С арьергардом Ермолов достиг монастыря Мельк, расположенного на самом берегу Дуная. Здесь местность была гористой, река протекала в тесных берегах, и дорога шла по самому краю. Батарейцы, фейерверкеры, юнкера, ездовые канониры и даже музыканты — все жили воспоминаниями о горячем вчерашнем дне.
— Оно, вам скажу, ребята, ясное дело, — важно басил кудрявый капонир, — и француза бить можно… Он, француз, такой же человек, а не нечистая сила…
— А что я вам скажу, братцы! — перебил его юноша, почти мальчик, тонкая шея которого, казалось, еле держит каску с чёрным султаном. — Как он на батарею нашу нажал, спомнил я мамыньку свою… Как, думаю, я сюда из деревни-то попал и почему?..
— Ты бы ещё титьку попросил, — добродушно вмешался старик фельдфебель Попадичев. — Бона, учись у нашего кудряша. Как на взгорье выбрался, всех подряд переколотил…
— Я, дяденька, — обрадованно подхватил кудрявый капонир, — как саблю-то выронил, цап его, француза, по уху да у него шпажонку-то и схватил…
— Эх, подморозило, — бормотал, не слушая его, бывалый фельдфебель, — дорога-то какая ползкая… А гляньте-то, на том берегу, никак, цесарцы идут? Только отчего мундиры не белые?
Привлечённый разговором, Ермолов, с забинтованной головой — память от контузии пулей, — поглядел на противоположный берег Дуная. Там двигалась, чуть опережая арьергард русских, густая колонна французов. То был маршал Мортье, сводный корпус которого Наполеон заблаговременно переправил через Дунай, чтобы отрезать Кутузова от подкреплений и разбить на правом берегу.
Положение русских выглядело теперь почти катастрофическим. От Мелька гористые места удаляли дорогу от Дуная и вынуждали к довольно большому обходу, к единственной оставшейся переправе у Кремса. Кутузов приказал Милорадовичу задержать главные силы Наполеона, а сам поспешно повёл свою маленькую армию, чтобы успеть к Кремсу раньше Мортье.
Ночь батарейцы Ермолова провели без сна, полуголодные, греясь у слабого костерка. Фельдфебель Попадичев раздал каждому по манерке с кашицей из сухарей, приговаривая:
— На кашеваров надежды нет. Окромя сухаря, нечего и положить в родительский благоварь. Эх, сейчас бы горячего варева из рубленой говядины, да с капустой…
— Смирно! — крикнул дежурный.
— Вольно! Сидите, братцы! — В освещённый круг вошёл Ермолов с Горским. — Как с порционом?
— Всё в аккурате, ваше благородие. Грех жаловаться! — бодро ответил за всех Попадичев, блеснув медным одинцом в ухе.
— Дай отведать, — попросил подполковник.
— Вот, ваше благородие, солдатская кашица. Да возьмите мою ложку, — предложил фельдфебель, — не красива, а хлебка.
— Холодно, ваше благородие, — пожаловался солдатикюноша. — Северный ветер замучил, страсть…
Горский молча вытащил фляжку, налил в крышечку немного водки и пустил по кругу. По телу пробежала тёплая волна, сухарная кашица сделалась слаще.
— Ах и хорошо теперь в России! — мечтательно проговорил подпоручик. — Всё сжато, обмолочено, убрано. Прошли хороводы, пришли посиделки. Я ведь, Алексей Петрович, однодворец, то же, что и крестьянин. Как о нас говорят: сам и пашет, и орёт, сам и денежки берёт. Любы мне праздники наши, а особливо — масленая. Честная, весёлая, широкая. Понедельник — встреча, вторник — заигрыши, середа — лакомка, четверг — широкий, пятница — тёщины вечерки, суббота — золовкины посиделки, воскресенье — проводы, прощание, прощёный день. Ах, масленица-объедуха — деньгам приберуха, тридцати братьев сестра, сорока бабушек внучка, трёх матерей дочка…
Горский замолчал, глядя в огонь. Ермолов, желая поднять настроение солдат новыми прибаутками, возразил своему любимцу:
— Что же ты все праздники хвалишь? Не всё коту масленица, придёт и великий пост…
— Вот-вот! — подхватил, вновь оживляясь, Горский. — Пришёл пост — редька да хрен, да книга Ефрем. Заговляюсь на хрен, на редьку да на белую капусту. Великий пост всем прижал хвост. В чистый понедельник рот полощат. Даровая суббота — на первой неделе поста. Средокрестная — перелом поста: щука хвостом лёд разбивает. В среду средокрестной кресты пекут. А там вербная: верба хлёст — бьёт до слёз. На вербной мороз — яровые хлеба хороши. Плотна трётся в первый раз на вербной. На Лазареву субботу сеют горох. В страстную среду обливают скотину снеговой водой. В великий четверг стегают скот вереском, чтоб не лягался. Кто в великий четверг рано и легко встаёт, тот встаёт одно и легко целый год…
Долго ещё говорил Горский. Как заворожённые сидели солдаты, стар и млад. Слушал и Ермолов, думая о том, сколь дорога родная земля — Орловщина, Москва, Смоленщина.
