Кох презентует себя в качестве потомка немецких колонистов, бежавших из раздираемой войнами и болезнями, голодающей скученной Европы осваивать нетронутые черноземы необъятной Новороссии по приглашению Екатерины Великой. Его отец, Рейнгольд Давыдович, с началом войны был переселен из Краснодарского края в Восточный Казахстан. О предках матери в биографиях не поминают: и вправду, кому интересны эти русские, какая у них и их семей может быть история? Ну, Нина Григорьевна (по некоторым воспоминаниям — Георгиевна), чего еще?
Альфред родился в 1961 году; когда ему было восемь, семья переехала из Зыряновска Восточно- Казахстанской области в Тольятти на строительство ВАЗа. Отец сумел продвинуться в заводское начальство, и Алик входил в «золотую молодежь» города, но, по воспоминаниям, «выбирал друзей попроще, чтобы доминировать над ними». У девочек, несмотря даже на занятия самбо (затем стал кандидатом в мастера спорта!), успехом, насколько можно судить по тому, что, по собственному заявлению, «достался жене девственником», не пользовался. Возможно, потому, что и вправду, как написал в уже взрослом возрасте в посте, посвященном 8 марта, искренне считает, что у русских принято «скотское отношение к женщине» в отличие от трепетного и бережного, наблюдавшегося взрослым Кохом во всем остальном мире, включая особо выделенный им в качестве примера для «мерзких» русских мужчин «исламский мир».
Окончив школу (стараниями матери у него был собственный воспитатель, пытавшийся приобщить его к культуре), поступил в Ленинградский финансово–экономический институт: не из лучших, но позволяющий войти в круг «хозяев жизни», да еще и по модной специальности «экономическая кибернетика». Не в первой столице, но зато во второй, а главное — надежно спасающий от армии. Поступил легко: как предполагает его воспитатель, «запасные части (страшный дефицит, которым заведовал на «ВАЗе» его отец — М. Д.) сыграли в этом не последнюю роль».
Учился на одном курсе с видными либералами: Маневичем (руководившим госимуществом Санкт- Петербурга и убитым в 1997 году), Михаилом Дмитриевым (начинавшим с Илларионовым, а сейчас окормляющим Кудрина). На курс младше учились нынешний глава «Газпрома» Миллер и так и оставшийся апологетом либертарианства Львин (до сих пор превозносимый либералами за вскользь оброненное в 1988 году замечание, что Советский Союз просуществует «еще года три»). На четыре курса старше — Сергей Васильев (близкий соратник Чубайса, единственный, кого тот в советские времена брал в загранкомандировки; в правительстве Гайдара возглавил «Рабочий центр экономических реформ» — его неформальный аппарат, созданный
параллельно советскому по духу и кадрам официальному и подменявший его на протяжении всех реформ) и изгнанная в 2015 году из «Справедливой России» Министр труда в правительстве Кириенко Оксана Дмитриева (изгнанная за принятие этого поста из «Яблока»). Тогда Васильев и Дмитриева возглавляли студенческую научную лабораторию, в которой бывали Кох и Дмитриев.
По одной из версий, на кафедре, где учился Кох, работал Чубайс: они быстро сдружились, и тот сразу стал энергично помогать Коху, в том числе при написании диссертации. Кандидатская «Методы комплексной оценки территориальных условий размещения промышленных объектов» писалась на материалах «ВАЗа», насколько можно судить, — с использованием наработок его специалистов. По другой, более распространенной версии, Кох просил Дмитриева найти кого–то, кто действительно прочитал бы работу и дал бы содержательный, а не формальный отзыв, и тот посоветовал–де Чубайса, бывшего в тогдашнем Ленинграде стремительно восходящей «звездой». Чубайс высоко оценил работу, дал восторженный отзыв, — а Кох вошел в его кружок. Но кружок уже сложился, ключевые роли были разобраны, что обрекало неофита на периферийное положение, что его не устраивало.
Однако уже тогда интеллект Коха, по некоторым воспоминаниям, произвел на Чубайса оглушающее и разоружающее воздействие. Чубайс стал относиться к Коху, — разумеется, не при посторонних, — как к своему учителю, открывающему новые, бесконечно разнообразные и всякий раз интересные знания (пусть даже и о рыбалке). Более того: в правительстве при столкновении мнений Кох, как правило, «передавливал» Чубайса, несмо–тря на всю легендарную твердость и психологическую упругость последнего.
Но до этого было еще далеко.
А в 1987 году, после защиты, молодой кандидат наук Кохустроился младшим научным сотрудником в ЦНИИ «Прометей», который разрабатывал новые материалы для судостроения, прежде всего военного и атомного. Однако карьерные перспективы экономиста в инженерном институте были невелики, и на следующий же год он перешел в ленинградский Политех — ассистентом кафедры экономики и управления радиоэлектронным производством. Должность не соответствовала степени кандидата наук, но зато не была связана с ответственностью и позволяла активно искать новые возможности, в то время открывавшиеся повсеместно.
Поиск затянулся: лишь в 1990 году, продемонстрировав красивую концепцию развития, что в те времена было редкостью (по другой версии — по протекции Чубайса; возможно, по обеим причинам), Кох сделал первый шаг своей карьеры, победив в конкурсе на пост председателя исполкома Сестрорецкого райсовета Санкт — Петербурга.
Этот успех давал внятный ресурс: по просьбе С. Васильева Кох стал устраивать для реформаторов выездные семинары на базе домов отдыха под Сестрорецком и вошел в команду уже не как прибившийся к интеллектуалам сочувствующий посторонний, а как важный и полезный для них, влиятельный в своей сфере человек. Тогда же Кох познакомился и с Гайдаром.
