Хотя в кабине было освежающе прохладно, как в каком-нибудь офисе в разгар лета, я всей шкурой ощущал страшный жар, царивший за пределами корабля. Этого жара с лихвой хватило бы, чтобы мгновенно превратить свинец в булькающую жидкость.

— Смотри-ка, вон опять рыба плывет, — заметил я, уставившись на маленький иллюминатор, словно оклеенный снаружи черной бумагой — такая за ним была темнота.

— Какая на этот раз? — заинтересованно отозвался Эрик. — Жареная или копченая?

— Трудно сказать, она проплыла слишком быстро. Может, камбала, может, лосось, но, скорее всего, ставрида. Да, думаю, ставрида… Запеченная под томатным соусом. Представляешь?

— Послушай, тебе обязательно нужно то и дело упражнять свою фантазию?

— Обязательно. Единственный способ не свихнуться, бултыхаясь день за днем в этом… этом… Пюре? Смоге? Кипящем сиропе?

— Испепеляющем черном штиле.

— Точно! Эрик, я и не знал, что ты поэт! Как тебе удалось завернуть такую меткую фразу?

— Услышал ее давным-давно, когда пришло сообщение от зонда «Маринер-II». Я был тогда мальчишкой и глотал известия из космоса так же жадно, как фруктовое мороженое. Кое-что могу процитировать хоть сейчас: «Бесконечный испепеляющий черный штиль, раскаленный, как печь для обжига, — его никогда не нарушит дуновение даже легкого ветерка»…

Я вздрогнул.

— Интересно, какая сейчас снаружи температура?

— Лучше тебе не знать, мистер Почемучка. С твоим богатым воображением…

— Ничего, я постараюсь держать себя в руках, док.

— Шестьсот двадцать градусов.

— Шестьсот два… Док, беру свое обещание назад!

Я всегда обожал горячих красоток, но Венера, любимица стародавних писателей-фантастов, была для меня чересчур горяча! Наш корабль висел над ней на высоте двадцати миль, завязнув в раскаленном воздухе, как муха в кленовом сиропе. Бак с водородным топливом, теперь почти пустой, должен удерживать нас в подвешенном состоянии до тех пор, пока давление внутри него будет уравновешивать внешнее. Эрику полагалось регулировать давление в баке, управляя температурой газообразного водорода; к тому же через каждые десять минут мы брали пробы воздуха и регистрировали его температуру. Данные время от времени менялись, но пока не принесли ничего сенсационного.

Похоже, наш рейс подтвердит с десяток официальных версий о Венере как самой горячей планете в Солнечной системе, но славы нам не принесет.

— Температура только что поднялась до шестисот тридцати, — злорадно возвестил Эрик. — Ты уже пришел в себя?

— Кажется, да.

— Отлично, тогда пристегнись — и отчалим. Позволь поздравить тебя с успешным завершением работы.

— Взаимно. Это были незабываемые дни, наполненные приключениями и героическими свершениями. Будет о чем рассказать лет через пятьдесят внукам! — Я вздохнул, потянулся и начал распутывать паутину ремней над своим креслом.

— Не знаю, как там насчет героических свершений, Крис, но свою программу мы добросовестно выполнили. Может, в другом рейсе по части острых ощущений повезет больше. Что до внуков, если ты когда-нибудь их заведешь, с твоим воображением у тебя не будет недостатка в байках о космических приключениях… Пристегнулся?

— Ага.

Я чувствовал себя виноватым. Мы с Эриком могли болтать о чем угодно, но двух тем: женщины и дети — по молчаливому обоюдному согласию избегали. Тяжело обсуждать то, чего ты навеки лишен. Но сейчас мои мозги чересчур были заняты дьявольской жарой, царящей снаружи, и я невольно брякнул лишнее.

Впрочем, чувствовалось, что Эрику самому не хочется отсюда уходить. Пусть у него никогда не будет внуков, которых он мог бы развлекать байками о космических приключениях, но мы потратили четыре месяца, добираясь до Венеры, потом неделю вращались вокруг нее, а последние два дня запекались в верхних слоях ее атмосферы — и что имеем в итоге? Набор стандартных данных из учебника астрофизики!

— Ладно, старина, поехали, — проворчал я. — Мы и вправду сделали, что могли!

Но он почему-то медлил.

