Преображение происходило в один и тот же день. Мужа нашли раньше, чем меня, переговоры с ним вела Басенька, Стефана Паляновского муж в глаза не видел. Тут меня будто что укололо, и я потребовала у мужа показать мне фотографию Романа Мацеяка, настоящего хозяина дома. Фотография у мужа была, ведь он жил по документам Романа Мацеяка, и он мне ее показал. Правильно меня кольнуло — на фотографии было лицо того типа, которого Басенька представила мне как своего шурина.
— А твоя фотография обнаружилась в доме романтического любовника, — сообщила я мужу. — Уже этого одного нам достаточно. Все они находятся в сговоре и по непонятным причинам наняли тебя и меня играть роли мужа и жены Мацеяков. Подозрительно все это.
— Ты права, подозрительно, ведь от нас все это скрыли.
— О, только теперь я поняла истинную причину кошмарного беспорядка в доме. Мне объяснили, что Басенька всячески отравляет мужу жизнь и назло ему выкидывает всяческие штучки и я тоже могу вести себя, как мне заблагорассудится. Враки это все. Уже казус с солью показался подозрительным, забрезжила смутная разгадка, а сейчас я в ней совершенно уверилась…
— Погоди, я не могу угнаться за тобой, повтори еще раз.
— Камуфляж. Сделано специально для нас. Они понимали, что каждый из нас будет удивляться, как это другая сторона его до сих пор не расшифровала, и выдумали байку о том, как Басенька уже давно стала приучать мужа к мысли, будто у нее неладно с психикой и она откалывает самые невероятные номера. Если бы, поселившись в ее доме, я не обнаружила никаких следов ее безумств, это меня бы удивило и насторожило. Вот и пришлось устроить в доме беспорядок, а делали они это второпях, времени, повидимому, оставалось мало, поэтому Басенька ограничилась тем, что кое-как пораспихала самые необходимые вещи по разным закоулкам, не очень продумывая систему. И получился полный бардак.
— Так ты думаешь, это нарочно, а в принципе она совсем не такая?
— Ясное дело. Обрати внимание — там, где она не успела напаскудить, везде царит педантичный порядок. Похоже, до последней минуты они вели правильный, размеренный образ жизни, а перед тем, как покинуть дом, принялись устраивать в нем весь этот бедлам. Наверняка вместе имитировали безумства. И весьма в том преуспели, ведь и тебя, и меня ввели в заблуждение.
— Точно, ввели, — подтвердил муж. — То, что ты сказала, очень логично…
— …и очень подозрительно! — подхватила я.
— Темная история! — резюмировал муж. — Никто не станет выбрасывать сто тысяч на ветер лишь для того, чтобы полюбоваться, как они полетят. Мне совсем не улыбается иметь дело с уголовным кодексом. Обещали мне стипендию на полгода в Швейцарии, ну и всякие другие планы, которые я не намерен ломать из-за каких-то Мацеяков с их подозрительными делишками. Всю жизнь честно вкалывал, и теперь одним махом перечеркнуть… Ну, нет!
— А где ты работаешь?
— В Политехническом.
— Как же тебе удалось урвать три недели?
— Две недели остались от прошлогоднего отпуска, а неделю взял в счет этого. Не отвлекайся, думай о нашем деле.
Думали мы усиленно. Воздух в комнате стал сизым от сигаретного дыма, чай и кофе то и дело заваривались по новой, но ничего умного так и не пришло в голову. Тайна как была, так и осталась покрыта мраком, а притаившаяся на ее дне неведомая для нас опасность доводила до полного умопомрачения.
— Нет, так нельзя, — простонала я. — Давай еще раз попробуем рассуждать логически. Начнем с самого начала. Роман века — мура. В таком случае зачем им понадобилась двойная замена? И к тому же только напоказ?
Муж расхаживал по комнате, запустив обе руки в волосы, и бормотал:
— Напоказ, напоказ… Слушай, а почему именно напоказ?
— Я все больше прихожу к мысли, что весь этот маскарад устроен не для тебя и не для меня, а для кого-то другого. Того, кто мог наблюдать за нами. Сам говоришь, Мацеяк особо настаивал на том, чтоб к Земянскому мы поехали вместе и чтобы ты устраивал в машине цирк со своей автофобией. А что ты делал в Лодзи?
— Ничего особенного. Оформил заказ на тафту. Мог бы и по почте послать, но он мне велел поехать лично.
— Вот видишь! А мне велели каждый вечер отправляться на идиотскую прогулку в скверик. И желательно каждый день ездить за покупками. Нет, как пить дать, кто-то за нами наблюдает.
— На прогулке никто не приставал к тебе? А может, в магазинах заглядывал в корзину с покупками?
— Заглядывал дебил в окно, когда я работала в мастерской. А всякий раз, как мы выбирались к Земянскому, там обязательно кто-то крутился. Теперь я припоминаю… Один раз пьяница в такси, потом парень на мотоцикле…
Сделав остановку у стола, муж допил свой кофе, и опять принялся метаться по комнате.