Уже в апреле 1991 года, когда страна корчилась после павловского обмена денег (Кох гордился, что осознанно сделал все для его срыва, подписывая документы на обмен любых сумм сверх установленных лимитов, — по его уверениям, бесплатно, из простой ненависти к государству, представителем которого он был) в первом резком повышении розничных цен, Кох в составе труппы из 12 либералов посетил Чили. Он прослушал курс установочных лекций в тамошнем «Институты свободы и развития» Серхио Кастро — одного из «чикагских мальчиков», обслуживавших Пиночета. Особенностью американской подготовки второстепенных управленческих кадров для осваиваемых территорий является обучение их не в метрополии, а в недавно взятых под контроль территориях периферии: так украинских нацистов обучали в Польше и Прибалтике, а либеральным реформаторам начала 90‑х демонстрировали «историю успеха» Чили. Правда, из этой «дюжины ножей в спину» нашей страны доросли до значимых позиций лишь трое: помимо Коха, будущий помощник президента Ельцина и председатель Банка России С. М. Игнатьев и ныне покойный руководитель аппарата правительства Гайдара Головков, «подведший» Гайдара к Бурбулису. А вот С. Ю. Глазьев и вовсе стал системным противником либерализма и патриотом.
Но и в Чили Кох как руководитель райцентра, погруженный в его проблемы, не связанный с макроэкономикой и толком не интересующийся ей, был на вторых ролях, и на финальную аудиенцию с Пиночетом (в которой участвовали четыре члена группы) его, несмотря на положительное отношение к американскому палачу Чили, не пригласили.
Зато по возвращении его ждало повышение: в августе 1991 года Кох стал первым заместителем директора фонда Ленинградского госимущества, а с 1992 года — заместителем председателя комитета по управлению госимуществом Санкт — Петербурга Сергея Беляева.
С началом ваучерной приватизации был приглашен Чубайсом в Госкомимущество, где в августе 1993 года стал его заместителем. Занимался приватизацией, как сейчас бы сказали, «реального сектора»: промышленности, строительного, агро– и военно–промышленного комплексов. Это отнюдь не было рутинной технической работой: насколько можно судить, стратегическая задача приватизации, поставленная западными (и в первую очередь американскими) «экспертами», заключалась в уничтожении целого ряда ключевых предприятий России, в первую очередь относящихся именно к ВПК. При этом борьба с директорами этих предприятий, хотевших просто перевести их под свой контроль, но совершенно не заинтересованных в их ликвидации, велась весьма изощренными способами и действительно была жестоким и бескомпромиссным столкновением интеллектов и воль. На острие этой борьбы, похоже, в силу своей должности и находился Кох. Недаром он говорил: «Мы радикально сократили (ВПК — МД.) — путем недофинансирования».
Другой его функцией на этом посту, насколько можно судить, была продажа по дешевке передовых советских военных технологий странам НАТО.
По свидетельству журналиста Олега Лурье, «закрытый» отчет Счетной палаты по операциям 1992–1995 года четко указывает: Чубайс при помощи Коха выводил российские деньги за рубеж. Лурье цитирует данный доклад: «Особую тревогу вызывает захват иностранными фирмами контрольныхпакетов акций ведущих российских предприятий оборонного комплекса и даже целых его отраслей. Американские и английские фирмы приобрели контрольные пакеты акций МАЛО «МИГ», «ОКБ Сухой», «ОКБ им. Яковлева», «Авиакомплекс им. Илюшина», «ОКБ им. Антонова»… Германская фирма «Сименс» приобрела более 20 % Калужского турбинного завода, производящего уникальное оборудование для атомных подводных лодок. Россия не только утрачивает право собственности на многие оборонные предприятия, но и теряет право управления их деятельностью в интересах государства».
Согласно совместному письму ФСБ и СВР, «приватизация предприятий ВПК привела к массовой утечке новейших технологий, уникальных научно- технических достижений практически даром на Запад. В целом Запад приобрел в России столь большой объем новых технологий, что НАТО учредило для их обработки специальную программу».
Таким образом, приватизационные задачи выполнялись в целом успешно. В марте 1995 года, накануне презентации идеи «залоговых аукционов», сделанной Потаниным не в газетной статье, а на заседании правительства, верно служащий Чубайсу Кох становится первым заместителем председателя Госкомимущества (по иронии судьбы — того самого Беляева, заместителем которого он был в Комитете по управлению госимуществом Санкт- Петербурга). «Залоговая приватизация», в ходе которой предстояло раздавать лучшие предприятия России крупнейшим бизнесменам, создавая олигархию как совокупность «хозяев России», изначально являющуюся коллективным заложником Ельцина, вероятно, представлялась слишком грязной работой даже для титулованных реформаторов.
Нужен был именно Кох: как и названная в честь его однофамильца туберкулезная палочка он, насколько можно судить по его биографии, не только не боится грязи, но и с восторгом купается в ней.
Формальное обоснование «залоговой приватизации» было подготовлено элегантно. Сначала реформаторы заложили в задыхающийся от нехватки средств (созданной не только кромешным воровством либералов, но и чрезмерно жесткой финансовой политикой, лишившей экономику денег под благовидным предлогом борьбы с инфляцией) бюджет заведомо нереальные суммы от приватизации (впоследствии Кох со свойственным ему иезуитством обвинял в этом «коммунистов») и внедрили в общественное сознание мысль о том, что только эти деньги могут позволить государству хоть как–то исполнять свои обязанности. Затем, выждав время, зафиксировали: бизнес не проявляет интереса к продаваемым незначительным объектам и не готов платить за них заложенные в бюджет средства, что грозит катастрофой для бюджета и всей страны (а слово «катастрофа» тогда, через года после 1992 года, отнюдь не было пустым звуком или метафорой).
И с великим облегчением нашли спасительный выход: надо получить необходимые деньги расширением приватизации, но не окончательной (это требовало соответствующего решения Госдумы), а как бы понарошку, с возможностью последующего выкупа, — в виде залога!
Кох непосредственно руководил проведением залоговых аукционов в качестве и. о. председателя Госкомимущества (его формальный председатель Беляев, в это время избирался в Госдуму от гайдаровского «Демократического выбора России»
и в итоге в нее и ушел, уступив пост А. И. Казакову, бывшему неформальным «кадровиком» чубайсовской команды).
По данным Счетной палаты, Чубайс организовал получение своими приватизационными структурами западных льготных кредитов на более чем 2 млрд, тогдашних долларов, найти следов которых не удалось ли Счетной палате, ни Министерству финансов.
