Не оттого бодался козлёнок, что бодливым рос, а оттого, что рожки чесались. Маленькие рожки – две шишки еловые.
Козла боднёт, поросёнка боднёт, ведром гремит, с бочкой бодается. Индюк – наутёк, только пыль столбом.
А рожки всё чешутся.
Пёс-старожил уж на что терпелив, чуть что – в конуру, и тот не стерпел: бум! – по стенке, бум-бум-бум! – по другой, стучит, гремит барабанная музыка. Проучил он козлёнка: как большого, облаял да зевнул не без умыслу – всю пасть показал.
А рожки всё чешутся.
Чешутся рожки, хоть из дому беги. И пошёл козлёнок себе место искать – пободаться на воле, чтобы зуд остыл.
Идёт по дорожке, свои шишки несёт. Тут ягнёнок навстречу – две ракушки на лбу, в глазах тоска знакомая.
– Чешутся? – сказал козлёнок. – Ну, сейчас полегчает.
Боднул он ягнёнка, да и тот не в долгу: завитые ракушки шишек острей. Бодались-бодались, а ведь в шубах, жара.
– Ладно, – сказал ягнёнок. – Голова только болит, а всё равно рожки чешутся. Надо бы шершавое найти, шершавое хорошо помогает.
И пошли они дальше – чинару искать. А навстречу – телёнок. Головой мотает, на небо мычит. А рожки у него как два белых огурца. Мычи не мычи – растут!
Вот и трое их стало, по одной беде товарищей, идут о шершавый ствол рожки чесать.
А в ореховой чаще волк, шакал да лиса у лесного ключа сошлись. Вкусна вода, да не телятина, не барашек свежий, не козлёночек. Водой голода не зальёшь. Стали они разбой замышлять, а тут навстречу: топ-топ по тропе, да тук-тук, да скок-скок. Угощеньице!
– Тот, что первый, – мой! – решил волк.
– Второй моим будет! – тявкнул шакал.
– А уж я козлёночка заберу, – облизнулась лиса.
И двинулись обе компании – кто тропкой, а кто кустами – у каждого-то забота своя.
Тут козлёнок споткнулся, копытце потерял. Пока искал копытце, пришло ему на ум: неспроста сорока трещит, орешник шуршит – разбойники там. Про то и сказал своим товарищам.
Замычал телёнок:
– My! Прощайте, мои огурчики!
Заблеял ягнёнок:
– Бе! Прощайте, мои ракушки!
А козлёнок – шишки вперёд, скок-скок и запел:
– Ах вы, рожки, мои рожки,
Мои сабельки!
Не боюсь я злого волка
Ну ни капельки!
Волк лисе говорит:
– Твой-то того, помешанный, – и замедлил шаг.
А козлёнок ещё громче:
– Ах вы, рожки, мои рожки,
Вы кинжальчики!
Выходите-ка, шакалы
И шакальчики!
Шакал на лису косится:
– Твой-то того, с большой дороги… – и тоже замедлил шаг.
А козлёнок во всю мочь вопит:
– Ах вы, рожки, мои рожки,
Ножи острые!
Из-за вас в лесу лисицы
Все бесхвостые!
Оглянулась лиса с опаской на хвост, на свою красу, совсем расстроилась: «Ну и времена настали! Хоть в лес не ходи».
Забрались все трое под тёмный куст – ждут, что будет.
А козлёнок-то свою компанию на лужайку привёл, где вчера гулял. Цветы, да бабочки, да сена стожок, а у стожка медведь привалился: то ли спит, то ли про мёд думает. Телёнок с ягнёнком от страху ни бе ни ме! Пропадают.
– Ох, чешутся рожки мои! Ох, на медведя иду! – подпрыгнул козлёнок и скок-скок к стожку:
– Ах вы, рожки, мои рожки,
Вы рогатины!
Очень хочется отведать
Медвежатины!
Боднул медведя в бок, с другого заходит. И в брюхо его, и в брюхо, вконец осерчал:
– Я из него дух-то выбью!
А как стал заходить с куста, где волк, шакал да лиса затаились, не выдержали разбойники – побежали в разные стороны: три просеки сквозь орешни и посейчас видны. А телёнок с ягнёнком вовсе без чувств лежат, копытца отбросили.
– Вставайте, товарищи, ушла беда! – просит козлёнок.
Еле на ноги их поднял. А про то, что вчера один косарь у стожка медвежью шубу на просушку оставил, говорить не стал. Сказать-то можно, да для друзей же хуже, уваженье не то.
И пошли они, весёлые, дальше – чинару искать.
Рожки-то у них всё равно чесались.
В Тюмени я только до вечера и погостил у Другваси, хотя мы уговаривались, что я останусь ещё на целую неделю. Словно тот, давно уже не слышанный комариный голосок звенел и требовал: «В Евлах! Только в Евлах!» В далёкое детство, которое я не навещал уже целую вечность! Туда, где плывёт в ещё тёплых сумерках ласковый голос матери, где стоит у дороги тысячелетняя чинара, укрывая своей кроной селенья, табуны и озёра…
Оказывается, иногда надо уехать за тридевять земель, чтобы оглянуться на своё детство, затерявшееся среди лет и просторов, но всегда ожидающее тебя на ступеньках покосившегося крыльца – там, на малой, вечной твоей родине…
Другвася всё понял, он не обиделся и проводил меня до самого трапа самолёта. Вместе с Мухтаром: его он держал на поводке. Помню, как козлёнок поставил на трап своё лаковое копытце, словно собираясь забраться вслед за мной в самолёт, посмотрел на восторженную стюардессу и насыпал на бетонную гладь тотчас разбежавшиеся орешки…