14 декабря 1825 года навсегда осталось в памяти очевидцев.

Ещё Сенатская площадь была обагрена кровью, ещё солдаты скоблили красный снег, присыпала свежим я свозили тела к Неве, опуская их в проруби, а уже первых арестованных доставляли во дворец. Николай I лично распоряжался, как и куда заключать каждого. Первым после допроса был отослан Кондратий Рылеев — в тот самый Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где некогда томился Ермолов.

Число арестованных росло, а с ними — и поиски новых очагов мятежа. 6 января 1826 года Следственный комитет начал специальное расследование «о существовании тайного общества в Отдельном Кавказском корпусе».

В этот же день был вызван Якубович, которому задавались следующие вопросы: «Комитет имеет прямое показание… о существовании в корпусе генерала Ермолова тайного общества, к числу членов коего принадлежите и вы… С какого времени существовало сие общество? Кем основано?

В чём именно состоит цель оного? Когда и какими средствами положено было намерение начать открытые действия?

Кто составлял думу и кто член. Через кого и какие сношения были сего общества с другими таковыми же и известен ли об этом генерал Ермолов».

Якубович отвечал, что о существовании тайного общества на Кавказе ему ничего не известно; то же самое повторили допрошенные вслед за ним Рылеев, Пущин, Оболенский и Н. М. Муравьёв. Зато возникло подозрение о планах Ермолова отделить Кавказ от России, в связи с чем был включён новый вопрос для допрашиваемых: «Комитет имеет прямое показание… о намерении общества отделить от России крап, вверенный генералу Ермолову, и сим последним начать новую династию…» И хотя после допроса Муравьёва 9 января 1826 года «Дело о существовании тайного общества в Отдельном Кавказском корпусе» было закрыто, недоверие к наместнику со стороны нового императора не только не уменьшилось, но ещё более укрепилось.

Да и как могло быть иначе!

С юных лет Николай Павлович относился к Ермолову с возрастающим подозрением, считал его способным на самые крайние поступки. Недаром накануне своего воцарения, 12 декабря, в письме Дибичу он вспоминает именно о Ермолове с жутким чувством: «Послезавтра поутру я или — государь, или — без дыхания… Я Вам послезавтра, если жив буду, пришлю сам ещё не знаю кого с уведомлением, как всё сошло; Вы также не оставьте меня уведомлять обо всём, что у Вас или вокруг Вас происходить будет, особливо у Ермолова… Я, виноват, ему менее всех верю…»

Ермолов, располагавший преданнейшей ему кавказской армией, Ермолов, которого декабристы прочили в члены проектируемого Временного правительства, Ермолов, полтора десятка близких которому лиц оказались замешанными в подготовке переворота, сильно беспокоил царя. По Петербургу и по Москве ползли, обрастая пугающими подробностями, слухи, будто наместник уже перешёл со своим корпусом Кавказ и идёт на присоединение к «бунтовщикам).

Ермолов несколько дней медлил, выжидал, и когда наконец совершил присягу, то императрица, по словам Д. Давыдова, даже «перекрестилась от удовольствия». Весь Петербург любопытствовал о подробностях, так что выведенный из терпения частыми — вопросами фельдъегерь имел неосторожность сказать:

— Алексей Петрович так боготворим в Грузии, что, если бы он велел присягнуть персидскому шаху, все тотчас бы это сделали…

«В награду за это изречение, — вспоминает Давыдов, — он совершил путешествие в Якутск».

Однако даже после того как Отдельный Кавказский корпус принёс присягу новому императору, Николай I не ослабил надзора за опасным генералом. В январе 1826 года он направил к персидскому двору с чрезвычайной миссией А. С. Меншикова — официально для переговоров о русско-персидских границах, а неофициально с тайной ревизией всей деятельности Ермолова на Востоке. В феврале того же года в Мегрелию и Имеретию отправился полковник Ф. Ф. Бартоломей с секретной инструкцией, чтобы выяснить, существуют ли на Кавказе тайные организации, и «наблюдать о духе войск и их начальников».

Между тем среди декабристов мы встречаем и такие свидетельства, где звучат упрёки в адрес Ермолова, который не помог восставшим. Наиболее интересна записка Н. Р. Цебрикова. «Ермолов, — пишет он, — мог предупредить арестование стольких лиц и потом смерть пяти мучеников, мог бы дать России конституцию, взяв с Кавказа дивизию пехоты, дне батареи артиллерии и две тысячи казаков, пойдя прямо на Петербург. Тотчас же бы он с Дону имел прекрасный корпус лёгкой кавалерии донцов с их артиллериею, столько, сколько бы он захотел… Они до одного все восстали бы; а об второй армии и Чугуевских казаках и говорить нечего.

Они все были готовы! Девизом восстания была свобода России, освобождение крестьян от рабства дворян, десятилетняя служба и, главное, чтоб казна шла на нужды народа, а не на пустую политику самодержца-деспота!

Помещики-дворяне не смели бы пикнуть и сами все до одного присоединились бы к грозной армии, ведённой таким искусным и любимым полководцем. Это было бы торжественное шествие здравого ума, истинного добра и будущего благополучия России! При русском сметливом уме солдаты и крестьяне тотчас бы сметили, что это война чисто была за них; а равенство перед законом и сильного и слабого, начальника и подчинённого, чиновника и крестьянина тотчас связало бы дело, за татарско-немецким деспотизмом оставленное неподнятым…

Ермолов ничем не может оправдаться: пи готовностью Персии ворваться в наши пределы, потому что он хорошо знал эту Персию, в которой был полномочным посланником и в ведённом своём журнале так верно её описавши. Ничто, ничто его не может оправдать…»

Свидетельство декабриста Цебрикова крайне любопытно потому, что перед нами даже не упрёк, не недоумение, но прямое обвинение — в отступничестве, ренегатстве. Словно бы Цебриков знает о Ермолове то, чего мы не знаем. И очевидно, «никогда не узнаем», как считает академик М. В. Нечкина, которая одновременно утверждается в мысли, что Ермолова можно считать своеобразно причастным к «движению декабристов».

Велик соблазн для беллетриста «додумать» причины, в силу которых Ермолов несколько дней медлил с присягой Николаю I; соблазнительно домыслить и то, почему наместник на Кавказе не двинул Отдельный корпус на Петербург и мог ли бы он вообще решиться на такой шаг. Однако, зная характер Ермолова и развитое в нём государственное начало, всё же логично предположить, что должно было удержать его от намерения развязать в России гражданскую войну.

В его памяти слишком живы были слова великого Суворова, сказанные в ответ на предложение Каховского вооружённой рукой выступить против императора Павла:

— Что ты, что ты! Прольётся кровь!..