Ночью 14 октября возвратился Ермолов в главную квартиру. В тот день дивизионный генерал Бахметьев-1-й давал обед в честь корпусного своего командира Александра Ивановича Остермана-Толстого. Празднество было устроено на свежем воздухе, произносилось множество тостов, и Ермолов, вопреки своей обычной умеренности, их поддерживал.
После окончания обеда Алексей Петрович был внезапно вызван к Кутузову, который встретил его словами:
— Милорадович доносит, что Малоярославец оставлен неприятелем и занят нашим авангардом… Наполеон с армией в пяти вёрстах за городом…
Ермолов в ответ напомнил, что просьба его не отходить к Калуге оставлена без внимания.
Как бы не слыша и глядя единственным глазом куда-то вдаль, Кутузов принялся рассуждать:
— Неприятеля наблюдают теперь одни передовые казачьи посты. Милорадович приказал барону Корфу с кавалерийским корпусом и донскими полками генерала Карпова, по исправлении мостов через Лужу, следовать за французами. Корпусам же Остермана и князя Долгорукого вовсе не сделал назначения…
Фельдмаршал поднял своё пухлое лицо и, зорко всматриваясь в Ермолова снизу, сказал:
— Отправляйся теперь же к Милорадовичу. Собери все сведения, назначь приличное направление войскам, и Милорадовичу объяви на то моё повеление. Мне обо всём давай знать подробно. Впредь до особого приказания оставайся у Милорадовича! — Он положил ему руку на плечо и добавил: — Ты знаешь, голубчик, что в рапорте не всё можно писать. И потому уведомляй меня просто записками. Движение армии я буду согласовывать с действиями авангарда…
— Ваша светлость, — радуясь новому делу, отвечал Ермолов, — раз уж открылось решительное отступление Наполеона, полезно усилить авангард. Прошу выделить ему в помощь пехотную дивизию генерала Паскевича.
— Отдай Паскевичу приказ моим именем, — разрешил Кутузов. — И да хранит тебя бог!..
Наполеон шёл так поспешно, что направление его отхода угадать было нелегко. Однако близ Медыни Ермолов получил сведения, что Платов преследует французов по Смоленской дороге, что он атаковал неприятеля с фланга и отбил у него у Колоцкого монастыря двадцать пять орудий.
Стало ясно, что Наполеон стремится покинуть Россию, и надо было не допустить французов в неразорённые губернии.
Ермолов тотчас отправил донесение о необходимости главной армии двигаться кратчайшим путём на Вязьму. Кутузов согласился с этим и поручил ответ Толю, который известил начальника главного штаба: «Вследствие Вашего письма ко мне и рапорта к светлейшему делает армия ныне движение своё по дороге от Кременского к Вязьме».
С этого момента, приняв направление, предложенное Ермоловым, Кутузов начал своё знаменитое параллельное преследование, которое привело французскую армию к катастрофе.
Французы следовали столбовой дорогой: в голове Наполеон с гвардией; за ним — Жюно и Понятовский, потом вице-король Евгений и Ней; Даву заключал бегство. Они покидали на пути раненых, больных, тяжести. Конница их перестала показываться в арьергарде; из-за недостатка корма и подков лошади так ослабели, что кавалерию отвели за пехоту, беспрестанно ускорявшую отступление. Поспешность была единственным средством скорее миновать пустыню без средств пропитания, достигнуть Днепра, где французы надеялись найти хлебные запасы, и соединиться с корпусами Виктора и Сен-Сира. Французы шли так быстро, что Милорадович с Ермоловым не застали их в Гжатске, а потому 20 октября русский авангард просёлочными дорогами спустился через Никольское к Воронцову. Платов двигался столбовым трактом позади Даву.
Между тем погода с каждым днём становилась суровее.
Холодный осенний ветер выгонял французов из ночлегов.
Впотьмах снимались они с лагеря, все рода войск старались обгонять один другой. Взятые из Москвы запасы были скоро съедены, а сворачивать с дороги для добывания продовольствия не представлялось возможным: казаки рыскали по сторонам, кололи и брали в плен всех, кто ни попадался.
