Увидев своего мужа, Оливия выпрямилась. Но лицо ее было бледным и уставшим, и Ксандер тут же почувствовал тревогу за нее, но не хотел показывать это.

– Оливия, – коротко поприветствовал он ее.

– Я… не могла ждать, пока ты ответишь на мой звонок, мне нужно было тебя увидеть.

– Давай-ка зайдем в квартиру.

Он открыл дверь и впустил ее. За ней тянулся едва уловимый шлейф знакомого аромата, и ноздри его задрожали, а тело тут же отозвалось возбуждением. Почему, ну почему так не могло случиться вчера вечером, с Рейчел? Почему лишь Оливия способна была вызвать у него такую реакцию?

– Присядь – ты выглядишь уставшей, – заметил Ксандер, ставя свою сумку и снимая пиджак. – Ты долго ждала меня?

– Не очень, – ответила она неопределенно.

Она присела, а он стоял, глядя на нее.

– Ксандер, неужели у нас нет шансов?! – вдруг воскликнула Оливия. – Неужели в твоем сердце нет для меня прощения и ты не хочешь начать все сначала?

Ксандер провел рукой по волосам и вздохнул. Он задавал себе этот же вопрос всю прошлую ночь, но до сих пор не нашел ответа. Сердце его кричало, что он должен уступить и попробовать построить все заново, но его опыт и холодный разум подсказывали: «Уходи, пока можешь».

Беда была в том, что чувства его к Оливии все еще были слишком сильны. Каждый нерв, каждая клеточка тела его реагировали на нее – на малейшее изменение выражения лица, на плавные изгибы тела. И он не мог закрывать глаза на то, что она носит его ребенка. Эта новость была похожа на ледяную пощечину, как будто снежком запустили ему в лицо. Но это была не игра, а жизнь. Вот только хочет ли он такую жизнь? Сможет ли рискнуть снова и начать все заново с Оливией и ребенком?

– Ксандер? Прошу, скажи что-нибудь.

В голосе Оливии ясно послышались боль и страх, и ему захотелось утешить ее, сказать, что они справятся. Но он не хотел снова пострадать из-за собственной слабости.

Ксандер сел рядом с Оливией, стараясь не смотреть на нее.

– Я не думаю, что у нас получится, – наконец произнес он.

– Ну что ж, это звучит лучше, чем холодное «нет», – ответила Оливия, и в голосе ее не было и намека на юмор.

Ксандер повернул голову и посмотрел на нее. Это была женщина, чьи нежные прикосновения и забота помогли ему выздороветь и вновь окрепнуть. Он влюбился в свою собственную жену еще сильнее после этой злополучной аварии, провел с ней прекрасные, полные страсти ночи. Но стоит ей уступить – и он опять будет уязвим, зависим от нее и их еще нерожденного ребенка. Он не мог себе этого позволить. Он должен порвать с ней, быстро и без лишней боли.

– Тебе лучше уйти, нам не о чем больше разговаривать, Оливия, – устало произнес он.

– Нет, выслушай меня, – настойчиво сказала она. – Я имею право рассказать тебе о своих чувствах. Я люблю тебя, Ксандер. Я люблю тебя всем своим существом, с первой встречи. Вся моя жизнь принадлежит тебе. Может, некоторые из моих решений были неправильными, и я глубоко сожалею, но я учусь быть лучше. Мы оба учимся, – поправила она себя.

– Я никогда не просил у тебя ничего, – ответил Ксандер и начал подниматься.

Оливия схватила его за руку и потянула вниз.

– Я знаю. Ты, возможно, вообще никогда не признаешься себе в том, что я нужна тебе. Вот почему ты меня отталкиваешь. Вот почему мы жили словно на расстоянии, никогда не делясь друг с другом переживаниями. – Она глубоко вздохнула и произнесла: – Я говорила с твоей мамой. Я знаю теперь, каково тебе было в детстве.