— Эрик, ну? В чем дело?

— Лучше тебе этого не знать.

Он не шутил. Голос его звучал не по-человечески размеренно и монотонно — значит, Эрик не прилагал никакого усилия, чтобы придать интонацию звукам из своего голосового аппарата. Я никогда еще не слышал, чтобы мой напарник так говорил!

— Выкладывай, в чем дело! — потребовал я. — Даже самое худшее.

— Ладно. Я совсем не чувствую турбореактивных двигателей. Мне как будто сделали анестезию позвоночного столба.

Словно большой снежный ком ухнул мне в желудок!

— Проверь, не сможешь ли ты послать двигательные импульсы как-нибудь по-другому, — я старался говорить предельно спокойно, и оттого мой голос прозвучал так же механически-безжизненно, как голос Эрика. — Испытай двигатели наугад!

— Но я же их не…

— Знаю, что ты их не чувствуешь, но ты же помнишь, как ими управлять! Вот и попробуй это сделать!

— Хорошо.

Несколько секунд он молчал, потом заговорил снова:

— Ничего не выходит, Крис. Я пробовал два раза, но ни хрена не получилось!

«Ни хрена» — это было уже лучше. Хотя Эрик все еще говорил пугающе ровно, в его формулировки уже просочились эмоции. Слава Богу, он начал приходить в себя!

Зато мне становилось все паршивее. Съежившись в кресле, я пытался собраться с мыслями, но все мои мысли разбежались, как испуганные овцы. А пастух из меня никудышный.

— Что ж, рад был познакомиться с тобой, Эрик, — в конце концов со вздохом произнес я. — У нас был прекрасный экипаж, ты оказался прекрасным товарищем…

— Оставь свои нежности на потом! Лучше проверь меня… Давай-давай, пошевеливайся!

Я никак не прокомментировал это бесцеремонное требование, потому что голос моего приятеля наконец-то стал прежним. Покорно оставив кресло, я направился по мягко покачивавшемуся полу к дверке в передней стене кабины.

За этой квадратной дверкой четырех футов в поперечнике находился Эрик. Его центральная нервная система, с головным мозгом наверху и спинным, свернутым для компактности в спираль, была помещена в прозрачный контейнер из особого пластика. Сотни проволочек вели изо всех отсеков корабля к его нервам, разбегавшимся от центральной нервной спирали и жировой защитной мембраны.

В космосе нет места калекам. Примите это к сведению и не вздумайте назвать так Эрика — мы оба этого не любим. Нет, мой приятель вовсе не никчемный инвалид, а идеальный космонавт — куда более идеальный, чем, скажем, ваш покорный слуга. Его система жизнеобеспечения весит вдвое меньше моей, к тому же занимает в двенадцать раз меньше места. Зато остальные его «протезы» составляют большую часть корабля. Например, турбодвигатели подсоединяются к той паре нервных стволов, что когда-то управляли движением его ног, и десятки тонких нервов в этих стволах ощущают и регулируют топливное питание, температуру двигателей, дифференциальное ускорение, ширину всасывающего отверстия, ритм вспышек… То есть, ощущали и регулировали раньше, пока что-то там не разладилось.

И все же я не смог найти повреждение в нервных связях, хотя и проверил их четырьмя разными способами.

— Проверь остальные, — попросил Эрик.

Деваться было некуда, и я провернул эту дьявольскую работенку, угробив на нее два с лишним часа. Абсолютно все нервные связи оказались целыми. Насос усердно работал, жидкость, заменяющая моему приятелю кровь, была достаточно обогащена, значит, турбонервы никак не могли «заснуть» от недостатка питания или кислорода. Цепляясь за последнюю надежду, мы с Эриком проанализировали его «кровь», и заключение нашей экспертизы было самым ужасным. С Эриком все было в полном порядке… Во всяком случае, с той его частью, которая находилась внутри кабины.

— Прими мои поздравления, старина! — слегка дрожащим голосом проговорил я. — Ты здоровей меня.

— Согласен, коллега. А что это у вас с голосом? Чем-то обеспокоены, мистер Почемучка?

— Слегка. Боюсь, мне придется выйти наружу.

— Тогда ты должен прыгать от радости, Крис. Вот оно — героическое свершение, о котором столько мечталось!

— Всегда подозревал, что в глубине души ты меня ненавидишь! Успокойся! Я ищу скафандр.