К авангарду присоединялись из соседних селений крестьяне, нередко во французских плащах, киверах, касках с лошадиными хвостами, стальных кирасирских нагрудниках.
Они выезжали из лесов, где скрывались их семейства, приветствовали появление русского войска, поздравляли его с бегством супостатов и изливали на врагов в последний раз своё мщение.
Ермолову навсегда запомнились слова шедшего возле него солдата:
— Ну слава богу, вся Россия в поход пошла!..
Страх попасть в руки казакам и крестьянам превозмогал в неприятеле чувство голода и удерживал от мародёрства.
Французы начинали бросать оружие, чему первыми подали пример спешенные всадники, получившие в Москве вооружение пехотных солдат. Мешаясь между полками, они положили корень страшному злу — неподчинённости. Из безоружных составились сперва небольшие толпы; тащась за войском, они увеличивались подобно катящемуся снежному кому. Императору уже было не до них. Миновав Гжатск, Наполеон не ехал более среди солдат, а пересел в карету, надев соболью шубу, тёплые сапоги и шапку. Он двигался с гвардией, опережая прочие войска свои на целые сутки. Русская армия противником была потеряна. Начальствующий над замыкающими тремя корпусами вице-король Евгений, видя всегда одних казаков, даже не подозревал, что на левом его фланге может появиться пехота Кутузова в значительных силах.
Ермолов мечтал одним ударом сокрушить расстроенное уже войско Наполеона. Он посылал одну за другой записки Кутузову и просил ускорить прибытие главной армии к Вязьме. Фельдмаршала, имевшего иные планы, сердила его настойчивость. Кутузов вёл армии параллельным курсом, «усматривая, — как писал позднее Ермолов, — с известною своею прозорливостью, что огромное пространство, начинающееся холодное время года, голод и всякого рода лишения уготовят гибель французской армии».
В конце концов генерал-квартирмейстер Толь известил Ермолова, что главные силы прибудут в окрестности Вязьмы 21 октября.
В тот же день Наполеон, дав гвардии сутки отдохнуть в Вязьме, пошёл далее по Смоленской дороге на Дорогобуж. Он приказал маршалу Нею остановиться в городе, пропустить прочие войска и вместе с Даву составить новый арьергард. Корпуса вице-короля Италии и Понятовского пришли в село Фёдоровское, перед Вязьмой, а корпус Даву ещё тянулся дорогой из Царёва Займища. Русские силы располагались так: авангард Милорадовича — в нескольких вёрстах южнее Фёдоровского, в селении Спасском; Платов — на марше позади Даву; главная армия — на просёлочной дороге, в 27 вёрстах от Вязьмы.
Конница авангарда приблизилась к Смоленскому тракту, и начальники корпусов Васильчиков и Корф взошли на сельскую колокольню. Отсюда в зрительную трубу они ясно увидели неприятельскую армию, шедшую в сильном беспорядке. На их глазах казаки генерала Карпова выскочили прямо на тракт и напали на обозы противника. Они гнали отступающих по большой дороге, рубя и коля всё, что ни попадалось на пути.
На совещании было решено подвести авангард скрытно от неприятеля к удобному для атаки месту и поутру вместе с полками Платова и 26-й дивизией напасть на французов со стороны Царёва Займища. По личному повелению Кутузова Ермолов переехал к Платову и получил в командование все находившиеся здесь регулярные войска.
Утром 22 октября в отряде Платова услышали пушечные и ружейные выстрелы. 26-я дивизия была ещё позади.
Ермолов послал приказание Паскевичу спешить в дело, велел посадить на казачьих лошадей три сотни егерей и отправил вперёд донскую артиллерию, два драгунских и несколько казачьих полков.
Перед Вязьмой уже кипел бой. На рассвете ахтырские гусары и киевские драгуны выехали на столбовую дорогу, в промежуток между головами колонн Даву и войсками вице-короля Евгения, частью рассеяли, частью полонили их.
Харьковские драгуны приняли левее и перешли за дорогу, против которой Милорадович поставил три конные батареи.
За орудиями и по сторонам их расположились прочие кавалерийские полки в ожидании пехоты. Если бы она подошла в то время, Даву, уже отрезанный от Вязьмы, оказался бы в мешке. Но пехота находилась ещё далеко.
