Отныне все мне нипочем; готов

Я к смерти; сколь ни страшен гнет грехов,

В таком чистилище я побывал сегодня —

В сравненьи с ним бледнеет Преисподня!

Не то чтобы меня туда повлек

Тщеславья зуд иль гордости порок,

Не то чтоб я хотел покрасоваться

Иль милостей монарших домогаться.

Но как шутник, по дурости попав

На мессу, заплатил в сто марок штраф,

Так я, судьбой застигнутый на месте

Столпотворенья зла, обмана, лести

И похоти, какими славен Двор,

Сочтен был (о, поспешный приговор!)

Одним из тех, кто в сем гнезде разврата

Живут, – и не замедлила расплата.

Мучитель, что вблизи меня возник,

Был чуден видом и повадкой дик;

В Ковчеге зверя не было страннее,

Не сыщешь ни в Гвиане, ни в Гвинее

Такого монстра; как его назвать,

Адам бы затруднился угадать.

Его бы истребили, как варяга,

В пылу резни норманской; он, бедняга,

Поплатится из первых головой,

Когда поднимется мастеровой

На чужаков. Он странен так, что страже

Не надобно и сомневаться даже,

Чтоб задержать его: «Эй, падре, стой!»

Его джеркин и черный, и простой,

Быв бархатным когда-то, так истерся,

Что лишь воспоминания о ворсе

Хранит – и скоро будет кружевным,

Пока совсем не истончится в дым.

Хозяин сей хламиды за границей

Бывал и знаньем языков гордится:

По сути, он наскреб из всех углов

Смесь дикую из самых пестрых слов,

Окрошину речей, застрявших в ухе,

Такую кашу, что и с голодухи

Не расхлебать: знахарки трескотня,

Схоласта заумь, стряпчего стряпня

И бестолочь бедлама – звук невинный

Пред этой беспардонной мешаниной.

Таким вот языком ему с руки

Развязывать чужие языки,

Льстить, вдовушек дурить, ловить на слове

И лгать наглей, чем Сурий или Джовий.

Меня заметил он. О грозный Рок!

Чем я твой бич карающий навлек?

«Сэр, – начал он, – по зрелому сужденью,

Кому б вы дали пальму предпочтенья

В лингвистике?» – Я сдуру говорю,

Мол, Калепайновскому словарю.

«Нет, сударь, – из людей?» В карман не лезу

Я за ответом; называю Безу

Да пару наших лучших знатоков

Хвалю… «Все это – пара пустяков! —

Вскричал чудак. – Апостолы, конечно,

Знавали толк в наречьях, и успешно

Панург болтал на разных языках;

Но, проведя в скитаньях и трудах

Всю жизнь, я сделался непревзойденней!»

«Как жаль, – заметил я, – что в Вавилоне

Такого не случилось толмача,

Не то (хватило б только кирпича)

Их Башня бы до облаков достала».

Он буркнул: «При дворе вас видно мало.

Уединение рождает сплин». —

«Но я не так уж одинок один.

К тому же времена, когда спартанец

От пьянства отвращался видом пьяниц,

Прошли; картинок Аретино ряд

Научит целомудрию навряд;

Дворцы владык – пороков ярких сцены —

Как школы добродетели, не ценны». —

«Сэр! – лопнувшей струною взвизгнул он. —

Беседовать о принцах – высший тон!»

Я отвечал: «Могильный есть смотритель

В Вестминстерском аббатстве; захотите ль —

Он вам расскажет все о королях,

Притом покажет, где хранится прах

Всех наших Эдвардов и наших Гарри;

Он бесподобно врет, когда в ударе». —

«Фу! сколь суров и груб английский вкус!

Возможно ли представить, чтоб француз

Такое слушал?» – «Вон он, в спину дышит:

Он служит у меня – так, значит, слышит». —

«Французы элегантней, наконец,

Они для нас в одежде образец». —

«И без одежды тоже!» – Он подвоха

Не различил; я понял: дело плохо;

С тупицами острить – мартышкин труд:

Чем больше чешешь, тем сильнее зуд.

Тут, к счастию, стряхнув с лица суровость,

Он подмигнул мне: «Вы слыхали новость?» —

И шепотом, слова роняя с губ

По капле, словно перегонный куб,

Отверз мне бездну пошлости, поведав

Такое, что десятку Холиншедов

Не снилось: в духе ли была с утра

Монархиня – и как она вчера

Взглянула на кого; кто с кем в амурах,

Кто о каких мечтает синекурах,

Кто отравил кого и кто, продав

Поместье, стал владельцем полных прав

На ввоз и вывоз всех еловых шишек

И битых плошек (скоро и мальчишек,

Играющих в битки и в расшиши,

Обложат пошлиной)… Так от души

Он потчует меня своей стряпнею —

Плююсь, кривлюсь и только что не вою.

Но нет пощады! Переходит он

К политике держав, к борьбе за трон

И все вываливает мне мгновенно —

От Гальских войн до взятия Амьена.

Ушам уже терпеть невмоготу,

Я чувствую отрыжку, тошноту,

Как женщина брюхатая, потею —

Вот-вот рожу! Тем часом прохиндею

Взбрело на ум (как хитрецу, чья ложь —

Приманка для крамолы) на вельмож

Обрушиться: чины, мол, продаются;

Кампании военные ведутся

Не так; важнейшие чины в стране

Даются только по родству, а не

Заслугам; офицеры в Хэмптон-Холле

С пиратами и дюнкерцами в доле.