— Напоказ, напоказ… А знаешь, в этом что-то есть. Напоказ… пусть думают, что они никуда не уезжали… Но не то, не то… Вот только что ты сказала что-то очень важное, и у меня даже появилась мысль… Ты не помнишь, что сказала?
— Много чего я сказала. Больше всего меня беспокоит тот факт, что они действуют в согласии, а от нас этот факт скрыли.
— Погоди, погоди… Действуют в согласии, а говоря проще, одна шайка! Да, так оно и есть! Завлекли нас сюда хитростью, поселили вместо себя в своем доме… С какой целью? Чтобы взорвать нас вместе с домом?!
Мне стало плохо. Холодный пот выступил на лбу, руки и ноги сделались ватными. Я с трудом прошептала:
— Где пакет для шамана? Муж столбом замер посреди комнаты.
— У меня в спальне. А что?
— Они ведь знали, что мы его никуда не отнесем, оставим в доме. А если в этом пакете… Ну не обязательно бомба с часовым механизмом, но, может, какие вредные излучения… О, Господи!
Муж побледнел и прошептал охрипшим голосом:
— Радий? А я там сплю…
Я уже вскочила с места.
— Откуда мне знать? Все может быть. Взорвется и сметет с лица земли не только этот дом, но и пол-улицы. Знаю, такие вещи проворачивают. Мне попался на глаза их страховой полис, может, они запланировали свою фиктивную смерть…
Не дослушав мои апокалипсические предсказания, муж бросился из комнаты, чуть не сорвав двери с петель. Я бросилась следом. Ввалившись в его комнату, мы затормозили перед столом, на котором лежал пакет, и уставились на него, как на опасного ядовитого гада, до поры до времени погруженного в сон.
Немного отдышавшись, мы одновременно нагнулись над пакетом. Ничего не тикало. Пакет лежал, можно сказать, молча, не издавая никаких звуков. И запахов тоже.
— Тикало бы, если бомба, — почему-то шепотом заметила я.
— Тяжелое, как сто тысяч чертей, — без всякой связи ответил муж тоже шепотом.
Какое-то время мы стояли над свертком неподвижно. Возможно, думали, что делать, но я не уверена — вряд ли мы оба были на это способны. Однако долго я так стоять не могла.
— Что будем делать? — мой драматический шепот разорвал затянувшуюся тишину.
— Не знаю, надо бы посмотреть… — неуверенно отозвался муж.
— Распаковать?
Не отвечая, он кивнул, не отрывая взгляда от притаившейся змеи.
— С соблюдением всех правил предосторожности, — прошептала я. — Ты знаешь эти правила?
Оторвав наконец взгляд от пакета, муж взглянул на меня и словно проснулся.
— Какого черта мы шепчем? — спросил он нормальным голосом. — Того и гляди, совсем спятим! Ясное дело, надо узнать, что там внутри, теперь из-за твоих инсинуаций я спать не смогу. И вообще, может, из-за этого вор залез в квартиру, хотя само по себе проникновение в чужой дом уже преступление, а если это так или иначе связано с преступлением, я не хочу рисковать, и пусть оно раскроется, я сам это сделаю, и, кажется, я окончательно запутался…
— Ничего, я поняла тебя. Ты хотел сказать, что, если будет или было совершено какое-то преступление, трудно доказать твою невиновность. Заметь, я в таком же положении.
— А наши показания в пользу друг друга помогут как мертвому припарки. Придется вскрыть шаманское имущество.
— Давай лучше откроем в кухне, — предложила я. — Там и вода под рукой, и разный инструмент. Муж согласился, осторожно взял пакет в объятия и отнес на кухонный стол. Он уже взял нож и приготовился разрезать бечевку, но я его остановила:
— Погоди, а вдруг там ничего такого нет? Тогда мы окажемся в глупом положении, вскрыли чужую собственность… Давай попробуем так его вскрыть, чтобы можно было в случае чего запаковать, как было.
Муж, естественно, согласился, и мы принялись за каторжную работу.
Сверток был упакован в грубую бумагу и несколько раз перевязан бечевкой. И как перевязан! Со множеством узелков, распутывая которые мы прокляли все на свете. Я поочередно пользовалась вилкой, штопором и вязальным крючком, муж использовал кусачки и клещи. Несколько веков прошло, прежде чем мы развязали проклятую бечевку.
Я уже взялась за угол оберточной бумаги, чтобы развернуть ее, но теперь муж меня остановил:
— Стой! Вот теперь надо соблюдать максимальную осторожность! Неизвестно, что нас ждет.
Я отдернула руку с таким ужасом, как если бы пакет рявкнул на меня. Сдвинув брови, муж думал.
— На всякий случай наденем маски и перчатки. От радиации это не спасет, но от радиации не спасет вообще ничего. А вот если там вдруг соединятся какие-нибудь химические субстанции, от отравляющих веществ убережемся.