Надо сказать, что за все проданные Западу Чубайсом при непосредственном кураторстве этого процесса Кохом в 1993–1995 годах военные предприятия и технологии российский бюджет получил жалкие 450 млн. долл… К январю 1996 года распродажа страны была в основном закончена, и Чубайс покинул правительство, начав подготовку к переизбранию Ельцина при помощи консолидации только что созданной им олигархии.
По данным ФБР, на которые ссылается Лурье, Чубайс как раз тогда создал механизм вывода из страны миллиардов, полученных в ходе приватизации, и «отмывания» их части для финансирования избирательной компании Ельцина. Для этого в январе 1996 года на Барбадос, тогда одну из наиболее удобных оффшорных юрисдикций, прибыл Кох, бывший правой рукой» Чубайса в Госкомимущества, и старый соратник Чубайса Кагаловский со своей женой Гурфинкель, затем «засветившиеся» в скандале с «отмыванием» российских денег через Bank of New York (в ходе которого и всплыла эта история). Скандал, на короткое приобретший в США характер психоза (по воспоминаниям эмигрантов, доходило до замораживания счетов на две недели просто на основании русской фамилии), постепенно сошел на нет, — возможно, и потому, что, помимо «отмывания» утаенных от налоговой и таможенных служб средств импортеров, следствие обнаружило и следы средств российских либералов, по сути являвшихся верными агентами США. Но в декабре 1998 года эта история аукнулась Коху: во время прибытия в Нью — Йорк при прохождении таможни его виза была аннулирована, а сам он был выдворен из США как лицо, которому запрещен въезд в страну.
Он был непосредственным исполнителем и «залоговых аукционов», и, как показал визит на Барбадос, еще более деликатных процессов, — и после сохранения Ельцина у власти награда нашла героя.
Но прежде, помнится, Кох заработал прозвище «недостреленного»: на заседании правительства, когда обсуждалась нехватка денег в бюджете, он внезапно встал в зале и, громко прося слова, вышел к столу заседаний (за которым сидят только члены правительства), после чего торжественно пообещал получить недостающие средства благодаря форсированию приватизации. «Если не соберем этих денег, — можете меня расстрелять!» — выспренно обратился Кох к растроганному таким энтузиазмом Черномырдину.
Стоит ли говорить, что, несмотря на продажу объектов, на приватизации которых таким образом настоял Кох, обещанных денег бюджет так и не получил: либералы заботились прежде всего о своих интересах и об интересах обслуживаемого ими бизнеса.
Но это было потом, а в сентябре 1996 года вовремя давший правильные обещания Кох возглавил Госкомимущество уже на постоянной основе, — и затем его влияние при поддержке высоко ценящего его исполнительский талант Чубайса стало стремительно расширяться.
В декабре 1996 года Кох стал членом совета директоров ОРТ, в январе 1997 года — зампредом правительственной комиссии по обеспечению доходов бюджета за счет приватизации, в феврале — зампредом правительственной комиссией по контролю за управлением и приватизацией предприятий ВПК, в марте — вице–премьером (с сохранением руководства Госкомимуществом) реорганизованного правительства: уже не исполнителем, а формально полноправным членом «команды молодых реформаторов».
Но удержаться на этой позиции ему не удалось.
Крушение крестного отца
российской олигархии
Именно Кох стал непосредственным исполнителем скандальной сделки с блокирующим пакетом акций «Связьинвеста»: обещанный за бесценок Березовскому, он был передан структурам политически близкого тогда к Чубайсу Потанина. С точки зрения жесткого столкновения двух доминировавших тогда внутри «семибанкирщины» олигархических кланов — Березовского и Чубайса — это было вполне оправдано: усиливать основного противника не имело смысла.
Однако по–чубайсовски откровенное и неотвратимое в своей логичности нарушение договоренностей вызвало не просто обострение олигархической борьбы, но и сильнейший ответный удар Березовского, приведший к качественному ослаблению «команды молодых реформаторов».
Была предана гласности детская на фоне их остальных свершений, копеечная шалость: получение гонорара за еще не написанную книгу об истории приватизации (с претенциозным заголовком «распродажа советской империи»). Ничтожный на фоне активов, которыми с легкостью распоряжались либералы, гонорар за ненаписанную книгу — 90 тыс. долл, каждому из пяти «соавторов» — был головокружительным на фоне тогдашней кромешной нищеты (хорошая однокомнатная квартира в Москве стоила тогда порядка 20 тыс. долл.) и, самое главное, понятным для людей. Несколько лет спустя по аналогичной причине — именно из–за своей понятности и близости каждому — вызовет общественное негодование самая незначительная из предъявленных либеральному экс–премьеру Касьянову претензия (в приватизации за гроши роскошной дачи в черте Москвы).
Скандал развивался долго; насколько можно судить, даже Чубайс под его давлением уже осенью 1997 года попросился в отставку, мотивируя это желанием «поработать в крупной корпорации», и в итоге ушел с госслужбы в марте 1998 года, перед назначением премьером, а по сути — «козлом отпущения» за устроенный либеральными реформаторами социально–экономический кошмар мало кому известного и никем не воспринимавшегося всерьез Кириенко.
Однако одной из первой жертв скандала стал Кох, ушедший в отставку со всех постов в августе 1997 года. Он был так напуган, что накануне объявления об увольнении даже бежал с семьей в США, — якобы «в отпуск», из которого вернулся менее чем на день сдать дела. Винить его за это паническое бегство не стоит: хоть и член–корреспондент РАН, Березовский бывал иногда человеком весьма простым, и тому, кого он счел бы ответственным за свой непосредственный обман, стоило всерьез опасаться за физическую безопасность.
Не стоит забывать, что через несколько дней после бегства Коха в Санкт — Петербурге был убит глава городского Комитета по управлению госимугце- ством Маневич, причем убит с демонстрацией высокого профессионализма (киллер стрелял сверху через крышу машины, не видя цели), недоступного обычным тогдашним бандитским «бригадам». Говорят, именно по поводу смерти Маневича высокопоставленный правоохранитель, перечитывая его личное дело, меланхолически обронил сакраментальное: «Некоторым людям можно спасти жизнь, лишь вовремя посадив их».