– Что? Зачем? Какое право ты имела с ней разговаривать?

Гнев горячей волной захлестнул его. Гнев на Оливию за то, что она разговаривала с его матерью за его спиной, и на мать за то, что она обсуждала с его женой то, что никогда не обсуждала с ним самим.

– Мне нужно было об этом знать, Ксандер. Чтобы понять, есть ли у нас шанс. Когда Паркер умер, я поступила так, как учил меня мой отец. Собрала осколки и пошла дальше.

– Ты не просто собрала осколки, ты запихнула их в коробки и выкинула вон из своей памяти. Ты обошлась с памятью о Паркере так, точно его никогда и не было.

– Это все, что я могла сделать, я просто не умела справляться с горем иначе. Я не умела говорить об этом. Мы никогда не обсуждали чувства, это было не принято в нашем доме, и полагаю, в твоей семье все было так же. Твоя мама рассказала мне о твоем отце, о том, как он был сломлен. Я не хочу, чтобы с тобой произошло то же самое, Ксандер. Я хочу, чтобы у тебя было все хорошо. И у меня тоже. Поодиночке мы не справимся, но вместе мы могли бы построить все заново. Прошу тебя, скажи мне, что мы этого заслуживаем. – Она взяла его руку и положила себе на живот. – Скажи, что мы все втроем этого заслуживаем.

Ксандер посмотрел на ее руку, затем ей в глаза, в которых блестели слезы, и почувствовал, как его глаза тоже начинает щипать.

– Я не могу сказать тебе то, что ты хочешь от меня услышать.

– Подумай еще немного, Ксандер. Прошу. Ради нас. Мы не совершенны, но вместе мы могли бы постараться исправиться. Я знаю, что отталкивала тебя. Я виновата в том, что не делилась с тобой своими переживаниями. Мне казалось тогда, что если бы я позволила себе с головой уйти в это горе, то не смогла бы жить дальше. Я должна была убрать все, что напоминало о Паркере, чтобы не сойти с ума.

– Мне казалось, что, когда он умер, ты решила забыть о нем навсегда.

– Я не хотела этого. Он был важен для меня. И ты по-прежнему важен для меня. Мы важны. Вместе, понимаешь?

Она встала и принялась ходить по комнате туда-сюда.

– После того как Паркер умер, а ты ушел, я с головой погрузилась в живопись. Во время работы я не чувствовала боли из-за того, что потеряла вас обоих. Я создала самые свои выразительные картины в то время. Но знаешь, – она остановилась и встала перед Ксандером, глядя ему в глаза, лицо ее было искажено болью и сожалением, – я не горжусь собой. Мне кажется, что я нажилась на смерти Паркера. Я словно рисовала свою собственную боль, гнев и чувство вины.

– О чем это ты? – Ксандер встал, все его тело было напряжено, а руки сжаты в кулаки. – Это ведь не ты оставила ворота открытыми и не ты бросила мяч для Бозо на дорогу, это была моя вина.

Слеза скатилась по щеке Оливии. Ксандер ужасно хотел стереть ее, но не посмел к ней прикоснуться.

– Я знаю, что сказала тебе это, Ксандер. Мне было легче обвинить тебя, чем признать свою ответственность за то, что произошло. Паркер играл в моей студии в то утро – разве ты не помнишь? Но он шумел, возясь со своим паровозиком, это действовало мне на нервы, и я не могла сконцентрироваться на работе, так что я велела ему поиграть во дворе. Если бы я этого не сделала… – Голос ее оборвался, и она обхватила себя руками.

Ксандер молчал, а она подошла к дивану и взяла сумку.

– Прости, Ксандер. Мне так жаль – ты и представить не можешь. Я надеялась, что если мы поговорим, как полагается, то, может, у нас получится разобраться. Но кажется, пропасть между нами так широка, что ничего не выйдет.

