«Второй туда же, – бабка Яга подумала

и дров в печурку подсунула. —

Гори, гори, моя печка,

всё сожги, оставь лишь колечко

обручальное с пальца Алешки.»

А мужики, мужики, мужичошки

медовухой заткнули дышло,

вот тут-то дух богатырский и вышел

из нашей дружины

(эх ты, былинный)!

Развалились и лежат —

в ладоши хлопать не хотят.

Лежит и Михайло Потык,

но глаз у него приоткрыт,

да думу думат голова:

«Что за нечисть нас взяла?»

А дева Ольга-краса

в кажду руку взяла

по одному богатырю

и тянет к баньке, да в трубу

запихиват мужскую стать.

Потык хотел уж было встать:

поднатужился – не смог,

от усилия аж взмок;

нет, не получается.

Девка к нему приближается,

берёт за ноженьку,

волокёт к пороженьку

и бросает прямо в печь.

– Ух и смердит же человек! —

Ольга голосом страшным ругается,

в бабу Ягу превращается

и на палец кривой надевает колечко.

Глава 6. Настасья посылает соколика на подмогу

Ёкнуло у Настасьи сердечко;

и привиделось ей что-то страшное:

Муж в огне, а колечко украдено

злющей бабкой лесною.

Настя кличет молодого

зачарованного соколка

и просит у птицы она:

– Ты лети, мой сокол ясный;

в беде лютой муж прекрасный;

ты лети, спеши, спеши —

потуши огонь в печи

да колечко верни обручальное.

Покружился сокол, в дорогу дальнюю

пустился стрелы быстрее!

А пока он летит, немеют

рученьки у Михайло свет Потыка,

горит рубаха – печь уж в жар вошла.

Поднатужился былинный богатырь,

заревел, как медведь (нет, хан Батый),

да согнул свои ноженьки длинные

и разогнул (в печурке) аршинные.

Затрещала печь, ходуном пошла.

Тут и сила птичку нашу принесла.

Глянул сокол – тако дело,

в рот водицы набрал смело:

ни много, ни мало, а бочечку стопудовую —

бабки ёжкину воду столовую.

Подлетел к баньке и вылил в трубу

всю до капли воду ту.

Потухла печка, погас огонь,

вывалились богатыришки вон:

выкатились и лежат —

подыматься по-прежнему не хотят.

А баба старая Яга

от расстройства стала зла:

нет у ней силы, истратила —

на воинов всю потратила.

Плюнула, дунула и сквозь землю сыру провалилась,

в самый тьмущий ад опустилась —

пошла силу у чёрта выпрашивать.

А ясный сокол не спрашивал

у Настеньки разрешения великого,

он тоже сквозь землю дикую

метнулся стрелою в ад:

«Где наши в огне не горят!» —

и следом за бабкой в само смердово зло,

в бесстрашный бой: кто кого?

Глава 7. Михайло Потык и кот Котофей

А тем временем в баньке у Ёжки

ни девицы красны матрёшки

парятся, песни поют,

а великаны водицу «пьют» —

сильныя могучие богатыри

не в ратном бою полегли,

а от яда бабьего спят вечным сном.

И мы б не узнали о том,

да Потык богатырь-гора

не испил он яду до дна,

поэтому пошевелился,

поднялся, пошёл, расходился —

раскидал злую печь на кусочки;

поплакал над братьями; ночью

собрался уж их хоронить.

«Не спеши ты могилы рыть! —

пташка синичка сказала

и в ушко Михайлушке зашептала. —

Там у бабы Яги в светлице,

стоит чан, в нём жива водица;

токо воду живу сторожит

черный кот, он на чане спит.»

И пошёл Потык в светлу горницу,

чан нашёл, кот на нём коробится —

когти вывалил и шипит.

Михаил ему говорит:

– Ах ты, кот-коготок,

шёл бы ты на лоток;

мне водица нужна живая,

дай-ка я её начерпаю.

А кот чернушечка-коток

прищурил хитро свой глазок

и говорит: «Мур, мур, мур, мур,

люб мне твой Илья, Мур, Мур,

а поэтому сему

я отдам тебе воду,

но с условием одним —

Ёжку вместе победим.

А как? Узнаешь позже.

Бери что нам не гоже!»

Ой да набрал Потык воды,

сощурив глаз… нет два (да три)

и пошёл к дружинушке своей.

«Лей им воду во рты, не жалей!» —

птичка синичка трещала.

И о чудо, дружинушка оживала.

Глава 8. Соколик и баба Яга в аду

А что же там в страшном аду?

Бабка Ёжка схватила метлу

и летит вниз черной земли,

туда, где огонь развели

черти с чертенятами

рогатыми, патлатыми.

А ясный сокол несётся вдогонку!

Старуха приметила гонку

и стрелой калёной помчалась.

И с кем бы она ни встречалась

на своём мимолётном пути,

успевала всем бошки снести!