Ермолов вогнал французский арьергард в село Фёдоровское, где противник оказал упорное сопротивление и даже покушался захватить батарею, огнём которой руководил вездесущий адъютант Поздеев. Подоспевшие полки 26-й дивизии восстановили порядок. Капитан Поздеев брызнул в лицо французам картечью, а Ладожский полк обратил их в бегство. Развивая успех, Ермолов послал донцов с частью артиллерии в обход Даву с правого его фланга, на соединение с авангардом.
Видя себя окружённым, Даву остановился в намерении собраться, устроиться и потом идти напролом. Находившиеся в Вязьме вице-король Евгений и Понятовский услышали за спиной сильную канонаду и поворотили назад. Они превосходили числом русских.
Было 10 часов пополуночи. Авангард Милорадовича оказался между двух огней: Даву выступил из Фёдоровского в сомкнутых колоннах, а вице-король Евгений и Понятовский шли от Вязьмы. Однако Милорадович, завязав сражение, не хотел прекращать его, стремясь выиграть время до подхода главных сил. В результате, совершенно расстроенный повторными атаками Ермолова и огнём батарей Милорадовича, Даву бросил обозы и стороною от большой дороги, левым берегом реки Черногрязье, пробрался в тыл корпуса вице-короля Евгения.
Милорадович двинул свои войска вперёд и в полдень соединился с Платовым, который рассеял по большой дороге остатки арьергарда Даву. Кавалерия вместе с партизанами Сеславина и Фигнера обходила фланги французского корпуса. Вскоре положение неприятеля сделалось ещё опаснее: после полудня к Вязьме прибыл Уваров с двумя кирасирскими дивизиями. Русские пошли на штурм города.
Перновский и Белозерский полки с музыкой, барабанным боем и распущенными знамёнами ворвались в Вязьму, объятую пламенем. Одним из первых в городе оказался состоявший при Милорадовиче ермоловский адъютант поручик Граббе с командою стрелков и двумя орудиями копной артиллерии. С правого крыла на улицы Вязьмы влетели донцы Платова, а с противоположной стороны — партизаны Фигнера и Сеславина. Неприятель стрелял из домов; разбросанные бомбы и гранаты с треском взрывались в пожарищах, но ничто не остановило натиска. Начавшееся на рассвете сражение кончилось в семь пополудни. Французы не выдержали штыковой атаки и бежали, а защищавшиеся в домах были истреблены или взяты в плен.
Неприятель потерял в этом бою до 4000 убитыми и ранеными и более 2000 пленными, в том числе и артиллерийского генерала Пелетье. Здесь, на пепелищах старинного русского города, французы убедились, что их преследуют не одни казаки, и с этого момента они предались паническому страху быть на каждом шагу настигнутыми пехотой и регулярной конницей.
Когда Ермолов вечером въехал в город, то ужаснулся от представшей ему картины полного опустошения. Вязьма превращена была в развалины; по улицам грудами лежали убитые французы, которых присыпал начавший падать снег.
Везде валялись обломки оружия, обгорелые остатки взорванных зарядных ящиков, брошенные пушки. В центре города были собраны пленные. Освещаемые бликами пожара, оборванные, почерневшие, с искажёнными лицами они занимались дележом мяса падших лошадей. Одни усердно резали себе большие куски из конских окороков, другие с жадностью делили, как лакомое блюдо, печёнку, третьи уже держали мясо на шомполах. Некоторые тут же, в стороне, над огнём догоравших развалин, жарили свои, порции, посыпая их вместо соли порохом. Стоявшие вокруг конвойные солдаты смотрели на них с отвращением и жалостью.
«В Вязьме в последний раз мы видели неприятельские войска, победами своими вселявшие ужас повсюду и в самих нас уважение. Ещё видели мы искусство их генералов, повиновение подчинённых и последние усилия их, — записал Ермолов. — На другой день не было войск, ни к чему не служила опытность и искусство генералов, исчезло повиновение солдат, отказались силы их, каждый из них был более или менее жертвою голода, истощения и жестокостей погоды».