Скафандр отыскался в шкафчике с аварийными инструментами, а мог бы лежать в еще более дальнем закутке, потому что его вовсе не предполагалось использовать. Наши «ангелы-хранители» из НАСА не разрешали посадку, пока не будут досконально исследованы дальние подступы к планете. Еще хорошо, что кто-то настоял, чтобы подобная амуниция все-таки входила в нашу экипировку.

Я однажды видел, как эту громоздкую штуковину испытывали в боксе с высоким давлением и температурой — и знал, что сочленения металлопластового скафандра теряют подвижность через пять часов, обретая ее вновь после остывания материала. Предполагалось, что больше пяти часов человек все равно не выдержит в той плавильной печи, которая называлась венерианской атмосферой.

— Эрик, как ты? — с идиотской надеждой окликнул я. — По-прежнему не чувствуешь двигателей?

— Абсолютно. Говорю тебе, это похоже на местную анестезию.

— Что ж, в этом есть и плюсы — по крайней мере, не испытываешь боли, верно? Сейчас мы на высоте двадцати миль… Надеюсь, мне не придется исполнять на корпусе акробатические трюки в этих средневековых доспехах?

— Конечно, нет! Даже не думай об этом! Ничего не поделаешь — придется спуститься.

— Я боялся, что ты это скажешь.

Предполагалось, что когда настанет время отлета, Эрик подогреет водород в нашем топливном баке, увеличив таким образом давление, а потом откроет клапан, выпустит излишек газа — и корабль, зависший на расстоянии двадцати километров над поверхностью планеты, начнет подниматься. Конечно, моему напарнику пришлось бы очень внимательно следить за давлением в баке, чтобы туда не ворвался венерианский воздух — иначе корабль рухнет на Венеру. Такого трагического финала нельзя было допустить. Пусть мы не сделали в этом рейсе никаких сенсационных открытий, потеря Эрика Донована и Кристиана Ламберта стала бы невосполнимой для всего мыслящего человечества.

Эрик снова подал голос на полпути к поверхности Венеры:

— Знаешь, Крис, тут есть одна загвоздка…

— Всего одна? Ты меня радуешь.

— Понимаешь, наш корабль рассчитан на давление на высоте двадцати миль. Но там, внизу, оно будет в шесть раз выше…

— Да, теперь мы точно привезем на Землю сенсационный материал. Чур, Нобелевку — пополам!

— Договорились.

Дальше мы опускались в молчании; температура снаружи быстро росла, еще быстрее поднималось давление. Время от времени я проводил замеры — главным образом для того, чтобы отвлечься от мыслей о том, когда же наконец треснут иллюминаторы.

Эрик опять заговорил:

— Бак в порядке, и корабль, по-моему, тоже. Интересно, выдержит ли кабина?

— Меня самого это интересует.

— Осталась всего половина пути.

В пятистах милях над нашими головами, недостижимый, словно Луна, висел атомный ионный двигатель, призванный доставить нас домой. Но на одной химической ракете нам до него не добраться. Ракета предназначалась для использования после того, как воздух станет слишком разреженным для турбин.

— Осталось четыре мили, — возвестил Эрик. — Я снова открою клапан…

И почти сразу:

— Вижу землю!

Я пока ничего не видел, и мой напарник предупредил:

— Не надрывайся. Я-то пользуюсь инфракрасным, и то не могу разглядеть деталей. Лучше считай своих рыб…

— Не будь эгоистом, скажи, что там! — потребовал я. — Нет ли внизу испаряющих миазмы болот с жуткими кровожадными чудовищами и растениями-людоедами?

— Должен тебя огорчить, но это похоже на грязную лужу. Пристегнись!

Я так и сделал и вскоре почувствовал толчок. Корабль содрогнулся, ударился о землю… Еще раз, и еще! Мои зубы стучали, ремни впивались в тело, и мне уже не хотелось ни сенсаций, ни приключений, ни славы первого человека, ступившего на поверхность Венеры… Я жаждал лишь одного — выбраться из этой дьявольской свистопляски живым и по возможности невредимым!

— Черт, — пробормотал Эрик.

Сверху донеслось леденящее душу шипение… А затем наступили блаженные тишина и покой. Я осторожно открыл зажмуренные глаза и с удивлением убедился, что на иллюминаторе нет ни единой трещины.

