты

Терпкую испил я горечь.

Год пред этим ты хворала…

Тысячу бы лет за хворой

Я ходил, когда бы этим

Горестный конец отсрочил!

Я один с тобой остался,—

Как мне быть с тобою розно?

Я любил тебя живую,

Верен остаюсь и мертвой.

И в свидетели беру я

Провидение благое:

Дорогая мне при жизни,

В смерти ты еще дороже.

И о доме и о стаде

На меня легли заботы;

Умирая, дар бесценный

Мне оставила в залог ты,—

В ней была моя отрада,

В дочери, тобой рожденной;

Безмятежный лик младенца

Был твоим портретом точным,

Но, увы, решило небо,

За мои грехи, должно быть,

Чтобы следом за тобою

В мир она ушла загробный.

Один пастух Альбано

Красы не видит вешней,

Все горестней он плачет,

Рыдает безутешней:

«Где ты, моя Белиса?

Тоскует твой Альбано.

В кровоточащем сердце

Не заживает рана».

Поет, тоскуя, Фабьо,

И, песне той внимая,

Вздыхают волны Тахо

И слезы льют наяды.

С вершин нисходит в долы

Неторопливый вечер,

Неся в своих объятьях

Густеющие тени.

Уже примолкли птицы

И притаились в гнездах,

День светлый незаметно

Сменился темной ночью.

Одни колеса мельниц,

Не покорясь молчанью,

Сверкающие нимбы

Из волн речных вздымают.

Сгоняет бич свистящий

Разбредшееся стадо,

И ждет нетерпеливо

Овец загон дощатый.

А в хижине пастушьей

Лежит, простершись, Фабьо,

Не на одре болезни,

Не на постели праздной,

Не спит, — мешают думы,

Не бодрствует, — мечтает,

Не умирает, — мертв он

В живых воспоминаньях.

Заря уже зарделась,

И, пробудясь, гвоздики

С улыбкою кивали

Жемчужинам росинок,

Когда коснулся Фабьо

Струн громкозвучной лиры,

И стало вторить эхо

Стенаниям тоскливым:

РОМАНСИЛЬО

Плененный, Амарилис,

Твоею красотой,

Любовью не посмел бы

Я свой назвать восторг.

Возвышенный твой разум

С душевной чистотой,—

Вот от чего зажегся

Любви моей огонь.

Не думай, что случайной

Я прихотью влеком,

К тебе неотвратимо

Я приведен судьбой.

Нет у меня надежды,

Утратил я ее

И, — безутешный странник,—

Утратил я покой.

Я слышу отовсюду,

Что сладостна любовь,

Но страх меня объемлет

Перед твоей красой.

Страсть и благоговенье

Порождены тобой,

Два столь враждебных чувства

Сливаются в одно.

Ужель возможно это,

И в существе моем

Ты разжигаешь битву

Меж плотью и душой?

Могу ли я отречься

От красоты такой?

Могу ли, созерцая,

Не возжелать ее?

Но в спор душа вступает,

Гоня желанье прочь,

О чистоте любимой

Напоминает вновь.

Чтобы меня не ранил

Твой оскорбленный взор,

К тебе я прикасаюсь

Лишь робкою мечтой.

И все же дерзновеньем

Я собственным смущен:

Ничтожный, я пленился

Небесною звездой.

Внемли же, Амарилис,—

Молчать, увы, невмочь,

Хочу излить я в песне

Тоску мою и боль.

ПЕСНЯ

Пусть мне горько и больно,

Не прошу ни о чем,

Нахожу упоенье

Я в страданье самом.

Я, любовью сраженный,

Лишь любовью живу.

Безответно влюбленный,

Сладким сном наяву

Я взаимность зову.

Обескровленный страстью,

Открываю путь к счастью

И в несчастье моем,

Нахожу упоенье

Я в страданье самом.

Был садовником Белардо

И, в садах валенсианских

Разводя цветы и травы,

Прилежаньем отличался.

Тот, кто хочет, чтоб весною

Расцвели его надежды,

В феврале посеять должен:

Май воздаст цветеньем вешним.

Маргаритки и ромашки

Для девиц сажал Белардо:

Любит ли, не любит милый,—

Лишь цветы откроют правду.

А для дам в летах сажал он

Мальву пышную, чей стебель

Вновь цветок готовит алый

Вянущим цветкам на смену.

