Всё в Тильзите напоминало о подписанном 13 июня на плоту посреди Немана мире, после чего императоры поменялись орденами — Наполеон надел ленту Андрея Первозванного, а Александр — Почётного Легиона. Через улицы перекинуты были драпировки со знамёнами русских и французских цветов; на площадях установлены огромные вензеля — А и N; в окнах домов также красовались вензеля и знамёна. Среди толпы в военных мундирах и партикулярных платьях выделялась громадная фигура Ермолова, надевшего фрак и круглую шляпу, так как, кроме русской гвардии, находившейся в Тильзите, никому из военных приезжать в город не было дозволено. Одним из немногих исключений был адъютант Багратиона Денис Давыдов, который шёл рядом с Ермоловым в парадном лейб-гусарском мундире.

Побывавший во многих боевых переделках, Давыдов окреп и возмужал, хотя и сохранил прежнюю юношескую горячность в суждениях и поступках. И теперь страстно говорил оп своему двоюродному брату о так печально завершившейся кампании:

— Для меня оскорбление Отечества то же, что оскорбление собственной чести! Я до сих пор не могу прийти в себя от негодования при виде тех унижений, каким подвергают Россию пришельцы из-за Рейна!..

Давыдов рассказывал Ермолову, как высокомерно вёл себя с русскими генералами и самим главнокомандующим Беннигсеном адъютант маршала Бертье Перигор, приехавший с ответом на предложенное перемирие:

— Мальчишка, красавчик, он явился разодетый, словно павлин, — в красных шароварах, чёрном ментике, который весь горел золотом, и высокой медвежьей шапке. Вошёл — нос кверху и шапка на голове. И остался в ней за обеденным столом!

— Да это какой-то татарский посол, приехавший за данью в стан князей российских, — грустно улыбнулся Ермолов. — Или гордый римлянин, второй Попилий, победитель галлов, который обвёл мечом своим черту вокруг них с приказом не переступать через неё, пока не покорятся они его требованиям…

— Подумай, Алексей Петрович! — ещё живее продолжал Давыдов. — Надо полагать, что не в маленькой же его голове родилась дерзкая эта мысль! Как знать? Легко могло случиться, что со сбитием шапки долой с головы Перигора вылетело бы и несколько статей мирного трактата из головы Наполеона.

— Ты хочешь сказать, Денис, — уже веселее произнёс Ермолов, — что дело было в шапке?! На таковую смелость, увы, у нас сейчас нет сил. Но взгляни на Россию! Представь себе, что она совершила — одна, без помощи, без подпоры союзников, собственным духом, собственными усилиями, — тогда комариным укусом покажутся и выпады нечестивых наполеоновских надзорщиков…

Но вот толпа вокруг них зашумела, раздвинулась. «Vive l’empereure!» — «Да здравствует император!» — загремело в воздухе. Только тогда Ермолов услышал топот многочисленной конницы, а затем увидел массу всадников, несущихся улицей во всю прыть. Впереди скакали конные егеря, за ними, облитые золотом, в звёздах и крестах, — маршалы и императорские адъютанты. За этой блестящей толпой мчалась не менее блестящая свита императорских ординарцев, перемешанных с множеством придворных чиновников, маршальских адъютантов и офицеров генерального штаба. Кавалькада замыкалась несколькими десятками гусаров и драгунов.

— Наполеон возвращается в свой дворец, — сказал Давыдов. — Утром он был вместе с нашим государем на манёврах своего полка, над которым начальствует полковник Никола, а потом оба императора обедали. Лейб-гусары моего полка, бывшие на манёврах, только что рассказали мне, как его величество Александр Павлович, отведав похлёбки из французского котелка, приказал наполнить его червонцами…

— Лучше об этом не думать! — резко ответил Ермолов, отводя глаза. — Лучше не думать! Раз государь делает так — ему виднее… А мы — солдаты! — с внезапным ожесточением проговорил он, словно Денис Давыдов был в чём-то виноват. — Да, солдаты! Наше дело стрелять, рубить, а не думать, не то голова распухнет! Прощай, брат Денис. Мне надобно в часть…

Даже двоюродному брату и близкому другу своему не открылся Ермолов, что снял комнату в доме против квартиры Наполеона. Его мучила загадка, тайна этого человека, положившего к ногам почти всю Европу. Всякий раз, приезжая в партикулярном платье в Тильзит, Ермолов часами наблюдал через растворенное окошко за тем, что происходило во дворце, но до сих пор ещё не имел возможности разглядеть императора Франции. Теперь, вооружившись подзорной трубой, полковник поднялся на второй этаж в свою комнату и, наведя трубу на противоположные окна, вздрогнул, вдруг завидя Наполеона совсем рядом, близко от себя.

Он увидел человека малого роста, ровно двух аршин и шести вершков, довольно тучного, хотя ему было тридцать семь лет от роду. Человек этот держался прямо без малейшего напряжения, что, впрочем, характерно почти для всех людей малого роста. Лицо его чистое, слегка смугловатое, с небольшим прямым носом, на переносице которого заметна была весьма лёгкая горбинка. Волосы были не чёрные, но тёмно-русые, брови же и ресницы ближе к чёрным, а глаза голубые. На нём был конноегерский тёмно-зелёный мундир с красной выпушкой и с отворотами наискось, срезанными так, чтобы виден был белый казимировый камзол. На мундире сверкали звезда и крест Почётного Легиона. Ботфорты были выше колен — из мягкой кожи, весьма глянцевитые и с лёгкими золотыми шпорами.

Из своего окна, благодаря сильной зрительной трубе, Ермолов видел все движения этого загадочного человека, который раздавал приказания, выслушивал донесения, говорил… Он разглядывал наполеоновских маршалов — сухощавого Ланна; дебелого, довольно высокого, лысого и в очках, Даву; курчавого и пылкого гасконца Мюрата.

Буря мыслей взвихривала его мозг.

«Да, мы проиграли эту кампанию! Но она покрыла русское воинство блистательной славой! Куда ни обращал Наполеон удары свои, всюду находил он неодолимый отпор.

Великий полководец терялся в своих соображениях, войска его истощались в порывах высокого мужества, но в течение полугода нигде они не могли сокрушить русскую армию. Свидетельства — Пултуск, Голимин, Эйлау, Гейльсберг. Беннигсен был побеждён Наполеоном только однажды — при Фридланде, — хотя далеко уступал в дарованиях своему сопернику. А до этого в продолжение всего похода русские постоянно удерживали за собой превосходство над французами в ратном деле. Изнуряемые голодом, отражая атаки превосходящего в численности неприятеля, ведомого самим Наполеоном, перед которым в несколько дней исчезли австрийская и прусская армии, наши устояли в упорнейших битвах 1806 — 1807 годов…»

Вновь и вновь всматривался Ермолов в Наполеона, отдававшего приказания с той самоуверенной сановитостью, которая только и возникает от привычки господствовать над людьми. Теперь, в июне 1807 года, между Францией и Россией не существовало уже ни одного независимого государства. Все они покорились одной воле — воле завоевателя, который с высокого, левого берега Немана окидывал ненасытным взором русскую землю, синевшую на горизонте.

Много позднее Ермолов прочтёт в воспоминаниях фразу, которую Наполеон обронил для своих ближних: «Через пять лет я буду господином мира. Остаётся одна Россия, но я раздавлю её…»