За ним кипела какая-то непонятная муть, словно мы сели на дно озера, подняв тучи ила.

— Поздравляю с первой в истории космонавтики посадкой на поверхность Венеры! — произнес я и, отстегнув ремни, выбрался из кресла.

— Спасибо, — озабоченно отозвался Эрик. — Теперь стоит подумать, как вернуться.

— Ладно, ты пока думай, а я пойду — делать первые исторические шаги по Планете Любви!

— Удачи, дружище, — рассеянно напутствовал он.

Эрик явно уже успел погрузиться в размышления над проблемой возвращения. Этот парень иногда просто бесит меня своим рационализмом! Первая посадка на Венеру — а ему хоть бы хны!

В обиженном молчании я влез в скафандр, и, когда уже подковылял к шлюзу, мой напарник негромко проговорил:

— Смотри, не оставайся снаружи слишком долго!

Я помахал рукой в сторону его кабинки и неуклюже ввалился в шлюз.

И как эти бедняги, средневековые рыцари, умудрялись передвигаться в шестидесятикилограммовых доспехах? Впрочем, на старушке Земле, где несколько веков царила мода на всякие там латы и доспехи, никогда не бывало слишком жарко. А здесь наружная температура приближалась к семистам тридцати, и я уже заранее обливался потом.

Дверь открылась; охлаждающий узел моего скафандра издал жалобный писк. Включив головной фонарь, пробуравивший светлый тоннель в мутном мраке, я шагнул на правое крыло.

Пока мой скафандр потрескивал и ужимался под действием высокого давления, я стоял на крыле, привыкая к мысли, что вокруг — Венера. Почему-то эта мысль никак не укладывалась в голове: наверное, потому, что вокруг почти ничего не было видно. Луч нашлемного фонаря проникал не дальше, чем на тридцать футов. Воздух не может быть таким непрозрачным, независимо от плотности; он, наверное, полон пыли или крошечных капелек какой-то жидкости.

Наконец я прикрепил к крылу линь и соскользнул на землю. Вот они, первые шаги по поверхности другой планеты — по сухой красноватой грязи, пористой, словно губка. Лава, изъеденная кислотами? При таком давлении и температуре коррозии подвержено все что угодно. Будь на мне более легкий костюмчик, я, наверное, еще долго бродил бы возле корабля, пытаясь увидеть как можно больше, но помимо дикой жары на меня давили шестьдесят килограммов скафандра… Поэтому я взял в нескольких местах пробы почвы и вскарабкался по линю обратно на крыло.

Оно было ужасно скользким — несмотря на магнитные подошвы. Если бы рыцарям, облаченным в доспехи, нужно было сражаться помимо сарацин еще и с собственными магнитными подошвами — черта с два они отвоевали бы гроб господень! Я исчерпал весь свой богатый запас ругательств, пока произвел поверхностный осмотр корабля.

Ни крыло, ни фюзеляж не носили признаков повреждения. Значит, вовсе не шальной метеорит перебил контакты Эрика с его чувствительными окончаниями. К тому времени, как проверка панелей была закончена, я проникся страстным сочувствием к цыплятам гриль и почти убедился в правильности своего диагноза. На каждом крыле находилось по четыре проверочные панели: одна — на фюзеляже, две — в хвостовой части стабилизатора, а четвертая — на самой турбине. Все они держались на утопленных в корпус болтах и выходили на узлы электрической системы корабля. Размыкая, а затем вновь соединяя контакты в панелях и интересуясь реакциями Эрика, я установил, что его чувствительность прекращалась где-то между второй и третьей контрольными панелями. Примерно так же дело обстояло с левым крылом.

Убедившись в своей правоте, я еще минут десять торчал снаружи, обливаясь потом и размышляя, как рассказать обо всем напарнику.

— Поговорить по душам? — удивленно переспросил Эрик. — А ты уверен, что сейчас подходящее для этого время? Может, лучше поболтаем по дороге домой?

— Нет, этот разговор не терпит отлагательства. Скажи, ты не заметил чего-нибудь в свой телеглаз? Чего-нибудь такого, что ускользнуло от меня?

— Нет. Иначе я дал бы тебе знать.