Для вдовиц — лиловый ирис

Разводил он и вербену:

Ведь под траурным покровом

Зелень их свежа, нетленна.

Для невест и новобрачных

Он высаживал мелиссу:

Манят пчелок в новый улей

Этою травой душистой.

Был и сельдерей для чахлых,

И миндаль был для кормящих,

Вместе с мятой для холодных

И горчицей для горячих.

И красавка — для пригожих,

И полынь — для некрасивых,

И репейник — для жеманниц,

И для старых дев — крапива.

Чтобы птиц пугать, развесил

На смоковнице Белардо

Одеяние, в котором

Сам он щеголял когда-то:

Шляпа с перьями и брыжи,

Накрахмаленные туго,

Стали головой и шеей

Лучшему из птичьих пугал,

Был на нем камзол атласный,

Перевязь тисненой кожи

И, для полноты картины,

Щегольские панталоны.

Вышел утром, как обычно,

Поливать цветы садовник,

Дело рук своих увидел,

Усмехнулся и промолвил:

РОМАНСИЛЬО

О, пышная ветошь

Ушедших времен,

Живые останки

Скончавшихся грез!

Когда-то придумать

Вам было дано

Финал для трагедий,

Написанных мной.

Плюмаж мой солдатский,

Галун и шитье!

Все было да сплыло,

Быльем поросло.

Однажды на пасху

В родной городок

Явился я в новом

Наряде своем.

С балкона красотка

Мне бросила взор,—

Ах, белые плечи,

Ах, черная бровь!

Попался молодчик

На этот крючок,—

Пришлось Гименею

Уплачивать долг.

Стал ведом супруге

Мой давний грешок.

Жечь Трою, — не это ль

Призвание жен?

Бумаги и перья

Свалила в костер,—

Плоды вдохновенья

Вмиг стали золой.

Восходит звезда Венера,

Плывет над вершиной горной,

И недруг дневного света

Свой плащ расправляет черный.

Из стен Сидонии рыцарь,

Взглянув на вечернее небо,

Выходит в долину Хереса

И скачет, исполненный гнева,

Туда, где в Испанское море

Текут Гвадалете воды

И деву Марию Морскую

Прославили мореходы.

Он знатного рода, но беден,

И дама его отвергла,

И счастье его затмилось,

И радость его померкла.

Сегодня выходит Саида

За старого мавра замуж,

Но он богатый вельможа,

Алькальд Севильского замка.

Гасуль, вздыхая и плача,

Несется дорогой длинной,

И слабым печальным эхом

Ему отвечает долина.

«Ты моря коварней, Саида,

Что властвует над моряками,

А сердце твое, Саида,

Как твердый, холодный камень.

Жестокая, как ты можешь

Позволить, чтоб в день урожая

Обещанных мне сокровищ

Коснулась рука чужая?!

Предчувствую — дуб столетний

Погубит росток весенний,

И веткам твоим зеленым

Не знать никогда цветенья.

Три года меня любила,

Клялась — не разлюбишь вечно.

Зачем же к Альбенсаиду

Уходишь при первой встрече?

Бедняк твой богат безмерно,

Богач твой беден, как нищий.

Не хочешь богатства сердца,

Лишь блага земные ищешь.

С жестокой буду жестоким,

Тебя проклинаю отныне:

Пускай тебя ревность иссушит,

Как жажда сушит в пустыне.

Супруг будет мерзок в постели,

И хлеб покажется горьким,

Глаза от слез покраснеют,

Лю6овь обернется горем.

Его на турнир не проводишь,

Как это пристало даме,

И в праздники будешь дома

Сидеть за семью замками.

Ты вышьешь ему эмблему,

Он в бой не поедет с нею,

Твои цвета он отвергнет,

Чтоб сделать тебе больнее.

Его перед дальним походом

Обнимут чужие руки,

Он меч боевой украсит

Эмблемой своей подруги.

И, может быть, много позже,

Когда он падет в сраженье,

Аллах прояснит твой разум,

Откроет всю глубь униженья.

Но ты не молись напрасно,

Не плачь над тяжелой судьбою,

Запомни — в тот день свершится

Проклятье мое над тобою!»

И вот наступила полночь,

Гасуль доскакал до цели,

Весь замок сверкал огнями,

И лютни в замке звенели.

Толпою сбежались мавры,

Что зорко несли охрану,

Взметнулось факелов пламя

Средь ночи огнем багряным.