«Отчего я раньше мало задумывался, что я — русский?..» — подумал он.
Из темноты появился курчавый канонир.
— Ваше благородие! Француза поймали! — радостно сообщил он. — Я в дозоре стою, а француз, значит, крадётся.
Я его и хвать!
— Он малый слышкий, всё учует, — похвалил солдата Попадичев.
— Так давай его сюда! — приказал Ермолов.
— Да к чему он вам, француз-то? Он, ваше благородие, говорит по-тарабарски, ничего не поймёшь! — махнул рукой капонир.
Привели пленного — простоволосого, в грязном синем капоте. От него Ермолов узнал о ночном движении Мюрата.
На другой день после успешного боя отряд Милорадовича оторвался от изрядно потрёпанных головных колонн неприятеля и скоро нагнал главные силы. Русская армия перешла на левый берег Дуная и истребила за собой мост.
Оставив Дунай между русскими и французами, Кутузов опрокинул все планы противника. Теперь настал черёд тревожиться Наполеону, который тотчас увидел опасное положение Мортье за Дунаем и велел остановить наступательное движение своей армии. Он приказал Сульту и Бернадоту переправиться на судах через реку в подкрепление отрезанному корпусу. Но его распоряжение ещё не было приведено в действие, как Кутузов у Кремса разгромил и отбросил войска маршала Мортье за Дунай.
Последним успехом русского оружия был подвиг арьергарда под начальством Багратиона, который у местечка Шенграбен сдерживал главные силы Наполеона, пока вся армия отступала на соединение с идущими из России войсками.
Так завершился героический четырёхсотвёрстный марш, на протяжении которого Кутузов несколько раз искусно избегал ловушек, расставленных ему Наполеоном.
6 ноября 1805 года в Брюнне русскому главнокомандующему донесли, что первая колонна Волынской армии находится в полумарше от города. После соединения русских сил Наполеон прекратил преследование, понял, что теперь уже характер войны изменился.
Для союзников в самом деле наметился благоприятный перелом. Продолжая медленно отступать, Кутузов прибыл в Ольмюц, где находились два императора — Александр I и Франц и куда вскоре подошла гвардия под начальством цесаревича Константина Павловича. Вся армия насчитывала теперь 82 тысячи солдат и расположилась биваками на возвышенной и выгодной для оборонительного сражения позиции. Из Северной Италии шёл эрцгерцог Карл; на подкрепление русским двигался корпус Беннигсена; наконец Пруссия решила выступить против Наполеона, причём её главная армия состояла из 120 тысяч человек.
Союзные войска сближались отовсюду, и оставалось только выждать время, чтобы перевес склонился на их сторону. Выигрыш во времени был теперь важнее всего. Французская армия стояла в семидесяти вёрстах от Ольмюца, не решаясь атаковать русских. Наполеон страшился ещё более удалиться от своих резервов и частей тыла.
Проанализировав обстановку, Кутузов на военном совете выступил против общего мнения — наступать. Он объявил, что делать это ещё рано и следует отходить. Его спросили, где же он предполагает дать французам отпор. Кутузов отвечал: «Где соединюсь с Беннигсеном и пруссаками. Чем далее завлечём Наполеона, тем он будет слабее. И там, в глубине Галицпи, я погребу кости французов». Гений 1812 года уже провиделся в этом ответе. Однако Александр, Франц, генерал-квартирмейстер союзной армии Вейротер, Аракчеев, генерал-адъютант Долгоруков настояли на немедленном наступлении.
С этого момента Кутузов, называясь главнокомандующим, покорился обстоятельствам, которые оказались сильнее его, объявлял по армии даваемые ему приказания и оставался простым зрителем событий.
В марше от Кремса до Ольмюца подполковник Ермолов в схватках с французами не участвовал. В самом начале перехода Кутузов отрядил его конноартиллерийскую роту вместе с кирасирским полком навстречу идущей из России колонне, а затем приказал находиться в арьергарде Милорадовича.
Теперь Ермолову, как и всей русской армии, предстояло испытание, самое тяжёлое с начала кампании.