Наконец, у котла приземлилась,

долго в костёр материлась

да чёрта звала лохматого.

И его, конечно же, матами!

Вышел чёрт да спрашивает:

«Чего ты не накрашена?»

Спохватилась тут Ягуся,

обернулась девкой Дусей.

– Так лучше? – спрашивает.

– Да, вечность нас изнашивает, —

бес вздохнул и лоб потёр. —

Чего тебя принёс-то чорт?

Дуся льстивенько сказала:

– Я без силушки осталась,

дай мне силушку, дружок!

Чёрт открыл в груди замок,

вынул силу и подал:

– Евдокиюшке б я дал

даже сердце и себя;

силу бери и вон пошла!

Дуська силушку схватила,

на себя вмиг нацепила

и давай расти, расти —

выросла аж из земли

и стала могучей,

как грозная туча.

Тут сделалось ей тяжко —

палец распух бедняжка,

на который кольцо надела Алешкино.

Топнула Дусенька ножками,

нож достала булатный,

отрезала палец и сразу

в бабушку превратилась,

в маленькую такую. Забилась

под ракитов кусток,

потому как соколок

уже клевал её в темечко.

А потом подобрал колечко

и к хозяйке с ним полетел.

(Хоть Алешка кольцо и хотел,

но сокол знал лишь Настасью.

Чего тут уж сделаешь? Здрасьте!)

Ну а бабушка Яга

тихо в дом к себе пошла:

новые козни обдумывать,

чинить баньку, подкарауливать

новых русських богатырей.

А кот-коточек Котофей

сбежал от бабкиных костей

прямо в лес, лес, лес, лес —

ловить мышей да их есть!

А соколик-соколок

колечко лихо доволок,

опустился на окно:

«Тук-тук!» В горенке темно,

хозяйка плачет и рыдает —

своего мужа поминает.

«Ты не плачь, не горюй, жена,

жив, здоров твой муж! На проверь сама,» —

кинул на пол соколик колечко.

Покатилось оно да за печку.

Полезла Настя его доставать,

а там блюдечко. Надо брать.

Схватила девонька блюдце,

протёрла тряпочкой. Тут-то

и показало оно Алешку:

жив, здоров, с друзьями и кошкой

бредут по лесу куда-то…

лошадей потеряли. Ай, ладно.

Глава 9. Баба Яга и Илья Муромец

– Ах вы, сильныя русские богатыри,

(недалеко ль до горя, до беды)

куды путь держитя, на кого расчитываете,

кому хвалу-похвальбу поёте,

об чём думу думаете,

пошто пешие, а не конные? —

старичок-лесовичок, тряся иконою,

спрашивает наших пешеходов.

– Потеряли, батяня, подводу,

и теперь мы не конны, а пешие, —

удальцы поклоны отвесили.

Знаю, знаю я горе-беду,

подводу вашу ведут

баба Яга с сотоварищами

на старое, древнее кладбище,

там коней ваших спустит в ад

и пойдут на них скакать

черти – бабы Яги приятели.

– Ну здрасьте вам!

А что там за сотоварищи?

Повыколем мы им глазищи.

– Кыш, Хлыщ и Малыш ростом с гору.

Я вам укажу дорогу…

Разозлились богатыришки и вдогонку!

Только пыль забилась под иконку

у старичка-лесовичка.

/ Ты сиди, а я пошла

вслед за богатырями.

Читай сказку, слушай маму

и не вой в магазинах волком,

а то купят тебе иголку

и в мягкое место уколют. /

Хотя, воина и иголки не сломят.

* * *

Волен мужик – неволен,

а богатырь тем более.

Бежит дружина

(дрожит аж Инна),

бабу Ягу проклинают,

московских князей поминают

недобрым словом:

«Обяжут ль пловом?»

Дошли, наконец, до полянки,

где разбойничье гульбище-пьянка:

Кыш, Хлыщ и Малыш ростом с гору

едят, пьют день уж который;

замочки с харчей богатырских скинули,

с вином бочоночки выпили

и свои песни  поют.

– Погодь, не спеши, уснут, —

Илья Муромец тормозит дружину, —

Спящих с земельки сдвинем

и их самих опустим в ад.

Прошёл час и воры спят.

Лишь баба Яга у костра

сидит – сторожит сама.

А с бабой проклятой тягаться —

каково это, знают братцы!

Но кот-коток Котофей

вдруг прыгнул к бабке: «Мне налей,

хозяйка, чарочку вина;

убёг я от богатыря,

устал, замучился совсем,

он бил меня; налей скорей!»

– Черныш нашёлся! – бабка плачет. —

Ну иди ко мне, мой мальчик,

(а сама совсем уж пьяна)

на, малыш, попей с стакана, —

и чарку свою подносит коту.

Лакает кот, плюёт в еду

какой-то слюной нехорошей.

Яга ест вместе с ним: – Ох сложно

тягаться с духом хохлятцким!