Под натиском дрогнули стражи,

И всадник ворвался мрачный,

Ударил мечом наотмашь,

И мертвым пал новобрачный.

Он рубит направо, налево

В слепом опьянении ратном

И вот, расчистив дорогу,

В Сидонию мчится обратно.

«Ваша благостыня будет

Благом для души греховной»,—

Так молящиеся пели

Под трезвон под колокольный.

«Жертвуйте на погребенье!»

Был богаче всех вчера он.

А сегодня подаянья

Просит он у вас на саван.

Состраданья он достоин:

Нынче милостыню просит

Тот, кто милости дарил вам,

Снисходя на ваши просьбы.

Он, кто мог своею властью

Сделать каждого маркизом,

Графом, герцогом, прелатом,

Командором иль магистром,

Он, кто жаловал поместья,

Титулы дарил вельможам,

Умирает как преступник.

«Жертвуйте, кто сколько может!»

Лишь вчера всем королевством

Помыкал он, а сегодня

Отдан сам на помыканье

Палачам скотоподобным.

Главной улицей он едет

К месту казни, а давно ли

Ехал здесь в сопровожденье

Короля и всех придворных?

Почитал себя счастливцем

Тот, кто был тогда с ним рядом,

Все придворные ловили

И слова его, и взгляды.

А теперь другая свита

Вслед за ним валит толпою,—

Разношерстный сброд: зеваки,

Нищие, бродяги, воры.

Он, кто был вершитель судеб,

Сам судьбою изничтожен,

Умирает как преступник.

«Жертвуйте, кто сколько может!»

«Мир бессильный, мир порочный!

Вот как ты вознаграждаешь

Слуг своих. Увы, немногим

Ведомо твое коварство!» —

Так один монах воскликнул,

Видя, как толпа людская,

Набережную заполнив,

Устремилась к месту казни.

А разъезды личной стражи

Государя дон Хуана

Надзирали, чтоб для казни

Не было помех нежданных,

И на каждом перекрестке —

Альгвасилы и солдаты,

Под началом двух алькальдов,

Трех славнейших капитанов.

«Прочь с дороги!.. Прочь с дороги!..

Расступись!..» — кричат герольды.

«Ваша благостыня будет

Благом для души греховной».

Вот и Альваро де Луна,

Он в сермяжном балахоне,

Едет он верхом на муле,

Мул под траурной попоной.

В черном колпаке де Луна,

Изможден он заточеньем,

Справа от него — священник,

Слева от него — священник,

У людей у самых черствых

На глазах — слеза печали.

Но за что он умирает?

Пожимают все плечами.

Шепот, вздохи состраданья —

Словно стон многоголосый.

Осужденного выводят

На позорные подмостки,

Где трагедия де Луны

Завершается развязкой…

«Ваша благостыня будет

Благом для души несчастной».

«Сестры, вы зачем стучитесь?

Лепты ждете? Вот те на!

Кто толкнул вас к этой двери?

Не иначе — сатана!

Собираете вы деньги.

Что же, я — банкирский дом?

Или я — корабль, груженный

Золотом и серебром?

Я — и деньги! Вот так штука!

Хочешь смейся, хочешь плачь.

Если б не моя бородка,

Был бы голым я, как мяч,

Если б золотом владел я,—

Я б его потратил сам,

Будь я болен золотухой,—

Подарил бы ее вам.

Видите, в каком я платье?

Гляньте, дырка на дыре,

Плащ мой лоснится, как ряшка

Келаря в монастыре.

Вылезают мои пальцы

Из разбитых башмаков,

Как из домика улитки

Кончики ее рогов.

Набиваю я утробу,

Если в гости пригласят,

Если ж нет — я утоляю

Только свой духовный глад.

И древней окрестных зданий,

И светлей мое жилье:

Гляньте, — крыша прохудилась,

Солнце светит сквозь нее.

Широки мои владенья,

Велики мои права —

По пословице: гуляка

Всему городу глава.

Если ухожу из дома,

То спокоен я вполне:

Все мое добро — со мною,

Весь мой гардероб — на мне.

Знайте, что, ко мне взывая,

Зря вы тратите труды:

Здесь вовеки не дождаться

Вам ни денег, ни еды.

Было бы умнее клянчить

У меня луну с небес:

Тут отказывать, быть может,

Я не стал бы наотрез.

