а ну вставайте на ножки!

Но дружина Буслаева пала:

сопела, дышала и не вставала.

Оставил Илья их тута,

а сам поскакал покуда.

Но пока нечисть искал,

забыл покуда скакал

(надышался он бабкино зелье,

оно в баньке варилось). С похмелья

слез с коня богатырь и в поле —

пошёл ловить бабочек. Вскоре

голоса услышал на небе:

«Илья, ты один на свете

такой распрекрасный воин;

жаль, на голову болен!» —

и смех покатился протяжный.

С Ильюшеньки пот сошёл влажный;

а Сивка друга боднула,

ногою его лягнула

и говорит: «Хозяин,

давай отседа слиняем;

мы, вроде, ведьму искали;

я знаю где она. Поскакали!»

Очнулся Муромец Илья,

вскочил на сивого коня

и за бабкою вдогонку,

лишь стучали звонко, звонко

у бегущей лошади зубы —

богатырь натянул подпругу.

Долго ли, коротко они по лесу рыскали,

но всё-таки выискали

лежанку бабы Яги:

вот она, а с ней её хмыри

суп с мухоморов варят,

едят и похлёбку хвалят.

Ай да, старый ты казак Илья Муромец,

ты приехал в тёмен бор, конечно, с Мурома;

а и подвигов у тебя тьма-тьмущая!

Но опять Яга сидит, да в ад не спущена.

Ай и достал он палицу могучую,

и пошёл ей бить да ноги скручивать

у разбойничков окаянных —

у брательничков самозваных.

А как скрутил их всех, так размахнулся —

закинул на Луну, не промахнулся,

и бабу Ягу туда же.

– Отродясь не видел рож я гаже! —

плюнул богатырь в костёр, суп вылил;

волшебное зеркальце вынул,

посмотрел на поверхность Луны:

там бродят четыре души

и воют, зовут кого-то.

Этот кто-то к ним не приходит.

Не приходит он к ним и не надо.

Век за веком уходит куда-то.

О бабе Яге больше слухи не ходят.

Лишь сказочники, как калики, бродят

и нечисть всякую поминают,

да о том, как Буслаев скакает

и народ зачем-то всё топчет,

а Илья Муромец ропчет

и спасает мир тридцать три раза,

потому как он – не зараза.

Глава 7. Конец сказки

Но тут наша сказка кончается.

На сцену возвращаются гусельники развесёлые и начинают сказки сказывать да всё с песнями, прибаутками. Моё внимание снова полностью переключается на себя любимую и на гусельников развесёлых:

– Ай вы, гусельники развесёлые,

вы пошто длинный рассказ держите,

зачем честному народу душу травите,

о чём сказы сказываете,

на какую тему песни поёте?

«Да не стой ты тут, девица красная,

отвратными помадами напомаженная,

белилами свои веснушки прикрывшая,

вопросы всякие глупые задающая —

сказы сказывать мешаешь!»

– Как же я вам, гусельникам,

сказы сказывать мешаю,

когда вы пока что ни слова

о других не обронили,

а всё обо мне да обо мне.

Да, я девушка хорошая:

и дома прибраться

и по воду сходить,

а ещё я вышивать умею

и гладью, и крестом.

А хотите, я вам спляшу?

«Ой головушка, наша голова,

и зачем на белый свет

баба бабу родила?

Ведь покою нет от их языка

со свету сживающего!»

Обиделась я, красна девушка,

развернулась и ушла.

А гусельники развесёлые

ещё долго пели о бабах русских,

об их языках злющих

и характерах вредных.

А о чём им ещё петь,

мужикам старым?

Другие сказочки

Сила Сильная и планета обетованная

Раздавить меня, увы, не получится.

Долго Ворон на земле будет мучиться,

забирая сердца и души.

Ты былину новую слушай:

 Жила-была Сила Сильная – сила мощная да неприкаянная. И некуда было этой Силе деваться. Бродила она несчастная по полям, по долам, по горам – красным солнышком опалённым. Но вот прилепилась Сила Сильная к богатырю киевскому великому, прилепилась – не отстаёт и отставать не собирается.

И богатырь встал, расправил плечи и пошёл рубить, сечь: «Мой топор – твоя голова с плеч!»

 Срубил он, значит, одну силу чёрную, вторую: Мамаев покосил ой немерено! Но Мамаи имели свойство заканчиваться, и тогда руки до князей русських стали чесаться, до бояр, да до купцов. А также до девок красных: оных он не сёк, а «топтал», яки петух – за что богатыря и побили, да крепко так побили – так побили, что воин умом и тронулся. Так и ходил до конца дней своих по дворам – курей стрелял да от дубинушек мужицких уворачивался. Посмотрела на всё это дело – Сила Сильная, плюнула и вылетела из богатыря киевского, да побрела себе новое пристанище искать.

 И нашла таки: понравилась ей поляница удалая, на русь-мать похожая. Погрузилась Сила Сильная в поляницу с головой и осталась в ней жить: а долго ли проживёт – время покажет. И вот оторвала пляница удалая с печи свой зад богатырский, вздохнула воздух лёгкими недюжинными и в путь пустилась: одному мужику бровь посекла, второму…

 Да и призадумалась: «Что же это я – всех мужиков без бровей оставлю?» – ей и самой не понравилось эта затея.