Впрочем, без работы Кох оставался недолго: уже 1 сентября 1997 он возглавил Совет директоров американской управляющей компании «Montes Auri» («Златые горы»), которой руководил А. Евстафьев, бывший сотрудник внешней разведки КГБ из команды Чубайса, попавшийся во время выборов Ельцина на выносе из Белого дома полумиллиона долларов наличными. (Деньги вошли в фольклор в качестве «коробки из–под ксерокса» потому, что проводивший задержание заместитель Коржакова не знал английского и надписи на коробке «бумага фирмы Xerox» узнал лишь название фирмы).
Компания «Montes Auri», в которой Чубайс держал свои деньги в качестве частного инвестора, была одним из ведущих операторов на рынке ценных бумаг, управляла паевым фондом «Краткосрочные взаимные инвестиции». По имеющимся свидетельствам, на эту должность Коха устроил лично Чубайс — в знак признательности и, возможно, в качестве извинения за проблемы, созданные исполнением его решения по «Связьинвесту».
Между тем «дело писателей» продолжало раскручиваться — медленно и неотвратимо. 11 сентября 1997 года генпрокурор Скуратов специально заявил о своем поручении проверить сообщения прессы о том, что Кох, возглавляя Госкомимущество, получил 100 тыс. долл, за другую ненаписанную книгу (да еще и о приватизации, которая прямо входила в круг его служебных обязанностей!) И уже с 1 октября прокуратура Москвы возбудила уголовное дело против Коха по признакам злоупотребления служебным положением.
А в ноябре журналист Минкин сообщил о сделанном в частном порядке признании Чубайса, что он с группой соавторов (М. Бойко, П. Мостовой, А. Кох и А. Казаков) намерен написать книгу о приватизации в России. Минкин заявил, что имеет документы, по которым все пять авторов должны получить по 90 тыс. долл. каждый, и расценил это как «скрытую форму взятки». Буквально на следующий же день «Независимая газета» уточнила: договор был заключен в мае 1997 года, а 60 % гонорара была выплачена уже в июне. Чубайс, защищаясь, заявил, что по договору 95 % гонорара должны быть пожертвованы авторами в организовавший финансирование фонд (и, насколько можно было понять, пойти на благотворительность), но столь нелогичные действия не вызвали доверия даже у его сторонников и в дальнейшем в публичной защите, насколько можно судить, не использовались. Получилось, что Чубайс публично солгал, — что, впрочем, ни у кого не вызвало ни малейшего удивления или возмущения.
Стремясь демонстрировать открытость и прозрачность, Кох представил налоговикам копию договора со швейцарской компанией о написании книги «Приватизация в России: экономика и политика» и копию платежного поручения на 100 тыс. долл. Защита была столь неуклюжей, что предоставила нападению все возможности для наращивания атак, ибо посредником между госслужащим Кохом и швейцарской компанией оказался зампред правления потанинского тогда ОНЭКСИМ-банка, победившего в борьбе за «Связьинвест», а владельцем столь щедрой швейцарской компании — сотрудник швейцарской «дочки» ОНЭКСИМа.
Нараставший политический скандал вокруг «дела писателей» был, насколько можно судить, не только средством вычищения чубайсовцев из госуправления, но и прикрытием уголовной атаки персонально на Коха. В его отношении совпали интересы Березовского, желавшего отомстить за «Связьинвест» хотя бы непосредственному исполнителю, и прокуратуры, стремившейся наказать за чудовищные злоупотребления хоть кого–то из реформаторов и вынужденной поэтому искать кого–то из них, не имевшего непробиваемой политической «крыши». Возможно, свою роль сыграла и предельная, демонстрирующая безграничный цинизм откровенность Коха, на фоне которой даже Чубайс выглядел сдержанным и корректным интеллигентом (возможно, в этом была еще одна причина симпатии Чубайса к Коху).
В мае 1998 года прокуратура предъявила Кох официальное обвинение в присвоении и растрате госимущества, но в связи не с навязшим к тому времени в зубах «делу писателей», а с его квартирными махинациями.
В 1993 году, став зампредом Госкомимущества и переехав в Москву из Санкт — Петербурга, Кох с семьей стал жить на казенный счет в гостинице «Арбат». (К слову сказать, высококвалифицированным специалистам, приглашавшимся в то время Минфином, это министерство предлагало лишь общежитие с весьма неопределенными перспективами получения даже служебного жилья).
В декабре 1993 года Кох получил из специального фонда Госкомимущества деньги на приобретение квартиры. И приобрел трехкомнатную квартиру тогдашней рыночной стоимостью более 100 тыс. долл. за… 2280 долл, (не за метр, а за всю квартиру!) В этой замечательной операции зампреду Госкоми- мущества помогла фирма, в уставной фонд которой Госкомимущество внесло несколько зданий в Москве. В последующем Кох с гордостью утверждал, что заплатил за эту квартиру еще около 10 тыс. долл, налогов (из которых почти половина, правда, не попала в бюджет); превышение этой суммой формальной цены квартиры его при этом нисколько не смущало.
Судя по тому, что прокуратура обвинила Коха еще и в растрате (за проживание его семьи в гостинице «Арбат» бюджет заплатил 25,7 млн. руб.), Кох продолжал за казенный счет пользоваться семейным номером в гостинице и после получения квартиры.
Впрочем, он был не одинок; в деле фигурировало едва ли не все тогдашнее руководство Госкомиму- щества, включая зампредов Мостового и Беляева.
Незадолго до Коха (в марте 1998 года) обвинения в растрате и присвоении государственного имущества были предъявлены бывшему первому зампреду Госкомимущества Иваненко, начальнику управления Веретенникову и главному бухгалтеру Ломакиной. В условиях высокой политической неопределенности дело против высокопоставленныхлиберальных реформаторов тянулось ни шатко ни валко и в конце концов было закрыто в декабре 1999 года. Возможно, сыграл свою роль приход к власти В. В. Путина: Кох мог козырять знакомством с ним с 1991 года. Принципиально важно, что все чиновники Госкомимущества, включая Коха, признали себя виновными в инкриминируемых им преступлениях, — и затем дали согласие на прекращение дела по амнистии.