Если ж у меня монетка

Завелась бы непутем,—

Каюсь, с нею бы я тотчас

Побежал в веселый дом.

С богом, сестры! Проходите!

И не появляйтесь впредь.

Высох пруд, и рыбы нету,

Не закидывайте сеть».

Хоть была моя мамаша

Хрупкого телосложенья,—

Вышел я живым из чрева,

Чтобы клясть свое рожденье.

В эту ночь луна сияла,

Как червонец, над опушкой;

Если б знала, кто родился,

Стала б ломаной полушкой.

Я родился поздней ночью:

Солнце погнушалось мною;

Тучки тоже это место

Обходили стороною.

Ровно в полночь дело было,—

Так в какой же день недели?

Вторник и среда об этом

Пререкаются доселе.

Под созвездьем Козерога

Я рожден, и провиденье

Предопределило, чтобы

Стал козлом я отпущенья.

Я не обойден дарами

Прочих знаков Зодиака:

Красотой я в Скорпиона,

Поворотливостью — в Рака.

Я родителей лишился,

С ними чуть сведя знакомство:

Уберечь решил господь их

От дальнейшего потомства.

С той поры хлебнул я горя:

Столько видел черных дней я,

Что чернильницей бездонной

Мог бы стать для грамотея.

Каждый час судьбина злая

Шлет мне новую невзгоду:

Коль об пень не расшибусь я,

Так ударюсь о колоду.

Если родственник бездетный

Хочет мне отдать угодья,—

Вмиг родится сын-наследник:

Я — лекарство от бесплодья.

Слепота на всех находит,

Коль я еду в экипаже,

Но слепец и тот заметит,

Как ведут меня под стражей.

Может предсказать погоду

Каждый, кто следит за мною:

Налегке я выйду — к стуже,

Потеплей оденусь — к зною.

Если приглашен я в гости,

Дело пахнет не пирушкой,

А заупокойной мессой,

Где гостей обходят с кружкой.

По ночам мужьям-ревнивцам,

Приготовившим дубины,

Чудится во мне соперник,—

Я плачусь за чьи-то вины.

Крыша ждет, чтоб подошел я,

Если рухнуть наземь хочет.

Камень, брошенный в собаку,

Мне, понятно, в лоб отскочит.

Дам взаймы — прощай дукаты;

И притом должник-мерзавец

На меня глядит при встрече,

Будто он — заимодавец.

Каждый богатей грубит мне,

Каждый нищий просит денег,

Каждый друг мой вероломен,

Каждый мой слуга — мошенник,

Каждый путь заводит в дебри,

Каждые мостки — с надломом,

Каждая игра — с потерей,

Каждый блин выходит комом.

Море мне воды жалеет,

В кабаке — воды избыток:

Захочу купаться — мелко,

Выпью — не хмелен напиток.

И торговля и ремесла

Мне заказаны, бог с ними:

Будь, к примеру, я чулочник,

Все ходили бы босыми.

Если б я вступил, к примеру,

В медицинское сословье,—

Воцарилось бы на свете

Нерушимое здоровье.

Холостым был — жил я худо,

А женился — стало хуже:

Взял я в жены образину,

Бесприданницу к тому же.

Говорят, что я рогатый;

Будь притом я травоядный,

Мне б ее стряпня казалась

Не такой уж безотрадной.

Не везет мне и в соседях,

Нет покоя даже в спальне:

Чуть рассвет — кузнец с размаха

Бухает по наковальне,

День-деньской без перерыва

Бьет башмачник по колодке,

Ночью выволочку шорник

Задает жене-молодке.

Если тонким комплиментом

Я хочу почтить сеньору,

То, смутясь, такое ляпну,

Что хоть провалиться впору.

Я зевну, — кричат: «Разиня!»

Оброню платок, — «Неряха!»

Коль румян я, — со стыда, мол,

Если бледен, — мол, от страха,

Бархатный камзол надень я,

Люди скажут: «Вот дерюга!»

Возведи я пышный замок,

Молвят люди: «Вот лачуга!»

Если тот, чье домоседство

Всем и каждому знакомо,

Позарез мне нужен, — слышу:

«Только что ушел из дома».

Тот, кто хочет скорой смерти,—

Пусть мне посулит подарок:

Сей же час отыдет с миром

Без бальзамов и припарок.

И, для полноты картины

Рокового невезенья,

Я, ничтожный неудачник,

Встретил вас, венец творенья.