Думала она, думала и придумала она баб без бровей оставлять: «А пущай уродками по земле ходят – никому не достанутся!» – и отправилась бабам брови рубить.

Ой и как же плохо потом вышло всё: бабы в силки поляницу заманили, верёвками скрутили и помирать оставили.

А также слух по земле-матери пустили: «Подвиги поляниц ни в былины, ни в сказки – не слагать!»

 И не слагали ведь – послушный у нас народ. А потом и последние поляницы сгинули от тоски нечеловеческой. Одни богатыри остались, да и те – все сплошь дурные да киевские.

 Так вот, не дура наша Сила Сильная оказалась, не отважилась сидеть в полянице помирающей, вышла она из девицы и дальше в путь пустилась – следующую жертву себе приглядывать. Долго ли летала, или нет – не знаем. Но встретился ей на пути заяц. Одолела Сила Сильная косого: влезла в дых и сидит – не шевелится.

И стал тут заяц расти. Рос, рос и дорос до неба синего. И поскакал: одной ногой накрыл славен град Москву, другой – стольный Киев град. Ну и всё. Как бы на этом история планеты и закончилась.

Повздыхала мать сыра-земля без людей, повздыхала да и зацвела цветом буйным: деревами проросла и травами, кустами да хлебами, мышами и крысами, животиной пышной да гадами ползучими!

 А зайцу то на одном месте не стоится, вот он прыг скок, прыг скок – и запрыгал, и побежал. Передавил заяц богатырский все дерева и травы, кусты да хлеба, мышей и крыс, животину пышную да гадов ползучих. И заплакала мать сыра-земля, затряслась вся вулканами да разломами. И прокляла Силу Сильную на веки вечные!

С тех пор каменных не видали мы ни богатырей киевских, ни поляниц удалых, ни зайцев великанов. Да и земля крепко спит, не просыпается. Лишь Зло лихое по свету носится – народ топчет да зверьё стреляет. А люд больной плачет, не знает кого на подмогу звать: богатырей киевских или гусельников развесёлых? Ай и одно, и другое – с каждым днём всё смешнее!

Закрывай (Егорка) глазки и спи крепко, крепко,

а не то Сила Сильная придёт,

в твой дух войдёт и ты весь мир погубишь

(в который раз). Баю-бай…

О том как курица свиную лохань искала

 Жила-была курица, обычная такая курица. Наелась она как то куриной слепоты и ослепла.

Ослепла и квохчет:

– Ко-ко-ко, ко-ко-ко (не вижу, мол, я) никоко!

А увидеть то хочется, ну и пошла курица куда глаза не глядят.

Дошла до сарая, наткнулась на свинью и подумала: «Корыто.» Стала клевать.

Свинья разнервничалась:

– Поди кошку поклюй, она меня вчера цапнула ни за что, ни про что.

– Ко-ко-ко, ко-ко-ко, я не вижу никоко! – ответила птичка.

Свинья разнервничалась ещё больше:

– Ну тогда с моей лохани съешь чего нибудь, может, пройдёт.

Пошла курица лохань свиную искать. Дошла до собаки, споткнулась, клюнула на всякий случай:

– Ты лохань? Собака забеспокоилась:

– Чья лохань?

– Свиная, – объяснила рябушка.

Собака ещё больше забеспокоилась:

– Нет, я не лохань, лохань там дальше вдоль забора.

Побрела курица дальше. Заморосил дождь, промокла пернатая, замёрзла вся, заплакала:

– Ко-ко-ко, ко-ко-ко, жалкая я, слепая, мокрая курица, до свиной лохани добраться не могу!

Услышал её плач ветерок, пожалел жалкую слепую мокрую курицу, подул сильно, сильно и подбросил её прямо в свиную лохань.

Увязла птичка в помоях, стала совсем уж жалкой мокрой грязной и слепой, закудахтала с горя:

– Ко-ко-ко, ко-ко-ко, жалкая, жалкая я квочка, мокрая, грязная и слепая, не могу до свиной лохани добраться!

– Ты в ней стоишь, – хрюкнула свинья из под навеса. – Покушай, мне не жалко!

Возмутилась курица, захлопала мокрыми крыльями, а они не хлопаются – в помоях все.

– Ну вот, – заплакала птица. – Теперь я мокрая, грязная, слепая и нелетячая, где тут можно удавиться?

Хмыкнула хрюшка:

– Вон чурка стоит и топор рядом, только хозяин в доме спит, позвать?

– Зачем это? – закудахтала курица нервно.

– Как зачем? Выйдет, башку тебе отрубит, сама ведь просила, – зевнула свинья.

Кура в ужасе замахала крылами, задёргала ногами и побежала! Добежала до навозной кучи и увязла (казалось бы, навсегда).

 Но тут вернулась хозяйка из магазина, увидала, что её скотина задыхается в навозной куче, вытащила несушку сачком для ловли рыбы, выкупала её в бочке, дала по заднице и отпустила по двору гулять, обсыхать.