Таким образом, обвинения в адрес Коха не были голословными: несмотря на политически напряженную ситуацию, в которой они выдвигались, факт совершения им соответствующих уголовных преступлений можно считать установленным.
Впрочем, единственным постыдным в них для либеральных реформаторов, насколько можно судить, являлась относительная незначительность их масштабов.
Стоит отметить, что в ноябре 1999 года московская прокуратура все же возбудила в отношении Коха уголовное дело по подозрению в «злоупотреблении властью или служебным положением, вызвавшее тяжкие последствия» в связи с проведением залогового аукциона, в результате которого 38 % Норильского никеля» досталось все тому же потанинскому ОНЭКСИМ-банку. Следствие вполне логично пришло к самоочевидному выводу: Кох, используя служебное положение, помог ОНЭКСИМбанку приобрести акции «Норникеля» по заниженной цене. Но и это уголовное дело было закрыто по амнистии.
Впоследствии, в августе 2003 года депутат Госдумы Мельников заявил о получении им копии внутренних документов ОНЭКСИМ-банка, свидетельствующих, что 1 сентября 1997 года банк открыл
Коху «разрешение на расходы» на сумму 6,5 млн. долл. По мнению Мельникова, Кох умышленно на- рушил требования методики определения начальной цены акций и занизил стартовую цену пакета акций почти вдвое — с 310 до 170 млн. долл., после чего под надуманным предлогом отстранил от участия в залоговом аукционе конкурента ОНЭКСИМбанка — банк «Российский кредит» и ввел в заблуждение правительство.
Однако государство осталось глухо к этим обвинениям; насколько можно судить, подобные действия при организации залоговых аукционов были скорее правилом, чем исключением, а патрон Коха — Чубайс — обладал, возглавляя РАО «ЕЭС России», колоссальным политическим влиянием.
Приход В. В. Путина к власти в силу питерских связей Коха временно вернул последнего «в обойму». Вероятно, основную роль сыграло не личное знакомство с В. В. Путиным, а протежирование «мастеру на все руки» со стороны Чубайса, который, насколько можно вспомнить, вместе с Березовским играл в его выдвижении в президенты ключевую роль.
В мае 2000 года Кох был введен в совет директоров ОАО «Усть — Луга», занимавшегося строительством одноименного морского порта в окрестностях Санкт — Петербурга, а уже 10 июня — в совет директоров ОАО «Газпром–медиа». Это было время разгрома медиаимперии Гусинского, бросившего вызов только что избранному президенту В. В. Путинуи попытавшегося под прикрытием «свободы слова» заняться привычным для нее по всей второй половине 90‑х информационным шантажом власти, причем на деньги «Газпрома» (то есть, в конечном счете, на собственные деньги этой же власти), — финансовое положение активов Гусинского, в отличие от его личных финансов, было, насколько можно судить, плачевным.
Эта поразительная наглость полностью оправдывала себя в 90‑е годы, но в новое время провалилась: Гусинский даже был арестован (хоть и получил свободу после отказа от основной части своей медиаимперии, и Кох в числе 17 крупнейших бизнесменов подписал письмо–поручительство с просьбой изменить ему меру пресечения), а политический сленг обогатился новыми чеканными формулами — ныне забытого «не дозвонился генпрокурору» и знакомого почти всем в силу своей по–прежнему леденящей актуальности «спор хозяйствующих субъектов».
Участник атаки на Гусинского, в последующем Кох стал непосредственным исполнителем разгрома «старого» НТВ и усмирения его попытавшихся взбунтоваться журналистов, наглядно подтвердив своей деятельностью гипотезу о том, что в России действительно нет носителей более тоталитарного сознания, чем либералы реформаторского розлива.
Возможно, он с упоением сводил старые счеты: во времена «семибанкирщины» не допущенный к разделу России в залоговых аукционах Гусинский использовал всю мощь своей пропаганды не только против Чубайса, но и против обслуживавшего его интересы Коха.
Возможно, он выступал простым орудием мести в руках Чубайса.
Но в любом случае явно действовал и от души. «Как тонко он может обставить собственное банкротство как банкротство свободы слова в России», — это было сказано им не сейчас о нынешних либералах и не о себе, любимом. Это в начале 2000‑х — о Гусинском.
Для понимания мелочности Коха существенно то, что после назначения генеральным директором медиа–холдинга (включившим жемчужины медиаимперии Гусинского — телеканал НТВ и радиостанцию «Эхо Москвы»), он не покинул пост председателя совета директоров инвестиционной компании «Montes Auri», что было бы логичным, а заявил, что будет выполнять соответствующие обязанности… на факультативных началах. Правда, затем утверждал, что в 2000 году все же продал эту компанию «со своими партнерами».
В сентябре 2000 года именно Кох обосновал позицию власти в отношении медиаимперии Гусинского: «Поскольку «Газпром» является главным кредитором НТВ…, оно должно достаться «Газпрому — Медиа», но не для того, как утверждает… Гусинский, чтобы выполнять команды Кремля, а только лишь потому, что мы хотим возврата своих инвестиций и не хотим убытков…» При этом он выразил готовность лично управлять телекомпанией, хотя и оговорился: «но хотелось бы привлечь для этого профессиональных менеджеров».
Разумеется, через полгода с лишним, в апреле 2001 года собрание акционеров НТВ, созванное по инициативе «Газпром — Медиа», избрало председателем совета директоров НТВ не кого–либо из «профессиональных менеджеров», а именно Коха. Он немедленно выразил надежду, «что журналисты НТВ воздержатся от строительства баррикад, самосожжения и других акций», и в открытом письме предложил провести в прямом эфире НТВ встречу его журналистов с новым руководством — им самим, Йорданом и Кулистиковым.
В том же письме Кох обвинил лидера «Гусинского» НТВ телеведущего Евгения Киселева во лжи и в том, что Киселев избегает встреч с ним уже несколько месяцев. В стилистически выдержанном тексте, концептуальная часть которого может быть адресована почти любому либералу, в том числе и ему самому, Кох справедливо вопрошал: «Вы говорите, что служите свободе слова. Но разве ей можно служить ложью? Вы говорите, что защищаете права журналистов. Но разве кто–нибудь на них покушается? Хотите я скажу, чего вы боитесь? Вы боитесь правды. Вы боитесь, что журналистам НТВ станет известна правда. Поэтому вы изолируете от меня журналистов».