Сто мужчин при вас, все носят

Званье гордое «поклонник»,

Недостойный этой чести,

Я всего лишь подбалконник.

Так взывал к Аминте Фабьо,

Но прелестное созданье

Не имело и понятья

О его существованье.

Чтоб воспеть улыбку милой —

Жемчуг песнопевцу нужен:

Как же он прославит зубки,

Не упомянув жемчужин?

Ну, а коренные зубы

Не в пример передним — нищи,

Хоть на них лежит забота

Пережевыванья пищи.

В мадригалах и сонетах

Непременнейшие гости

Перламутровые ушки,

Носики слоновой кости.

Что же провинились локти,

Что о них молчат поэты?

Челюсти, виски и скулы

Тоже вовсе не воспеты.

В виршах множество сравнений

Для слезинок вы найдете,

Но не сыщете полслова

О слюне и о мокроте.

Если дева плачет — бисер

И роса идут тут в дело,

Ну, а что мне надо вспомнить,

Если милая вспотела?

Кудри — золото; но если,

Веря стихотворной справке,

Локон я подам меняле,

Выгонят меня из лавки.

Были женщины из мяса

И костей, теперь поэты

Видят розы в них и маки,

Лилии и первоцветы.

Эх, зеленщики-поэты!

Не грешно вам, пустосвятам,

В ваших виршах травянистых

Женщин приравнять к салатам?

Если ты не шмель, не шершень,—

Губы слаще, чем гвоздика,

И с кораллом лобызаться

Попросту смешно и дико.

Очи зарятся на деньги,

А уста подарков просят,

И, однако, виршеплеты

Без конца их превозносят.

А ведь есть тихони-бедра,

Бессеребреницы-ляжки,

Коим неприсуща зависть

И спесивые замашки.

Вот кому за бескорыстье

Посвящать должны поэты

Оды, стансы, и канцоны,

И романсы, и сонеты.

А рубинам ненасытным

И сапфирам завидущим

Лишь презренье вместо гимнов

Пусть достанется в грядущем.

Алчные уста, о коих

Приторный несете вздор вы,

Называть бы надлежало

Устьями бездонной прорвы.

Глазки, в коих блещет жадность,

Это — язва моровая,

Зубки, рвущие добычу,—

Хищная воронья стая.

Разорительны прически,

Так что волосы, — бог с ними —

Даже черные, как сажа,

Могут зваться золотыми.

Знай: слагая гимны зубкам,

Не вкусишь кончины мирной:

Тощей стервой поперхнешься

Или будешь съеден жирной.

Дон Редис и донья Редька,—

Не креолы, не цветные,

Вроде там Цветной Капусты,

Но испанцы коренные,—

Поженились. И на свадьбу

Их высокоогородья,

Чьим благодаря щедротам

Кормится простонародье,

Всю свою родню созвали,

Пригласили цвет дворянства,

Тех особ, кому подвластны

Все земельные пространства.

Прикатила донья Тыква,

И дородна и спесива,—

Оттого, что всех дородней

И спесива особливо.

А за нею — донья Свекла,

Неопрятная уродка,

Все лицо в буграх и в ямах,

Бахрома вкруг подбородка.

Вон дон Лук, франт в белой шляпе,

Зелены на шляпе перья;

Скольких дам до слез довел он,

Обманувши их доверье!

Не замедлила Маслина:

Этой смуглой андалузке

Надо быть без опозданья,—

Без нее ведь нет закуски.

Вот дон Апельсин, — министром

Стал он, двор его возвысил;

Глянешь — гладок, с виду — сладок,

А когда раскусишь — кисел.

Вот сварливый и колючий

Дон Каштан; в его владенья

Не проникнешь, не имея

Должного вооруженья.

Вот обсыпанная пудрой

Куртизанка донья Слива;

Смугловата, нагловата,

Но округлости — на диво.

Вот капризная и злая

Низкорослая Горчица:

Всякий, кто не вышел ростом,

Свыше меры горячится.

Вот изящная Черешня;

Молодая — скулы сводит,

Но зато, когда созреет,

Тьму поклонников находит.

Вот ее сестрица Вишня,—

Покислей, темней оттенок,—

Смолоду в цене, а позже

Продается за бесценок.

Вот обманщица Капуста:

С виду — сдобненькая пышка,

Но под массой белых юбок —

Лишь сухая кочерыжка.

