Оливия почувствовала его смятение, и ей захотелось обнять его еще сильнее. Врачи предупреждали ее, что у Ксандера будут перепады настроения. Это неотъемлемая часть процесса выздоровления после травмы, что он получил, таким образом мозг защищался.

– Ну что, позавтракаем на веранде? – спросила она как бы невзначай. – Может быть, ты накроешь на стол после того, как нальешь нам кофе, а я пока закончу с готовкой?

Не дожидаясь его ответа, она принялась собирать салфетки и столовые приборы, сложила все на большой деревянный поднос с загнутыми краями: если муж пошатнется, ничего не упадет. Конечно, она не сможет водить его за ручку все время, но кто сказал, что нельзя пытаться облегчить ему жизнь? Она открыла двери, ведущие на веранду, убедившись, что на пути не стоит ничего, обо что можно было бы споткнуться.

– В чем дело, Ксандер? – спросила она, увидев, что он замешкался.

– Я не знаю, какой кофе ты теперь предпочитаешь – с молоком или без, – ответил он бесцветным голосом, в котором звучала апатия, которой Оливия не замечала раньше, – даже после смерти Паркера он так никогда не разговаривал.

– С молоком.

Она повернулась к плите и принялась разбивать яйца на сковороду, надеясь, что он не заметил жалости в ее глазах.

Когда яичница была готова, она посыпала ее луком из собственного огорода, а затем красиво разложила на тарелки вместе с ломтиками лосося.

Ксандер стоял возле ступенек, облицованных плиткой, взгляд его был устремлен на вишневое деревце, посаженное им вскоре после переезда в этот дом.

– Видишь, оно выросло, – сказала Оливия, ставя тарелки на стол. – Помнишь день, когда мы его посадили?

– Да, помню. Хороший был день, – коротко сказал он.

Вот так, всего три слова – а ведь тот день был выдающимся. Вначале они от души повеселились, сооружая высокую клумбу из кирпича, наполняя ее землей и компостом, а потом, посадив вишню, отпраздновали это бутылкой шампанского и пикником на траве. А ночью долго занимались любовью.

Оливия почувствовала, как на нее нахлынули эмоции, и она поспешно сказала:

– Ну, пора завтракать, а то все остынет.

Она вспомнила грандиозные планы, что они строили относительно этого сада в тот день. Некоторые из них они успели осуществить до того, как их брак распался. А потом у Оливии не хватило сил довести все до конца: уж слишком большой был участок и на нем стоял еще коттедж с одной спальней – мастерская Оливии.

Ксандер вяло ковырял вилкой еду.

– Тебе не нравится? – спросила Оливия.

– Нет, все отлично, – ответил он. – Просто я не голоден, вот и все.

– У тебя что-то болит? В больнице говорили, что возможны головные боли. Тебе принести таблетки?

– Ливви, прошу! Перестань суетиться! – отрывисто произнес Ксандер, бросая вилку и вставая.

Оливия наблюдала, как он прошел на лужайку и остановился, широко расставив ноги, весь подобравшись, точно готовясь сражаться с какой-то невидимой силой.

Она ведь прекрасно знала, что Ксандер не терпел, когда ему указывали и давили на него или когда она принимала решения, не посоветовавшись с ним. Например, когда принесла домой Бозо – щенка из приюта для бездомных животных – или когда перестала принимать противозачаточные таблетки.

Но в этот момент он подошел к ней, и его рука, теплая, сильная и до боли знакомая, опустилась на ее плечо.

– Прости. Мне не следовало себя так вести.

– Все нормально. Наверное, я и правда перегибаю палку – постараюсь быть спокойнее. Я просто так люблю тебя, Ксандер. Когда я узнала об аварии, я жутко перепугалась. Подумать только, ведь я могла тебя потерять… – Она запнулась, не в силах продолжать.

– О, Ливви. Что же нам делать? – устало спросил он, вытирая большим пальцем с ее щеки слезу.

Она слабо покачала головой:

– Не знаю. Наверное, жить настоящим.

– Да, – кивнул он. – Это все, что в наших силах.

Ксандер снова сел за стол и доел свой завтрак. Он выглядел таким измученным, точно все его тело болело. Оливия указала ему на гамак под навесом:

– Может, протестируешь гамак, а я пока уберу со стола?