Совет, конечно, правильный, и мне почему-то даже в голову не пришла простая мысль о том, что доставивший сверток неотесанный хам обращался с ним не очень-то осторожно, да и мы уже неоднократно перетаскивали его с места на место. Субстанции имели прекрасную возможность уже давно соединиться и начать испускать отравляющие вещества. Нет, об этом я не подумала, а кинулась к аптечке, достала вату и марлю, и уже через минуту мы с мужем выглядели, как жертвы какой-то катастрофы. Белые подушки на лицах оставляли свободными только глаза, а голоса доносились как из бочки. Сняв бумагу, мы обнаружили большую картонную коробку, тоже с необыкновенной тщательностью перевязанную бечевкой. Похоже, до конца дней своих нам предстоит распутывать узелки.
— Черт бы побрал этих зануд Мацеяков! — раздраженно просипела я сквозь заглушку. — И охота была накручивать столько!
— На редкость неприятная пара! — донеслось до меня, как со дна колодца. — Если там окажется еще одна бечевка… Осторожно, подхвати с той стороны.
Мы осторожно приподняли крышку коробки, стараясь сделать это одновременно. От волнения меня в жар бросило.
В коробке лежала доска. Мы уставились на нее, потом друг на друга, потом опять на нее. Доска как доска, из оструганного дерева, довольно толстая. Она занимала почти всю огромную коробку, а щели по бокам были забиты скомканной туалетной бумагой. Осторожно, кончиками пальцев, мы эту бумагу повытаскивали, после чего муж взялся за доску обеими руками и медленно поднял ее вверх, придал ей вертикальное положение и, держа, как икону, перед собой, нетерпеливо пробубнил:
— Ну что там?
Я ответила не сразу, ибо от увиденного у меня перехватило дыхание. Муж истолковал мое молчание по-своему:
— Взрывчатое устройство?
Не сводя глаз с увиденного, я, наконец, отозвалась:
— Нет, кажется, это живописное полотно. Вряд ли взорвется, единственная опасность — может присниться.
Заинтригованный информацией, муж высунул голову из-за доски, тщетно пытаясь увидеть ее лицевую сторону. Поняв, что не получится, он осторожно опер доску ребром о стол, перевернул и положил лицевой стороной, кверху. И застыл, узрев эту лицевую сторону. Было от чего застыть. То, что мы увидели, можно было счесть картиной в массивной раме, которой, по всей видимости, и объяснялась неимоверная тяжесть свертка. Картина представляла рыцаря на коне на фоне грозового неба, перечеркнутого зигзагом молнии, тютелька в тютельку таким, который с грозной надписью «Не влезай, убьет!» помещается на трансформаторных будках. Голова рыцаря была как пивной котел, впечатление от тупого выражения лица усиливали маленькие косящие глазки. Конь поражал рахитичными ножками и мордой, почему-то смахивающей на рыбную. Рядом простирала к небесам руки дева в белой хламиде, в облике которой наиболее примечательной была ее брюшная часть. Вообще с точки зрения анатомии и зоологии данное произведение искусства, безусловно, представляло собой уникальное явление. Впечатление усиливала рама, по своей мощности не уступающая иным оборонительным сооружениям. Сравнение тем более правомочное, что сделана она была из камня. А точнее, из кусков мрамора и кое-где булыжника. Ничего подобного я в жизни не видела! Муж, наверное, тоже, потому что просипел в полнейшем ужасе:
— Что… что это означает?
— Может, шаманы такое любят, — неуверенно предположила я. — Да не пялься так, еще на здоровье отразится!
С каким-то сдавленным не то стоном, не то воплем муж поспешил положить жуткую картину лицом вниз и с беспокойством спросил:
— А больше там ничего нет?
— Боюсь, есть.
В коробке лежали какие-то предметы, завернутые в мягкую бумагу и ею же обложенные со всех сторон. Мы осторожно их достали. Вроде не такие уж большие, а какие тяжелые! Развернули, и взору предстали невероятно уродливые подсвечники, грубые, бесформенные. Их было четыре штуки, два железных, два керамических, и все они были унизаны множеством тех безвкусных, дешевых украшений, которые обычно продаются во время костельных праздников и на ярмарках, — какими-то фигурками, цветочками, ленточками, сердечками и черт знает чем еще. Пожалуй, по стилю они вполне соответствовали рыцарю с головной водянкой. Под подсвечниками виднелся еще один слой мягкой бумаги.
— Не бойся, — успокоил меня муж. — Хуже ничего уже быть не может. — И он снял слой бумаги. По сравнению с тем, что предстало нашим взорам, и рыцарь, и подсвечники были просто семечками. Если уж приснится, то вот это!
Вторая картина была точно в такой же раме, как и первая, — куски мрамора вперемежку с кусками булыжника. А вот содержание картины… Содержание не сразу до нас дошло. Женская фигура в черном заламывала руки над открытой могилой, в которой отчетливо просматривался гроб, противоестественно зависший в воздухе. Обе картины явно принадлежали кисти одного художника — и тот же колорит, и та же манера начинать с головы. На остальное уже не хватало ни сил, ни места. Женская фигура впечатляла, да что там — убивала зрителя наповал: голова еще больше, чем у рыцаря, широко разинутый рот с торчащими во все стороны огромными зубами и бельма на обоих глазах.