Вильна, до нашествия Наполеона цветущая и весёлая, представляла в декабре 1812 года обитель смерти.

Ермолов со своим отрядом вступил в этот древний город, свидетель его молодости, на исходе Юрьева дня в двадцатисемиградусный мороз. Как любил говорить Горский? «Юрий холодный оброк собирает… Осенью Юрий с мостом, Никола с гвоздём…»

На тех самых улицах, где только пять месяцев назад литовская шляхта восторженно встречала Наполеона, теперь привидениями бродили никем не охраняемые, никому не нужные пленные французы, более похожие на мертвецов, чем на живых людей. Иные падали и умирали от истощения; другие были в одурении, вытаращив глаза, хотели что-то сказать, но испускали только невнятные звуки. На одной из площадей выросла стена, составившаяся из смёрзшихся тел, накиданных одно на другое.

Как примечал Ермолов, вильненские помещики и шляхта с боязнью и опасением встречали победителей Наполеона. Бдительная французская полиция, скрывая поражения, до последнего дня распускала молву о мнимых его успехах. Перед самым проездом, или, лучше сказать, бегством, Наполеона мимо Вильны там состоялись торжества в честь взятия Риги и покорения Киева. Город был освещён иллюминацией, на площадях гремела музыка, выставлены были пышные картины, где французский орёл раздирал когтями русского, и произносились грозные речи… Теперь литовские дворяне без стыда принялись восхвалять нового кумира — фельдмаршала Кутузова, который некогда, после сражения при Аустерлице, был здесь Литовским военным губернатором. Посыпались совсем иные речи и оды, на театральной сцене засияло изображение Кутузова с надписью: «Спаситель Отечества».

Ермолов явился к светлейшему князю. Какая перемена в главной квартире! Вместо разорённой деревушки и курной избы, окружённой одними караульными, выбегавшими и вбегавшими адъютантами, маршировавшими милю войсками, вместо тесной горницы, в которую вход был прямо из сеней и где Ермолов видел фельдмаршала на складном стульчике, облокотившегося на оперативные планы, ему предстали улица и двор, заполненные великолепными каретами, колясками и санями. На крыльце, в передней и в зале теснилось множество русских и пленных неприятельских генералов, иные на костылях, страждущие и бессильные, другие — бодрые и весёлые. Толпы польских вельмож в губернских русских мундирах, штабных трутней и просто льстецов, надеявшихся преуспеть на завоёванных другими лаврах, осаждали кабинет главнокомандующего.

Ермолов нашёл у Кутузова адмирала Чичагова и графа Витгенштейна. Сорокапятилетний Чичагов держался скромно, в то время как Витгенштейн, покручивая маленькие усики, без перерыва рассказывал о нескольких выигранных им сражениях таким тоном, будто на долю главной армии оставались лишь незначительные действия.

Кутузов, покойно расположившись в креслах, ласково кивал ему, но даже его совершенная тонкость не могла скрыть внутреннего негодования. Едва завидя Ермолова, он перестал обращать внимание на завравшегося немца, понять которого ему хватило четверти часа.

— Голубчик, Алексей Петрович! — поднялся он навстречу огромному и уже почти седому в свои тридцать пять лет генералу. — Вот я и опять в Вильне. Ты помнишь восемьсот пятый год? Я в том же доме, в той же самой комнате, и та же прислуга пришла меня встретить. Не странно ли это?

Вчерась я долго не мог уснуть. Проклятая память и превратности судьбы мешали мне…

— О, глориа мунди! Слава мира… — тихо отвечал Ермолов, как всегда чувствуя, что невольно поддаётся обаянию этого удивительного человека. — Люди обращаются со вчерашними кумирами, словно с худыми горшками.

— Но ведь этим горшком был сам Наполеон! — перебил его Кутузов. — И это его армия очистила наши границы. Заметь, что Карл XII вошёл в Россию с сорока тысячами войска, а вышел с восемью. Наполеон же прибыл с шестистами тысяч, а убежал едва с двадцатью и оставит нам, по крайней мере, сто пятьдесят тысяч пленными и восемьсот пятьдесят пушек!..

Витгенштейн и Чичагов, чувствуя себя лишними, откланялись и вышли.

Кутузов приобнял Ермолова и, глядя ему в глаза снизу вверх, сказал с народной, простодушной прямотой:

— Ты помнишь, Алексей Петрович, что в бытность мою здесь военным губернатором я имел в распоряжении только два батальона внутренней стражи. Голубчик! Ежели бы кто сказал мне тогда, что судьба изберёт меня низложить Наполеона, гиганта, страшившего всю Европу, я, право, плюнул бы тому в рожу!

Он, улыбаясь, прикрыл здоровый глаз.

— Я временно отбываю из армии и передаю главное командование графу Александру Петровичу Тормасову. Тебе надлежит вернуться к исполнению прежней должности в главном штабе. Голубчик! Война передвигается за пределы России…

«Сердце, ты слышишь? — с волнением думал Ермолов. — Русская земля уже очищена от врага! Лишь тела его густо устилают дорогу от Москвы до Вильно — их жгут в штабелях, их закапывают во рвах. Лишь десятки тысяч пленных — безоружных, больных, обмороженных — тянутся на восток, часто без конвоя, стучатся в крестьянские избы с жалостливой просьбой: „Шер ами, дю пэп…“ — „Дорогой друг, хлеба…“. И вот уже явлено новое русское слово: „шаромыжник“. Так будут звать отныне в народе с презрением шатуна и плута, обиралу, обманщика, промышляющего на чужой счёт. „Он всё на шаромыжку поживляется!“ — вот что останется в памяти народной от Наполеона и его воинств?!..

Велик подвиг России. В точение семи месяцев, потеряв не менее восьми губерний, попавших во власть неприятеля, лишившись древней столицы, боролась она с более полумиллионом вражеских полчищ. И Россия восторжествовала! Всё было исполинским в Отечественной войне: великость и дерзость предприятия, способы, принятые для его исполнения, средства обороны, наконец, возможные от войны последствия. Она была борьбой столько же вещественных, сколько и нравственных сил. Исполненные самоотвержения, двинулись храбрые ополчения России, боголюбивое, богатырское её войско. Ударил час освобождения!..»