Напущу на них войско  поляцкое, —

вымолвила ведьма да уснула.

Фыркнула кошка и дунула

обратно к нашей дружине:

«Ну, берите воров, былинные!»

Богатыри, богатыри, богатыречочки,

нет, не хилы они, яки мужичочки,

но как-то вот так вышло:

берут они спящих за дышло,

раскручивают да под земельку кидают,

прямо в котлища, где варят

черти грешников лютых:

– Пущай и эти уснут тут!

А Муромец бабу Ягу

берёт и сжимает в дугу,

да расправив плечи былинные,

размяв свои ручки аршинные,

закинул ведьму на Луну.

Там и жить ей посему

(но об этом другая сказка

«Баба Яга на Луне» – подсказка).

Глава 10. Сон Микулы Селяновича

Тут ребятки наши да бегом к коням,

а Селянович Микула прямиком к харчам

и к бочоночкам своим винным:

потрогал, пощупал и вынул

чарочку, выпил остатки,

наземь упал и уснул сладко, сладко.

И приснилась ему родная деревня

с полями, пашнями, с селью

да кобыла своя соловая

и соха любима, кленовая;

и как будто идёт он да пашет,

а народ весёлый ему машет;

ой и кудри у Микулы качаются,

а земля под сапогами прогибается.

Тут навстречу ему оборотень идёт —

богатырь свет Вольга меч булатен несёт;

тормозит возле пашни да спрашивает:

– Зачем, Селянович, землю ты скашиваешь?

Ах ты, мерзкое оротаюшка,

пошто пашешь от края до краюшка

нашу Русь такую раздольную?

Ты мужицкую душу привольную

не паши, оротай, не распахивай,

ты сохою своей не размахивай,

дай пожить нам пока что на воле,

погулять на конях в чистом поле!

Вздохнул Микулушка тяжко,

пот холодный утёр бедняжка

и кивает башкою аршинной:

– Ах, богатырь былинный,

пока ты на коне катаешься,

шляешься да прохлаждаешься,

плачет земля, загибается,

без мужика задыхается! —

и дальше пошёл пахать

от края до края Русь-мать.

Святославович Вольга задумался:

«Землю нужно пахать, но не думал я,

что от края до края надо её испохабить.

Ах ты, пахарь похабник!» —

и пошёл мечом на оротая.

Осталась лишь горка крутая

от нашего оротаюшки.

«Так пахать или не пахать: вы как считаете?» —

голос с неба спросил задумчиво.

Микула в ответ: «Так умер я.» —

и проснулся в поту холодном

пьяный, злой и голодный.

А как наелся, задумался крепко:

«Порубаю тебя, чи репку,

человек-зверь Вольга Святославович!»

– Ты чего расселся там, Селянович? —

машет ему дружина. —

Собирайся, в путь уж двинем!

Глава 11. Последний бой Микулы Селяновича и Вольги Святославовича

Запрягли коней богатыри,

кота за пазуху Селяновичу и пошли.

Идут, о подвигах богатырских гутарят,

о Москве-красавице мечтают.

Вдруг кони фыркают, останавливаются.

Войску нашему сие ой не нравится.

А там, в ракитовых кустах,

на змеиных тех холмах

отдыхает, кашу варит, веселится

Вольга с змеищей проклятой – сестрицей.

Та ругается на костёр-пепелище:

обещает спалить все селища

да великия грады, а церкви

в пепел, дым обратить, на вертел

надеть стариков, жён и деток,

а мужей полонить и в клетку!

Ой да раздулись ноздри у коней богатырских,

сам Микула Селянович фыркнул,

меч булатен достал и три раза

отрубил три башки змее заразе!

Покатились головы в костёр-кострище.

Озверел тут Вольга, матерится

на Селяновича лютым матом:

– Не мужик ты, не казак, а чорт горбатый!

Закипела кровь богатырска

у обоих разом и биться

они пошли друг на друга,

у коней лишь стонала подпруга.

Ой как бились они, махались —

три дня и три ночи дрались,

три дня и три ночи не спавши,

не одно копьё поломавши,

три дня и три ночи не евши

секлись, рубились похудевши.

Устали дружиннички ждать

чья ж победит тут стать?

Плюнул Добрыня, поднялся:

– Давно я, братцы, не дрался

в боях кулачных, перекрёстных —

забавы наши в пирах почёстных, —

и пошёл, как бык, на оборотня.

Подмял под себя Вольгу. Як колода

тот лежит – ни дых, ни пых, чи мёртвый.

– А ну несите сюда, братья, вертел!

И взмолился тут Вольга Святославович:

– Отпусти меня, Добрыня, я славить

твоё имя буду по селениям,

по градам дивным да по церквам.

А породу я змеиную забуду,

киевским богатырём я нонче буду,

с вами я в походы ходить стану.

Хошь Луну? А и её достану!

– Ты не трогай Луны, дружище,

там Яга корявая томится,