Дыня — образец матроны

Добродетельной и честной:

Вид ее сулит блаженство,

Вкус, увы, довольно пресный.

Вот дон Баклажан, — сияет

Лысиной своей лиловой:

В годы юности зеленой

Был он малый непутевый.

Вот дон Огурец, — сутулый,

Прыщеватый, малокровный,

Сразу виден в нем идальго

С безупречной родословной.

Вот дон Кабачок. Он бледен,

Давней одержим любовью:

Даст в куски себя разрезать,

Спечь, стушить, — но лишь с Морковью.

Прибыл и двуличный Персик.

Зависть его сердце точит,

Жесткость внутреннюю скрыть он

Бархатной улыбкой хочет.

Дон Лимон толк знает в свадьбах,

Не пропустит ни единой;

Побуждаем тонким вкусом,

Судит, рядит с кислой миной.

Вот карета с доном Хреном,

Очень важною особой;

Дряхлый, скрюченный подагрой,

Жив он горечью да злобой.

Вот хвастун, бретер дон Перец,

Он — причина слезных жалоб:

Если Перцу поперечишь —

Вмиг глаза полезут на лоб.

Вот ввалилась донья Брюква,—

Все ухватки грубиянки

Обличают в ней утеху

Школяров из Саламанки.

Но достаточно. В злословье

Перешел я грань приличья.

Впрочем, свадьбы, мой читатель,

Так скучны без злоязычья!

Существо, чье назначенье

Нежным чувствам быть препоной,

Нечто среднее по виду

Меж гадюкой и вороной,

Склеп восторженных мечтаний,

Кладбище любовных писем,

Вечно бодрствующий призрак

С нюхом песьим, зреньем рысьим,

Оборотень черно-белый,

Та, кого уже с рожденья

Называют старой ведьмой,—

Словом, некая дуэнья

Так промолвила, взглянувши

Через переплет балконный

Вниз, где, испуская вздохи,

Ждал безденежный влюбленный;

«Стой, сыночек, хоть три года,

Плачь, вздыхай еще печальней,—

Понапрасну: слезы ценят

Разве что в исповедальне.

Коли к просьбам нет подмазки,

Ты не жди мягкосердечья:

Тары-бары без червонцев —

Тарабарское наречье.

Наделенный благородством,

Красотой, отвагой, силой,

Коль при всем при том ты беден

Грош цена тебе, мой милый.

Не пеняй, что серенады

Остаются без ответа:

Сколь твои ни звонки песни,

Звонче звонкая монета.

Ты дерешься на дуэлях,

Чувства подтверждая кровью,—

Попусту! Доход с убитых —

Лишь судейскому сословью.

А подарками добудешь

Ты любую недотрогу:

Надо ставить обожанье

На коммерческую ногу.

Раньше верили в посулы,

В обещанья да в рассрочку,

А теперь иное время:

Деньги выложи на бочку.

Коль пусты твои карманы,

Принимай уж без протеста,

Что тебя не замечают,

Будто ты пустое место.

Неимущий — невидимка,

На манер бесплотной тени:

Как его заметишь, если

Ни даров, ни подношений?

Вот богач, куда ни ступит,

Сразу станет общим другом,

Перед ним все двери настежь,

Все и вся к его услугам.

Говорят, что я когда-то

И сама была девицей;

Но в дуэньях я мужчинам

За обиды мщу сторицей.

Я, чтоб насолить соседу,

Сделалась его женою;

Он скончался от удара,

Не поладивши со мною.

Вдовий я чепец надела

И, по милости господней,

Стала въедливой святошей

И достопочтенной сводней.

Вижу я в любви и дружбе

Только куплю и продажу,

Всех за деньги перессорю

И за деньги все улажу.

Рада я помочь влюбленным,

Но, понятно, не бесплатно.

Жалок мне вздыхатель нищий,—

С чем пришел — уйдет обратно.

Бог за слезы покаянья

В райские приимет кущи,

Но Мадрид слезам не верит,

Если плачет неимущий.

Спит сеньора. Полно клянчить!

Не надейся на подачку:

Причитанья голодранца

Девушек вгоняют в спячку».

Выслушал бедняк влюбленный

Речи пакостные эти,

И свое негодованье

Он излил в таком ответе:

«Ах, наемная ты кляча,

Скорпион ты плоскогрудый,

Чертова ты головешка,

Помесь Каина с Иудой!