Кох, как обычно, стилистически блестящ, — и искренне не понимает, что говорит не только о журналистах олигархического телеканала, но и себе самом: «Правильная и справедливая борьба не может быть стилистически позорной. У вас пропал стиль. Это начало конца. Этот ложный пафос. Эта фальшивая пассионарность. Это фортиссимо. Надрыв. Это все — стилистически беспомощно. Флаг из туалета… Это просто плохо. Плохо по исполнению. Это бездарно. Бетховен, сыгранный на балалайке, — это не Бетховен. Какая гадость эта ваша заливная рыба. Киселев на операторской лестничке, произносящий гневную филиппику лоснящимися от фуагра губами. Визг. Как железом по стеклу. Пупырышки. Я это чувствую. А вы? Надо взрослеть. Надо стать. Надо проветрить. Проветрить. Помыть полы. Отдохнуть. Своим враньем вы оскорбляетемой разум». (Последняя фраза, заимствованная из «Крестного отца» Марио Пьюзо, похоже, так понравилась Коху, что он использовал ее и в дальнейших своих филиппиках.)
Открытый эфир не состоялся; благодаря открытому письму Кох через день после своего избрания добился всего лишь бесплодной встречи с журналистами НТВ, которая продолжалась 2,5 часа и сопровождалась взаимными оскорблениями (Кох, например, назвал Киселева трусом и вновь лжецом; сложно поставить ему в вину то, что, по всей видимости, было простой констатацией факта).
Надо сказать, что Кох стремился к компромиссу и сформировал на совете директоров НТВ согласительную комиссию для переговоров с «Гусинскими» журналистами, — но та, возможно, в силу органической неспособности Коха воспринимать чужие мнения, а возможно, из–за выполняемой им задачи просуществовала лишь один день.
Основным инструментом убеждения журналистов в своей правоте, насколько помнится, было обещание Коха вдвое повысить им зарплату (при том, что на «Гусинском» НТВ зарплаты и без того были весьма высоки). Многих согласившихся на это затем увольняли, а оставшиеся характеризовали свое положение «под Кохом» как «работу до первого инфаркта»…
В июне наступила очередь «Эха Москвы», но здесь Кох потерпел поражение: будучи в июне 2001 года избран в состав его совета директоров как представитель «Газпрома», он уже через два дня он вместе с руководителем последнего Рэмом Вяхиревым и Александром Резниковым заявил о своем выходе из совета директоров. Объяснение пресс–секретаря «Газпром — Медиа» было туман-
1274 Jным: решение, мол, принято «в знак солидарности с гендиректором «Эха Москвы» Федутиновым, не прошедшим в Совет директоров (надо полагать, от редакции «Эха» — М. Д.), а также в связи с нежеланием выслушивать обвинения со стороны руководителей радиостанции в нарушении неких договоренностей». По–видимому, власть уступила перед шантажом со стороны редакции «Эха Москвы», не решившись повторить разгром НТВ в условиях недовольства Запада и предпочтя поэтому поверить заверениям руководства радиостанции.
В сентябре Кох пытался было запустить на НТВ собственное телешоу под характерным для него названием «Алчность», но после первых трех выпусков уступил его другому ведущему под предлогом занятости, — а уже 12 октября ушел с должности гендиректора «Газпром — Медиа», обвинив своих благодетелей из руководства «Газпрома» в неких «подковерных интригах». Через месяц после терактов в Нью — Йорке это событие не привлекло внимания.
Кох настойчиво пытался остаться на плаву, — и в конце февраля 2002 года заксобрание Ленинградской области избрало его членом Совета Федерации. Но фигура была слишком одиозна, и практически сразу же прокурор области Прокофьев и депутат заксобрания Петров через суды потребовали признать избрание Коха недействительным в связи с процессуальными нарушениями. Прокуратура представила суду налоговую справку, по которой Кох представил при своем избрании не тольконе полный, но еще и неправильно оформленный отчет о налогах. После трехдневного разбирательства в суде в середине марта суд был отложен до 10 апреля, и Кох сдался, в конце марта отказавшись от вожделенной должности.
Но в своем заявлении он ссылался уже не на процессуальные нарушения и неточно оформленную справку, а на «слухи о якобы заплаченных парламентариям деньгах», то есть о взятке, якобы полученной депутатами заксобрания за поддержку его кандидатуры, — что, учитывая его репутацию, представляется значительно более правдоподобной гипотезой.
Вместо Коха сенатором от Ленинградской области стал Валерий Голубев, ставший затем зампред- правления «Газпрома».
Однако Кох не опустил рук — и в конце апреля 2003 года по, как сообщалось, настоятельной просьбе Чубайса возглавил предвыборный штаб СПС. СМИ сообщили о заведомо нереальных планах Коха (не просто провести СПС в Госдуму, но и обеспечить ему третье место, что означало победу над ЛДПР) и феерические условия: не просто проходное место в федеральном списке («где–то под номером с пятого по девятый»), но и зарплату в полмиллиона тогдашних долларов в год. На этом фоне просьба возглавлявшего и реформировавшего тогда РАО «ЕЭС России» Чубайса, которой якобы не смог, по сообщениям журналистов, противиться Кох, больше напоминала традиционную для их отношений протекцию, — связанную, вероятно, со стремлением Чубайса окончательно загнать СПС, в котором тогда росло влияние Немцова, под свой полный контроль (что вполне естественно, так как трудно себе представить, чтобы главным, пусть даже и замаскированным спонсором СПС в 2003 году было не возглавляемое Чубайсом формально государственное РАО «ЕЭС России»).
После обвинений депутата — «яблочника» Мельникова в связи с проведением «залогового аукциона» по «Норильском никелю» (о которых говорилось выше) Кох заявил, что возглавил предвыборный штаб СПС уже не по всей России, а только по Санкт — Петербургу. «Это мой город», — с непередаваемой искренностью сказал уроженец Тольятти, когда–то возглавлявший лишь административно входивший в состав мегаполиса Сестрорецк.