Он знает все: кто мот, кто виносос,

Кто любит шлюх, кто отроков, кто коз…

Как пленники Цирцеи, превращеньем

Врасплох застигнутые, – с изумленьем

И ужасом себя я ощутил

Преступником! Уже меня когтил

Акт об измене!.. Как же это сразу?

Один другому передал заразу —

И вылечился? Вывернулся он —

А я виновен? Что за скверный сон!

Но делать нечего. Я должен пытки

Стерпеть; я должен безо всякой скидки

На месте оплатить, в конце концов,

Грехи свои и всех своих отцов;

Таков мой крест… Но пробил час желанный,

Вдруг заспешил мой собеседник странный:

«Простите, сэр…» – «Да, да, прощайте, сэр!» —

«Нет, сэр! Вы не могли бы, например,

Мне крону одолжить?» – Не то что крону,

Я отдал бы охотно и корону,

Чтоб отвязаться. Но как тот скрипач,

Что должен напоследок вам, хоть плачь,

Исполнить джигу, прежде чем убраться,

В любезностях он начал рассыпаться.

Едва я их дослушал – и стремглав

(Счастливо остановок избежав)

Пустился наутек – так из темницы

Спасенный узник на свободу мчится.

Лишь дома я с трудом пришел в себя;

О виденном и слышанном скорбя,

Душа томилась и негодовала.

Как тот, кто Ад узрел на дне провала,

Я был напуган. Впрочем, страх – черта

Холопская. Ужель мои уста,

Вспылав, удержатся от обличенья,

Из страха? Неужели из почтенья

К надутым и бесстыдным господам

Я Правду, госпожу свою, предам?

О ты, что столько по миру бродило,

Взглянув на жизнь Двора, скажи, светило,

Где во вселенной сыщешь таковой

Пузырь тщеславья? – Садик восковой,

Курьез, приплывший в Лондон этим летом, —

Насмешка над придворным нашим светом.

Мы – кучка безделушек дорогих,

Раскрашенных, но пресных и сухих:

Бездельников, гордящихся корнями, —

С ублюдочными, жалкими плодами.

Итак, одиннадцатый час; пора!

И вот уж все, кто занят был с утра

Конюшней, теннисом иль потаскушкой,

Примочками иль пивом – друг за дружкой

Спешат, переодевшись, во дворец,

И с ними я (прости меня, Творец!).

Поля их шляп оплачены полями

Их вотчин – и увиты похвалами:

«Ах, что за роскошь! королю под стать!»

Неважно, что назавтра их продать

Актерам отнесут; мир – это сцена,

А жизнь – комедия, и преотменно

Разыгранная… Новый эпизод:

В зал входят дамы. Как пиратский флот

На галион, груженный кошенилью,

Бросается, – так, расфуфыря крылья,

Мужчины дам берут на абордаж.

Сраженье! лесть на лесть и блажь на блажь.

Ум в пурпур не рядится, как ни странно;

Вот вам резон: вся краска на румяна

Красавицам идет; чужой же ум

Скупает за бесценок тугодум.

Кого не рассмешит, по крайней мере,

Вид обчищающегося у двери

Макрина? В зал приемный, как в Мечеть,

Вступает он и, чтобы разглядеть,

Не морщат ли чулки, так задирает

Камзол, что этим самым обнажает

Не только смертные грехи прорех

И жирных пятен, но и мелкий грех

Приставших перьев. Погружаясь в грезы

Величия, он выверяет позы

По Дюреру и, совершенства круг

Явив собой, счастливый, как индюк

Иль проповедник новоиспеченный,

Что в первый раз читает речь с амвона,

Вступает с дамой в страстный разговор

И, встретя у жеманницы отпор,

Так пылко протестует, что в Мадриде

Давно бы уличен был в этом виде

Как протестант, – и столько раз твердит:

«Клянусь Исусом!» – что, как иезуит,

Мог тотчас же быть выведен с конвоем!

Да пусть бранятся; поделом обоим.

Но Глорий – вот кто всех переплюет:

За высший шик считает сумасброд

Ворваться в зал, терзая острой шпорой

Полу плаща, как ловчий с целой сворой

Визгливых псов, сметая все подряд;

С ртом, перекошенным, как у солдат,

Бичующих Христа на гобеленах,

Что от его ругни дрожат на стенах;

Он, точно шут, паясничает всласть

И помыкает всеми, словно власть.

Устав, хочу я выбраться на волю, —

Не так оно легко; в соседнем холле

Семь смертных сторожат меня Грехов;

Миную сонмище здоровяков,

Чья гордость – звание «людей короны»,

Пуды бифштекса и вина галлоны, —

Им сдвинуть колокольню по плечу.

Меж этих Аскапаров трепещу,

Как тать крадущийся. Отцы святые!

Потопом слов обрушьтесь, о витии,

На сей рассадник зла! а я лишь мог

Подмыть его, как слабый ручеек.

Смиренью Маккавеев подражая,

Свой труд я, может быть, и принижаю;

И все ж надеюсь: буду я прочтен,

Как должно понят – и внесен в Канон.