Знаю я: тому, кто хочет

Совладать с нечистой силой,

Надобны священник с причтом,

Требник, ладан и кропило.

Вот вернусь я с крестным ходом, —

И от наших песнопений,

Словно рой гонимых бесов,

Сгинет сонмище дуэний».

«Ах, отшельница святая,

Ты, что в тишь уединенья

Скрылась от мирских соблазнов

Для молитвенного бденья!

Долгой истомлен дорогой,

Молит странник Христа ради:

Переночевать дозволь мне

Здесь в покое и прохладе».

И отшельница, услышав

Столь смиренное моленье,

Опустила очи долу

И рыгнула от смущенья.

«Ах, я вам состражду, отче,

В том порукой вседержитель!

Принимать вас недостойна

Жалкая моя обитель,

Но, коль вы проголодались

И утомлены дорогой,—

Не побрезгуйте, отец мой,

Этой хижиной убогой».

Вводит она гостя. В келье

Плеть, вериги, власяницы…

Странника за стол сажает,

Предлагает подкрепиться.

Есть козлятина, да только —

Ни полена дров в жилище.

Странник, постных яств отведав,

Возжелал скоромной пищи.

С шеи сняв полпуда четок,

Пламя он разжег такое,

Что на нем в одно мгновенье

Подрумянилось жаркое.

Но едва вкусил он мяса

И поджаристого сала,—

Бес в ребро ему ударил,

И монашья плоть взыграла.

После трапезы отменной

С богомольною черницей

За ее гостеприимство

Старец ей воздал сторицей.

Я слепну, Марика,

Глядясь в твои очи:

Возможно ль не слепнуть,

Взирая на солнце?

Весь мир подчинен

Их победному взору,

Злой рок их бежит,

Им удача покорна.

Измены тебя

Не порочат, но красят:

Двуличная — дважды

Ты ликом прекрасна.

Богатому скряге

Твой рот подражает:

В нем столько жемчужин —

И нет подаянья.

Ланиты твои

Ароматную прелесть

Взаймы дать могли бы

Румяному лету.

Из кос твоих можно

Чеканить червонцы,

Ковать из кудрей

Золотые короны.

От пальцев исходит

Незримое пламя,

Сердца ледяные

Легко расплавляя.

Все ждут, все томимы

Надеждою страстной,

А я — я утратил

Недолгое счастье.

Ты не жалуйся, не плачься,

Прародитель наш, Адам,—

Ведь жилось тебе вольготней,

Чем теперь живется нам.

Беззаботно, беспечально

От земных вкушал ты благ:

Не было портных, торговцев

И подобных им плутяг.

И тебе подругу жизни

Бог не всучивал, пока

Не пресытился ты вольным

Бытием холостяка.

Ты когда-то за супругу

Должен был ребро отдать,

Нашим женам ребер мало,

Семь бы шкур с мужей содрать.

Ты с женой своей законной

Спал спокойно по ночам,

Нынче, только муж задремлет,

Глядь — с женой другой Адам.

Ты не должен был касаться

Лишь запретного плода,

А у нас на всё запреты,

Хоть не суйся никуда.

В этот мир явилась Ева

Без мамаши, без отца,—

Стало быть, не знал и тещи

Ты по благости творца.

На змею ты в злой обиде,—

Дескать, в ней беда твоя,

Но поверь мне, прародитель:

Теща хуже, чем змея.

Та змея вас накормила,

Теща не змее чета:

Съела б вас она обоих —

И была бы не сыта.

Будь змеей не черт, а теща,

Сожрала б она весь рай,

От Эдема бы и фиги

Не осталось, так и знай.

Мудры змеи, но добавлю,

Змей отнюдь не понося,

Что еще мудрее тещи:

Теща знает все и вся.

Тещи подают советы

И зятьям своим твердят:

То не ешь, того не выпей! —

Мол, вино и пища — яд.

Теща зятю день скоромный

Превращает в день поста,

А сама телка обгложет

От рогов и до хвоста.

Так что ты на змей не сетуй,

Дорогой сеньор Адам,

Жребий твой не столь уж горек,

Как теперь ты видишь сам.

А сменять змею на тещу

Мог бы ты легко весьма:

Ведь охотников меняться

(И с приплатой) будет тьма.

Так взывал однажды некий

Долготерпеливый зять,

Умоляя провиденье

Тещу в рай скорее взять.