Это произвело впечатление понижения в должности и реакции на угрозу раскручивания скандала конкурентами из «Яблока», но Кох остался руководителем и общероссийского предвыборного штаба СПС тоже, по всей вероятности, попытавшись совместить роли. В ходе избирательной кампании Кох взял на себя еще и роль редактора партийной газеты, уволив прежнего, — и, как вспоминают шокированные очевидцы, печатал в газете свою книжку «Ящик водки», выписывая себе гонорары.
О качестве работы этого «эффективного менеджера» свидетельствует то, что внутрипартийная комиссия СПС под председательством Ремчукова, собранная после позорного провала либералов (которые так больше никогда и не вернулись в Госдуму), прямо возложила персональную ответственность за него на Коха — наравне с главным политтехно- логом партии Мариной Литвинович.
Эксперты меланхолично назвали главной причиной поражения массовое разворовывание денег: по оценкам, было украдено до двух третей предвыборного бюджета, то есть от 12 до 26 млн. долл, (а Кох был поставлен во главе избирательной компании не только как организационный, но и как финансовый менеджер).
Скандала это не вызвало: в конце концов, что может быть естественней и органичней, чем практическая реализация руководством либеральной партии своих же собственных либеральных ценностей?
Правда, злые языки называли одной из причин поражения СПС внимание, которое Чубайс и Кох оказывали во время избирательной кампании ведущим популярной тогда телепередачи «Школа злословия» Смирновой и Толстой, причем на первой Чубайс в конце концов женился.
После поражения СПС Кох, наконец, ушел на политическую пенсию и сосредоточился на частной жизни и издании действительно качественного глянцевого журнала «Медведь», который принадлежит ему на 30 % (основная часть была продана им структуре Олега Дерипаски) и в котором он возглавляет редакционный совет. Он полагает себя писателем и пишет яркие заметки в своем фейсбуке, пропагандируя либерализм с изощренной изобретательностью, которой позавидовал бы и Геббельс.
В апреле 2014 года Кох не вернулся в Россию, оставшись на постоянном жительстве в Германии после предъявления ему обвинения в контрабанде культурных ценностей. Либеральная тусовка не устает интенсивно переживать эту тяжелую для России утрату и истерически настаивает на том, что картина, которую пытался вывезти Кох, стоит те самые 18 тыс. руб., в которые тот её оценил при декларировании (возможно, он не хотел никого обманывать, а просто принцип оценки был тот же, что при приватизации «Норильского никеля» и других «жемчужин» российской экономики)
Так или иначе, теперь Кох живет в наиболее комфортных для себя условиях и с удовольствием отводит душу в адрес России, которую ему пока не удалось разрушить, — но, судя его фейсбуку, он полон самых радужных надежд.
Его жизнь удалась: сбылась мечта реформатора.
Наглость, цинизм и самовлюбленность превратили череду феерических провалов в самодостаточное личное счастье.
Современный либерализм обычно несовместим с интеллектом: понимая цели и задачи глобальных монополий, трудно, принадлежа к роду человеческому, быть хорошим исполнителем их планов. Это задача для маньяков, — а их интеллект изувечен их особенностями и носит поразительно односторонний, ущербный характер (хотя и может быть весьма развит в сфере их интересов).
Прекрасно понимая и тонко чувствуя детали, Кох патологически не способен воспринимать происходящее в целом. Недаром он инстинктивно стремился изучать именно части: экономику города (причем небольшого), но не макроэкономику страны. Это качество сделало Коха незаменимым в ходе реформ, когда либералам объективно было необходимо крушить целое, прикрываясь решением частных наболевших проблем.
Но частичность восприятия отнюдь не исчерпывает феномен «Коха без палочки».
Ум, наблюдательность, эрудиция и чувство стиля (пусть и граничащего порой с блатным) расплющены поразительной морально–этической глухотой и откровенным самодостаточным эгоизмом в удивительно плоское и пошлое, в прямом смысле слова вырожденное пространство.
Строго говоря, это не столько ум, сколько разносторонняя, хаотично нахватанная и запутавшаяся сама в себе эрудиция вместе с чувством стиля, которую Чубайс, — гений железной поверхностности, — путает с глубиной как к совершенно не известным ему явлением. Недаром Кох уже в пожилом возрасте называет себя «Аликом» — уничижительно не из ложной скромности, а из инстинктивной немецкой точности.
Вот как он сам одной элегантной фразой подводит итог собственной жизни и раскрывает её смысл, вполне для него достаточный: «Мне было… противно жить в Советском Союзе. Это меня заставило войти в группу товарищей, которая превратила Россию в… капиталистическую страну, в которой мне теперь жить намного приятней.»
Ограниченность интеллекта Коха ярко демонстрирует фактическое обвинение в соучастии в убийстве Немцова… Ксении Собчак. Это–де принцесса питерского клана, уличив Немцова в трусости, тончайшим психологическим расчетом выманила того из уютного безопасного Израиля в отвратительную Москву, под пули кремлевских киллеров.
После убийства Немцова Кох не только поучаствовал в либеральной «гонке на лафете», вместе с Гудковым– и Собчак–младшими торжественно сообщив белоленточной тусовке о своем трепетном опасении стать следующей жертвой, но и пообещал «очередную волну роста цен» и, соответственно, начало массовых политических репрессий уже в августе 2015 года, удешевление нефти до 20 долларов за баррель (разумеется, из–за политики Путина, из–за чего же еще?) и полный отказ Европы от российского газа уже через пять лет.
Трудно избавиться от ощущения, что ему и сейчас, как во время приватизации, действительно безразлично, что говорить и какую ахинею нести: тогда нужно было «дербанитьп народное имущество и передавать его куски в правильные руки, а сейчас — плевать в правильную сторону: в угрожающе для Запада задумавшуюся о своих правах и интересах Россию.
Правда, нельзя забывать и о том, что в полемике Кох с удовольствием использует и шокирующую оппонента грубость, и по–чубайсовски откровенную наглую ложь (на чем его неоднократно ловил, например, Илларионов).
