Бежан потерял надежду. Прошло уже три дня. Три дня, которые показались ему вечностью. Его угнетало чувство собственного бессилия. Когда он очнулся после обморока, то оказалось, что его снова привязали к кровати. Отвязывали только на время еды.

— Ничего не поделаешь, — ответил врач, которого Бежан умолял развязать его. — Иначе вы снова попытаетесь встать, а это опасно для жизни.

От назначенного лечения его спас обморок. Бежан панически боялся этой «медицинской помощи». Он был здоров, а вот что будет после лекарств... Он вспомнил провал в памяти после первого укола Валя, последствия второго укола — кошмары, болезненный страх и чувство падения в бездонную пропасть. Потом обморок, когда он попытался встать с кровати. Его охватил страх.

«Они тут прикончат меня. Это хуже смерти. — Впервые в жизни он испытывал страх, которого не мог побороть. Каждый скрип двери ввергал его в панику. — Сейчас начнут лечить... А если я и в самом деле сойду с ума?!» Он лихорадочно искал возможность спасения. Искал и не находил. Разговоры с лечащим врачом только усиливали чувство страха. «Он относится ко мне как к сумасшедшему, а может, после этих уколов я и впрямь свихнулся», — думал он, стараясь припомнить какие-то подробности, связанные с расследованием последнего своего дела. И когда натыкался на провалы в памяти, приходил в такое отчаяние, что не мог спать. Снотворных, которые ему предлагали, не пил. Наоборот, сопротивлялся, вызывая изумление врача.

— Вам надо отоспаться. И сразу станет легче. Это совершенно безвредное средство, — уговаривал его врач.

— Нет, не хочу! — почти кричал он. — Ни за что!

— Да ведь это же не яд, — пошутил доктор. — Никто не собирается отравить вас.

Безумный блеск в глазах пациента убедил врача в том, что именно этого и боится больной.

— Шизофрения, а также симптомы мании преследования, — докладывал затем лечащий врач заведующему отделением. — Он все время боится. Во всем видит заговор, ловушку. Боится есть, боится принять снотворное. Он очень истощен. С курсом лечения придется пока подождать.

Заведующий отделением сам осмотрел Бежана и подтвердил диагноз. Его убедили хаотические объяснения больного, который упрямо твердил, что он работает в милиции и что его загнали в ловушку.

В кабинет заведующего отделением вошел заместитель директора больницы Лапицкий.

— У вас, кажется, сложности с новым пациентом? Мне хотелось бы узнать кое-что о нем. — Заметив удивление заведующего, Лапицкий объяснил: — Им интересуется доцент Могельский. Это его пациент. Он звонил мне и предупредил, что приедет взглянуть на него после обеда.

— Как это, его пациент? Больного к нам направил доктор Валь.

Заместитель директора пожал плечами:

— Может быть, Валь перехватил у него пациента, а Могельский хочет вернуть его?

— Но я через полчаса должен ехать в Варшаву.

— Ну и поезжайте. Я заменю вас. Только оставьте историю болезни, я хочу посмотреть ее перед приездом Могельского. Каково состояние здоровья пациента?

— Он очень слаб. Отказывается от пищи, — объяснил заведующий Лапицкому и вышел из кабинета. В дверях он чуть не столкнулся с высоким худощавым мужчиной. Заведующий извинился и побежал к выходу — его уже ждала машина.

Лапицкий тепло поздоровался с гостем. С доцентом Могельским они были знакомы давно. Еще со времен Варшавского восстания, когда оба, тогда еще молодые врачи, помогали раненым повстанцам Старого Мяста. После войны они виделись редко. Лапицкий работал в Древнице, Могельский — в Варшаве. Работа, семьи — все это не давало возможности встречаться часто. Но дружба осталась.

Сейчас Могельский просил о помощи — во имя этой дружбы. Он объяснил ситуацию и представил план действий.

Они поняли друг друга с полуслова. И вместе пошли к больному.

Бежан вздрогнул, услышав скрип открываемой двери. Поднял глаза на вошедших, и исхудавшее лицо его осветила улыбка:

— Доктор, спасите меня! — прошептал он.

— Я за этим и приехал, — сказал Могельский. — Ну и кашу вы заварили. Зентара рвет и мечет.

Через несколько часов Бежан и Могельский ехали в Варшаву.