На одном из переходов русской армии, от Гейльсберга к Фридланду, в арьергард русских войск прибыл башкирский полк. Ермолов с поручиком артиллерии Павлом Граббе и Денисом Давыдовым с удивлением рассматривали незнакомое дотоле войско. Вооружённые луками и стрелами, в вислоухих шапках и кафтанах, вроде халатов, на мохнатых малорослых лошадях, башкиры были присланы в арьергард, как уверяли в штабе, чтобы убедить Наполеона, что против него восстали все народы России.

— Не спорю, — рассуждал Давыдов, — не спорю, что при победоносном наступлении армии нашей, восторжествовавшей несколько раз над французами, тучи уральцев, калмыков, башкирцев, кинутых в обход и тыл неприятелю, умножат ужас вторжения. Их многолюдство, храбрость, их обычаи и необузданность сильно потрясут европейское воображение…

— И что не менее полезно, вместе с воображением и съестные и военные запасы противной армии, — улыбнулся Ермолов.

— Но сейчас, — продолжал пылкий гусар, — противопоставлять оружие XV века оружию XIX и метателям ядр, гранат, картечи и пуль метателей заострённых железом палочек — безрассудство, хотя бы число этих метателей и доходило до невероятия!

— Да, триста тысяч резервного регулярного войска, стоящего на границе России с примкнутыми штыками, под начальством полководца, знающего своё дело, предприимчивого и решительного, — вот что может устрашить Наполеона… — задумчиво проговорил Ермолов.

— Глядите, глядите, господа, — воскликнул тоненький и изящный в свои восемнадцать лет Граббе, приподымаясь в стременах, — однако же башкиры успели захватить какую-то важную добычу!..

Подскакавшие офицеры увидели пленённого французского подполковника, который сидел с русским лекарем в кружку башкир. Подполковника природа одарила носом чрезвычайного размера, а случайности войны пронзили этот нос башкирской стрелой насквозь, но не навылет: стрела остановилась ровно на половине длины своей. Пленного посадили на землю, чтобы освободить от беспокойного украшения. Однако, когда лекарь, взяв пилку, готовился распилить стрелу надвое, один из башкир узнал своё оружие и схватил лекаря за обе руки.

— Нет, бачка, — говорил он под хохот Ермолова и его спутников, — не дам резать стрелу… Она моя… Не обижай, бачка, не обижай! Это моя стрела… Я сам выну…

— Что ты говоришь? — вскричал Давыдов. — Ну как ты её вынешь?

— Да, бачка! — возразил серьёзно башкир. — Возьму за один конец и вырву вон! Стрела цела будет…

— А нос? — осведомился Ермолов.

— А нос? — отвечал тот. — Чёрт возьми, нос!..

Между тем подполковник, не понимая русского языка, очевидно, угадывал, о чём идёт речь. Он умолял офицеров отогнать башкира и продолжить несложную операцию.

— Долг платежом красен, — сказал, отъезжая, Давыдов. — Французский нос восторжествовал над башкирскою стрелою… Однако, господа, — посерьёзнев, добавил он, — хоть Наполеону и не удалось ни разу получить превосходство над русскою силой, я не понимаю, почему мы не атаковали его при Прейсиш-Эйлау, Пултуске, наконец, у Гейльсберга? Что за нерешительность?

— Слышал я, — отвечал ему Ермолов, — что Беннигсен во время последнего сражения снова испытал жестокий приступ каменной болезни. Несколько раз сходил с лошади, ложился на землю, а в самый разгар битвы потерял сознание…

— Сколько же мы будем ещё топтать картофельные поля пруссаков? — несмело подал голос Граббе.

— Думаю, Павлуша, всё решится одним сражением, — словно бы нехотя произнёс Ермолов. — Наполеон хитёр и коварен. Главнокомандующий наш обладает и опытностью, и знаниями, но нет у нас Суворова, чтобы вместо раздумной осторожности явить дерзость гения, и мы думаем только об обороне…

Армия подходила к городку Фридланду.