Прелесть Коха — в его патологической, не сознающей себя и ни на кого не оглядывающейся искренности. Разоблачающей далеко не только его, но и всех его подельников, весь либеральный клан. Подобно немецким солдатам, без тени стеснения перед белорусскими, украинскими и русскими крестьянками раздевавшимися у деревенских колодцев догола, чтобы вымыться на удушающей июльской жаре 1941 года, Кох не считает нужным сдерживать самопроизвольный поток своей искренности оглядкой на чьи–либо мнения и тем более чувства. Его хамское отношение к людям удивительно органично.
Именно благодаря этому он войдет в историю.
В 1998 году в интервью русскоязычной американской радиостанции он радостно, по–детски счастливо смеялся над безрадостным положением России, её унижением и неизбежным, по его мнению, превращением в сырьевой придаток Запада. Сама мысль о том, что Россия не имеет никаких
перспектив и никому не нужна, насколько можно судить, водила недавнего вице–премьера этой Рос- сии в состояние безудержного, неконтролируемого восторга. Возможно, он просто считал трагедию нашей Родины и нашего народа своим личным достижением.
Чубайс не случайно незадолго до этого назвал Коха (по собственному выражению того — «продавца родинки») «истинным патриотом России». Скорее всего, он не лукавил: просто таково либеральное понимание «истинного российского патриотизма».
В январе 2002 года, подтверждая свое отношение к России, выраженное в том интервью, Кох назвал русский народ «так называемым». А впоследствии добавил: «Самым актуальным для России вопросом является то, что инстинкты нашего народа–богоносца самоубийственны.» Для понимания: под «инстинктами» имелось в виду неприятие этнической преступности, именуемое либералами «недостатком толерантности». (Это классический ход либеральной пропаганды: устроив чудовищную социально–экономическую катастрофу, повлекшую за собой вымирание страны, либералы заявляют, что выходом из положения является не прекращение их политики отказа от развития, объективно ведущей к вымиранию населения, а замещение этого населения инокультурными, часто не желающими, а порой и не способными интегрироваться мигрантами.)
Выражая скорбь и сочувствие американцам после теракта в Нью — Йорке 11 сентября 2001 года, Кох вдруг запнулся и без всяких провокаций и наводящих вопросов журналиста задумался над тем, почему же, когда незадолго до того в Москве взрывали дома, у него не было такого сопереживания и такого чувства сопричастности, хотя он в то время находился в Москве. И, искренне задумавшись над этим логическим противоречием, он не менее искренне нашел ответ: просто в Нью — Йорке у него «все улочки родные». А в Москве — нет, и для либерала это нормально.
Точно такое же даже не сознательное игнорирование, а органическая неспособность воспринимать чувства других людей проявляется у Коха и в индивидуальном общении с людьми. Показательна попытка его интервью с Оксаной Робски, приобретшей на короткое время известность несколькими романами о жизни сверхбогатых «новых русских». Подметив ряд психологических и фактических неточностей в её писаниях, Кох пришел к выводу, что она никогда не жила на Рублевке, но явно что–то видела и, скорее всего, является подругой кого–то из рублевских дам, старающейся стать при ней приживалкой. И любезно поведал гостье рублевское прозвище таких, как она, — «жаба».
Робски возмутилась и в гневе ушла, оставив Коха, по его словам (но в этом ему веришь), в полном недоумении: он действительно не мог понять, за что на него было обижаться, когда он умно и эрудированно сказал женщине в лицо то, что, по всей видимости, оказалось правдой!
Одним из важнейших для понимания российских либералов представляется разговор, опубликованный «Форбсом» в августе 2010 года. Не кто- нибудь, а Авен обвинительно заявил Чубайсу и Коху, оправдывавшим залоговые аукционы: «Это полбеды, что вы продали эти предприятия дешево. Так этими аукционами вы сломали представления о справедливости! Вот это — беда. «Чубайс ответил: «Какая трагедия: мы сломали представление о справедливости, которое жило в голове у Авена. Так я это переживу. А представление у справедливости у народа мы сломали еще ваучерной приватизацией. Алик, скажи ему…»
И Алик сказал — главное: «Расставание с советским культом справедливости, Петя, это была плата за рыночные реформы. И за приватизацию, в частности».
«Рыночные реформы» в современном либеральном сознании возведены в самоцель, в культ, насколько можно понять, именно потому, что для либеральных реформаторов они являются простым синонимом личного обогащения и личной власти. Используя этот термин или читая его в высказываниях либералов, не стоит забывать его содержательный перевод.
И, глядя на либеральных реформаторов, даже удалившихся от дел и наслаждающихся отдыхом, часто милых и благообразных, совсем не похожих на гитлеровских мясников или безумных маньяков из фильмов ужасов, не стоит забывать, что эти люди сделали с нашей страной и со всеми нами.
И что они еще хотят сделать — и сделают обязательно, если их не остановить.
Не случайно в один из Дней памяти и скорби Кох заверил нас, что гитлеровский план нападения на Советский Союз и массового истребления нашего народа был не более чем планом «превентивного упреждающего удара, и что Сталин хотел напасть на Европу, а Гитлер его опередил, это был акт отчаяния со стороны Германии».
Кох с пафосом вопрошал (и при каждом удобном случае, похоже, вопрошает до сих пор): «Зачем бессмысленно контратаковали под Москвой…? Почему
не оставили стратегически абсолютно не важный Ленинград?»
Не далее как в июне 2015 года во Львове он воодушевлял приунывших свидомитов: «Терпите и дождетесь развала России».
Похоже, Кох возложил цветы на могилу Банде- ры и разрекламировал это действо в соцсетях не только чтобы больнее оскорбить ненавидимые им страну и народ и еще раз упиться пьянящим чувством безнаказанности, но ив силу своей глубокой близости с выродками, вбивавшими гвозди в головы людей, распиливавших и сжигавших их заживо, насиловавших и убивавших детей на глазах матерей.
Просто он истреблял нас по другим методичкам, — и гордится своей эффективностью.
Когда Рунет только не проклял его, он пообещал вслед за могилой Бандеры посетить могилы других гитлеровских прислужников, — Власова, Краснова, Шкуро и фон Паннвица.
Правоверный реформатор Кох, заслуживший восторг Чубайса и отличающийся от других либералов, по–видимому, лишь своей искренностью, будет и дальше истово славить своих героев.