Смерть – океан, которому во власть
Дана лишь наша низменная часть;
Его грозящий вал не досягнет
До горных стран души, ее высот.
Но волны бьют, грызут и рушат брег,
Когда теряет друга человек.
Навстречу им – ручьи сердечных гроз;
Но даже токи наших высших слез —
Тех, что грехи друзей смывать должны,
Становятся от скорби солоны.
Твердь более не делит воды над
И под – потоп не ведает преград.
О человек! ты жалишь сам себя
(Как скорпион), терзаясь и скорбя.
Очками слез мы лишь себя слепим,
Зря только горе, а не что – за ним.
Нет, смерть урона ей не нанесла!
Как буря, берег окатив, смела
С песка размётанной листвы узор, —
Так смерть с усопшей смыла смертный сор.
В Китае, глиняный зарыв сосуд,
Фарфор через столетье достают;
Так эта плоть – сияющий покров
Из яхонтов, сапфиров, жемчугов —
В могильном тигле претворится в ту
Всезаключающую красоту,
Из коей, этот мир спалив, Господь
Создаст нетленную, иную плоть.
Урон с прибытком часто заодно;
Смерть поражает наше тело, но
Из поражения того душа
Выходит чище, боле не греша.
Лишь праведники в правоте своей
Не знают смерти; гроб для них – трофей.
Вот так она две смерти погребла
В одной, отныне чуждая для зла;
Пусть грех подъемлет дерзкое копье —
Несокрушима девственность ее.
Как, помнится, печалилась она
Не от греха – от малого пятна
На снежной белизне. Ведь, говорят,
Зерцало треснет, если капнет яд.
Она грешила, мнилось, лишь затем,
Чтоб не прослыть безгрешною совсем.
Казался ложью ей любой излом
Правдивости; в ее глазах грехом
Бывало то, что лишь когда-нибудь
Могло бы вывести на грешный путь.
Быстрей, чем огнекрылый херувим,
В тот дом, пред коим наши домы – дым,
Ее душа, смирением светла,
По лестнице своих же слез взошла.
Не стану толковать, как хороша
Для неба будет милая душа,
Скажу, как хороша была для нас
Она, опровергая каждый час
Ту ересь, что давно пора забыть:
Мол, женщина не может другом быть.
Поведаю о леди столь святой —
Поверят ли, что речь о молодой?
О свет, исторгнутый из нашей тьмы!
Да возликует Смерть, а с нею – мы.