– Ах, Ливви, ты неисправима, – произнес он с улыбкой. – Хотя идея неплохая.

Улыбнувшись в ответ, Оливия начала собирать на поднос посуду.

– Еще кофе?

– Может, потом.

Она кивнула и вернулась на кухню. Внезапно она почувствовала всю безысходность сложившейся ситуации. Когда Ксандер вышел в сад, она испугалась, что он вспомнит тот роковой день, когда они с Бозо и Паркером играли во дворе. Оливии почудилось, что она вновь слышит, как Ксандер кричит, приказывая сыну остановиться. Тогда что-то в его голосе заставило ее бросить испачканную краской кисть прямо на пол, выбежать во двор… и в тот же миг раздался пронзительный визг тормозов.

Оливия вздрогнула и, чтобы не думать обо всем этом, принялась энергично отскребать чугунную сковородку, вымыла до блеска плиту, а затем бросила через окно взгляд на спящего в гамаке мужа. Подходящее время, чтобы забрать с чердака старую одежду Ксандера и отнести ее в спальню, ведь он считает, что это его комната.

«Так и есть, мы снова живем вместе, – сказала себе Оливия. – И место Ксандера – рядом со мной».

Взяв из коробки его вещи и направляясь к двери, она не удержалась и мельком бросила взгляд в темный уголок, где хранилась память о ее ребенке. Слезы защипали глаза, и ей пришлось собрать волю в кулак, чтобы заставить себя успокоиться. Нет, она не станет плакать. «Не сейчас, не сейчас», – повторяла она, спускаясь вниз.

Она развесила на свободные вешалки его одежду. Вещей оказалось немного. Но вряд ли ей теперь удастся нанести второй визит к нему домой, по крайней мере в ближайшее время. Придется обходиться тем, что есть.

Ксандер проснулся внезапно, не понимая, где он находится. Однако, поняв, что он лежит в гамаке в своем саду, расслабился и принялся оглядываться вокруг, отмечая те изменения, что произошли за годы, стертые из памяти. Следовало признать, они проделали неплохую работу по обустройству. Еще бы неплохо вспомнить все это, а то он в собственном доме чувствует себя чужаком.

Он осторожно сел и спустил ноги на землю. Интересно, где Оливия, – в окне кухни ее не было видно.

– Ливви? – позвал он, входя в дом.

Над головой заскрипели половицы, и послышались быстрые шаги по лестнице.

– Ксандер! Все в порядке?

Сбежав вниз по лестнице, она с тревогой посмотрела на него, словно желая убедиться, что с ним все хорошо, и Ксандеру пришлось усилием воли подавить нарастающее раздражение оттого, что она первым делом кидается к нему на помощь. Однако он не должен на нее сердиться, это несправедливо, ведь для нее вся эта ситуация не менее пугающая, чем для него.

– Я в порядке, – спокойно отозвался он. – Просто искал тебя.

– Я раскладывала твои вещи в нашей спальне, – ответила она, слегка задыхаясь от бега. – Немного задержалась, прости.

– Не извиняйся. Тебе не нужно кидаться ко мне по первому зову.

В голосе его прозвучало раздражение, и он тут же пожалел о сказанном, увидев выражение ее лица и обиду в глазах.

– А может, мне хочется ухаживать за тобой, Ксандер, и всегда быть рядом. Ты не подумал об этом? Тебя уже… давно не было дома.

«Какой же я дурак, – подумал Ксандер. – Снова сделал ей больно». Он взял ее за руку и притянул к себе. Почувствовав сопротивление, крепко обнял.

– Помнишь эти слова из свадебной клятвы: «В болезни и здравии…», так вот, наверное, тогда мы не считали, что нас это коснется, – сказал он, целуя ее в макушку.

Оливия постепенно расслабилась, прижавшись к нему, и Ксандер ощутил ее щекочущее дыхание на своей шее. Он сжал ее в объятиях крепче, пытаясь выразить прикосновениями то, что не получалось сказать. Однако через пару мгновений жена отстранилась от него.