 Высохла курица и поняла, что она уже не мокрая, не грязная и не вонючая, но всё ещё слепая! Мелькнул у неё в памяти разговор со свиньёй: мол, надо из свиной лохани поесть, попить и всё пройдёт. И пошла курица опять свиную лохань искать.

А скотина дворовая изумляться да перешёптываться:

– Надо же, вроде бы не свинья, а всё туда же!»

– Куд-ку-да, куд-ку-да туда-же? – удивлялась рябушка, в третий раз заканчивая свой путь в навозной куче.

 И всем обитателям скотного двора уже казалось, что это безобразие может прекратить только хозяин с топором. Но не тут-то было! И вот, когда в четвёртый раз в куриной голове мелькнул разговор со свиньёй… Это жутко не понравилось чувствительной до чужих мыслей кошке. Она подошла к дурёхе и очень осторожно коготком сняла с куриных глаз плёнку. И ряба наконец прозрела!

 Но тут в куриной голове мелькнул самый первый разговор со свиньёй: «Как увидишь кошку, заклюй её до смерти!»

Набросилась птица на кошку, заклевала её чуть ли не до смерти. И скотина дворовая, глядя на это дело (куда деваться) хором стали звать хозяина с топором.

 Нет, я не сомневаюсь, что хозяин вышел.

 И вышел непременно с топором.

 Я другого никак не пойму:

отчего так трагически всё закончилось —

от тупости куриной или от скотости скота?

Карась Ивась

 В озёрах глубоких, во морях далёких жили были караси-иваси. И жирнее тех карасей-ивасей не было и в помине! А ходили они пузом по дну, да говорили с набитым ртом: о чем говорили – никто не знает, только от их разговоров озера глубокие дыбились, а моря далёкие пенились. И был среди них один карась по фамилии Ивась, а по прозвищу… Пока не придумали. Вот вздумалось тому карасю Ивасю среди других карасей-ивасей выделиться: по заграницам погулять, травы-муравы понюхать, во поле чистом побегать, на людей посмотреть, себя показать.

 И пошёл карась Ивась! Шёл, шёл он из озера глубокого, из моря далёкого. Долго шёл. Но наконец вышел. Глотнул воздуха чистого, расправил жабры, встал на хвост и поплыл, танцуя, по полю чистому, по мураве колючей. Доплясал он то ли до деревни, то ли до города и в первую же хату постучался.

 Открыли ему хлопцы Бойкие дверь и за стол зовут ужинать. А на столе караси-иваси да плотва жареные.

Заплохело карасю Ивасю: «Мне бы тины морской!» – просит он.

А хлопцы Бойкие и отвечают:

– Так что ж ты молчишь, как рыба. Мы тебя вмиг до болота подбросим!

Отказался карась Ивась от болота, распрощался с хлопцами Бойкими и дальше побрёл – себя показывать да на людей посматривать.

 Доковылял он до города большого, шумного. Видит, дедок Ходок на ярмарку едет. Запрыгнул карась Ивась к нему в телегу и начал разговоры вести пространные про жизнь в озёрах глубоких, морях далёких, да про то как они, караси-иваси, друг с другом смешно разговаривают: ртами шлёпают – пузыри идут! Слушал дедок Ходок, слушал и плюнул: скинул назойливую рыбину с телеги.

 Угодила та прямо на лавку торговую. А на лавке той караси-иваси грудами лежат. Обрадовался карась Ивась, целоваться со своими полез. Пощупал, потрогал рыб, а они все мёртвые. Заплакал карась Ивась горько-прегорько, скатился с лавки на мостовую, и от телег да от ног людских шарахаясь, запрыгал куда глаза глядят.

 Допрыгал он до речки Горючки, присел у кустика и опять зарыдал. Но долго плакать ему не пришлось. Заметили карася мужички Рыбачки и к себе зовут порыбачить. Подкатился к ним карась Ивась с надеждой великой, уселся на свой хвост и в воду уставился. А в воде удила клюют, мужички Рыбачки про уловы свои невиданные рассказывают, а в ведре караси-иваси да рыбы-лещи плещутся – на свободу просятся, задыхаются.

 У отважного карася Ивася глаза кровью налились. И пошёл он на мужичков Рыбаков ругаться: кидаться да просить, чтоб те карасей-ивасей и рыб-лещей выпустили в речку Горючку на свободу. Засмеялись мужички Рыбачки и пообещали самого карася Ивася в ведро посадить надолго! Нет, карась Ивась уже на всё насмотрелся, не пожелал он участи поганой: прыгнул в речушку буйную и поплыл обратно в озёра глубокие, моря далёкие – к себе домой, короче.

 А как домой воротился, так стал ко всем рыбам приставать: про жизнь земную рассказывать, пугать и стращать животных морских людями да человеками! В общем, ртом шлёпает, пузыри идут – ничего не понятно. Так и прослыл карась Ивась в морях далёких, озёрах глубоких дурачком великим – не от мира сего!

Вы таких дурачков среди своих друзей не встречали?

А вот мои подружки встречали —