Прежде чем он смог вымолвить хоть слово, Оливия ушла. Ксандер присел на диван, чувствуя, как на него наваливаются безысходность и одиночество, – так плохо ему не было никогда прежде. Лучи вечернего солнца заливали полуостров, что лежал на другом конце гавани. Там был его дом, и, если уж быть до конца честным, там было его сердце.

Он снова вспомнил слова Оливии о ее чувстве вины за тот ужасный день, когда их мир рухнул. Почему она раньше ничего ему не говорила?

«Я поступила так, как учил меня мой отец. Собрала осколки и пошла дальше».

Ну конечно! Именно такой пример подал ей отец, когда умерла ее мать, это было так похоже на его собственное детство. Идти вперед, стиснув зубы, ни о чем не сожалея, не позволяя чувствам вырваться наружу. Делать то, что нужно. И молчать.

Мог ли он сам приложить немного больше усилий, чтобы спасти их брак после смерти Паркера? Конечно мог, но не сделал этого. Замкнулся в себе. Слишком старался сохранить лицо – именно так поступала его мать. Он никогда не замечал, чтобы она показывала свою слабость, не видел ни единой слезинки на ее лице. Когда становилось особенно тяжело, она просто начинала работать еще усерднее. И он делал то же самое.

Когда Оливия сказала ему, что у них будет ребенок, он с головой бросился в работу. Отдалился от жены и их еще нерожденного малыша, стараясь сделать все, что в его силах, чтобы обеспечить их финансовую стабильность. Он заслужил повышение по службе и гордился собой. Но откуда ему было знать, что такое отцовство? Видит бог, у него не было хорошего примера для подражания. Не было времени, чтобы об этом задуматься или даже просто представить себе, что это такое, – они с Оливией не разговаривали, не обсуждали это, и новость была для него шоком. А потом, к его изумлению, когда родился Паркер, он сразу почувствовал привязанность к нему и безграничную любовь. И это было взаимно и даже немного пугающе.

Главное, что сразу привлекло Ксандера в Оливии, была ее самодостаточность. Но в итоге именно из-за нее они и расстались, потому что из их отношений исчезла близость. Сейчас же, взвешивая ее слова о том, что она чувствовала на самом деле, Ксандер понял, что, стараясь не стать жертвой собственного прошлого, как отец, он попал в другую ловушку, последовав примеру матери.

Ксандер вспомнил ту радость и волнение, что он испытал, встретив Оливию, полюбив ее. Ему в жизни встречалось много женщин – красивых, сильных и успешных, но ни одна не тронула его сердца так, как Оливия. Почему он решил, что любить кого-то и зависеть от любимого человека – плохо?

Ведь он, отдалившись от нее, тоже способствовал разрушению их брака. Он вдруг понял, что они действительно нуждаются друг в друге. И это не признак слабости, напротив, это сделает его сильнее, ведь их любовь взаимна.

Ксандер встал и подошел к окну, положив руку на стекло, и вгляделся в темное пятнышко вдали – холм, на котором стоял их дом. Да, Оливия совершала ошибки, но разве он их не делал? Он все еще не понимал, сможет ли простить ее за то, что она обманом привезла его к себе домой после больницы.

Но гнев, который кипел в нем последние несколько недель, вдруг утих. Конечно, он сможет ее простить. Им обоим предстоит поработать над собой. И теперь они снова будут нести ответственность за еще одну жизнь. Почему, черт побери, он собирался вычеркнуть этого ребенка из своего сердца, не хотел быть рядом, видеть, как он или она родится, будет расти, учиться и развиваться? Сейчас ему даже думать об этом было больно, но теперь он знал, что боль – это нормально, как и другие чувства, которые человек может доверить своим близким.

Он закрыл глаза и отвернулся от окна. Должен ли он позволить своим чувствам к Оливии управлять им при принятии таких важных решений? Ему все еще трудно было на это решиться, но сердце подсказывало ему, что он поступает правильно.