– Чем хочешь сегодня заняться? Может, прокатимся по окрестностям? – спросила она. – Завтра придет врач, чтобы помочь тебе продолжить занятия по лечебной физкультуре, теперь он будет навещать нас дома, а сегодня весь день полностью в нашем распоряжении.

Она провела руками по бедрам, словно приглаживая джинсы. Интересно, почему она нервничает? Этот жест всегда был верным признаком того, что ее что-то беспокоит. Может, дело в объятии? Вот уж вряд ли. Они никогда не стеснялись выражать свои чувства друг к другу. По крайней мере, когда были наедине. О да, они совершенно не стеснялись – воспоминания об этом были настолько яркими, что Ксандер понял, что возбужден. Значит, хотя бы что-то в его теле работает исправно, цинично подумал он.

Но, даже несмотря на это приятное открытие, он почувствовал, что между ним и женой словно возник какой-то барьер.

– Ксандер?

Ее голос вывел его из этих раздумий.

– Знаешь, я бы сегодня остался дома. Очень уж быстро я устаю сейчас, к сожалению. Может, покажешь, над чем ты работала последнее время в студии?

– О, конечно. Пойдем.

Она обняла его за талию, пока они шли. Ксандер отметил про себя, что помогать ему Оливии было отчего-то легче, чем принимать его ласки.

Из-за коттеджа они в свое время и купили именно этот участок. Ксандер знал, что его жена мечтала уйти с работы в школе и посвятить себя живописи, и хотел помочь ей воплотить мечту в жизнь.

Переступив через порог, Ксандер почувствовал себя чужаком, вторгшимся во владения Оливии. Она с самого начала дала понять, что здесь будет ее территория.

И он принял это. В детстве у нее не было собственной комнаты, забота о братьях и сестрах отнимала большую часть времени, а еще следовало не забывать об отце, и так продолжалось вплоть до выпуска из школы и переезда в Окленд, куда она уехала, чтобы получить высшее образование. Но и там она поселилась в съемной квартире, и в старом, обветшалом доме вместе с ней проживали еще десять студентов.

– А ты тут кое-что изменила, – отметил Ксандер.

– Ну, уже дав… – начала было она, но спохватилась и вздохнула. – О, прости, это очень бесцеремонно с моей стороны.

– Да нет же, – ответил он, оглядывая картины, стоящие вдоль стен. – Не переживай.

Подойдя к полотнам, он спросил:

– Это твои последние работы?

– Да. Эта серия пейзажей – для показа в галерее, который намечается ближе к Рождеству.

– Твой стиль изменился, – сказал он. – Ты стала рисовать более… зрело, наверное.

– Сочту это комплиментом, – ответила Оливия, стоя у него за спиной и глядя, как он рассматривает ее работы.

– Они выглядят единым целым. Ты всегда была талантлива, Ливви, но сейчас… это настоящие произведения искусства. Будто ты превратилась из очень голодной гусеницы в бабочку.

– Замечательные слова, спасибо.

– Это не просто слова, я действительно так считаю. Неудивительно, что ты перестала преподавать.

Оливия опустила голову, и волосы упали ей на лицо, но Ксандер успел заметить румянец, разлившийся по ее щекам.

Она не хотела, чтобы он увидел ее внезапное смущение. Оливия перестала преподавать за шесть недель до рождения ребенка, так что живопись была тут ни при чем.

Как же, оказывается, трудно притворяться, и сколько сил это отнимает!

– Ты скучаешь по урокам? – спросил Ксандер, совершенно не замечая ее мучений. Он саркастически усмехнулся. – Я просто должен знать все это, прости, если задаю вопросы, которые мы уже обсуждали.

Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

– Не извиняйся, Ксандер. Ты же не виноват в том, что произошло. Просто нужно с этим как-то жить.

А ей, похоже, потребуется еще больше выдержки – по крайней мере, если Ксандер по-прежнему будет невзначай цитировать любимую книгу Паркера. Когда он упомянул о голодной гусенице, превратившейся в бабочку, Оливия с замиранием сердца подумала, что сейчас он все вспомнит. У него всегда была прекрасная память. И она не удивилась, что Ксандер по-прежнему помнит книгу, которую пересказывал сыну каждый вечер, укладывая его спать.