— Отлично. А теперь слушай. Поломка в твоих цепях не внутренняя, ведь ты чувствуешь все до второй контрольной панели. Она и не наружная, потому что нет никаких свидетельств повреждения. Значит, неисправность может быть только в одном месте…

— Так-так.

Эрик, видно, заподозрил неладное — его голос опять зазвучал раздражающе монотонно. Но отступать было некуда. Я облизнул губы и продолжал:

— Подумай сам — почему у тебя парализовало обе турбины? Как они могли сломаться одновременно? А теперь вспомни, что на корабле есть только одно место, где их цепи соединяются.

— Да. Они соединяются через мой мозг. Значит, ты думаешь, что неисправная деталь — это я?

Черт! Я даже не предполагал, что разговор получится настолько трудным.

— Ты вовсе не механическая деталь, Эрик. Если с тобой что-то неладно, значит, дело или в медицине, или в психологии. Но по медицинской части мы все проверили, значит…

— Значит, крыша поехала… — медленно проговорил Эрик. — Приятно хотя бы то, что тебя считают человеком.

— Полагаю, здесь типичная «курковая» анестезия. Ну же, ведь ты сам когда-то слушал курс прикладной психологии и должен помнить все не хуже меня! Солдат, которому слишком часто приходилось убивать, внезапно может обнаружить, что он больше не чувствует правого указательного пальца или даже всей ладони. Разве это не твой случай?

— Так-так.

— Конечно, я не считаю тебя машиной, Эрик, но сейчас важнее то, что ты сам не считаешь себя ею…

— Так-так.

— Перестань «так-такать» и выслушай до конца! Признайся, ведь ты никогда по-настоящему не верил, что каждая часть нашего корабля — часть тебя самого? Это и справедливо, и разумно. Каждый раз, когда корабль модернизируют, ты получаешь новый набор частей — и хорошо, что не думаешь об изменении модели, как о серии ампутаций…

Я несколько раз отрепетировал эту речь про себя, но теперь мне казалось, что она звучит на редкость фальшиво. По-видимому, я старался вложить в свои слова как можно больше убеждения и чувства. Хуже всего было то, что Эрик слушал, почти не перебивая. Было бы легче, если бы он спорил, возражал или возмущался!

—  И… И… Гм… О чем это я? Ну да! Короче — причина неполадки в том, что ты подсознательно перестал верить, будто можешь ощущать турбины частью своего организма. Вот потому тебе и кажется, что ты их больше не чувствуешь.

Заготовленная речь кончилась. Я замолчал и принялся ждать взрыва.

— Неплохая теория, — проговорил Эрик.

Я с трудом поверил своим ушам.

— Значит, ты со мной согласен?

— Этого я не говорил. Всего лишь выслушал твою версию — а теперь ты послушай мою. Мне кажется, ты выдумал всю эту белиберду, чтобы снять с себя ответственность и переложить проблему на мои плечи… Насчет плеч, напарник, я выразился фигурально.

— Какая ерунда…

— Заткнись. Когда мне понадобится психоаналитик или психиатр, ты узнаешь об этом первым, обещаю. А сейчас напряги свое бурное воображение и представь, что проблема вызвана все же механическим повреждением. Надеюсь, это не труднее, чем увидеть проплывающую за иллюминатором жареную рыбу?

— Но я же все прове…

— Я сказал — заткнись! Ты не господь бог, мистер Почемучка, и не мог проверить абсолютно все. Наверняка ты что-то упустил, а я не могу обойти самого себя кругом, чтобы самолично провести проверку. Лучше сделать еще одну попытку, не то мы застрянем здесь навечно, понял?

— Да, сэр.

— Поспи несколько часов и принимайся за дело.

— Слушаюсь, сэр!

Я повалился на койку, закрыл глаза и постарался перестать злиться.

За пять лет, что мы летали с Эриком Донованом, то была наша первая серьезная размолвка. Думаете, я с легкостью смог назвать своего напарника сумасшедшим? Ничуть! Но я не сомневался в собственной правоте.

Блоки химического контроля предохраняли Эрика от безумия вроде шизофрении, и создатели первого в мире очеловеченного корабля предполагали, что поэтому их детище всегда будет нормальным. Но какой контроль предохранит человеческий мозг от рождающихся в нем образов?

Пять лет назад после аварии от пилота Эрика Донована не осталось ничего, кроме неповрежденной центральной нервной системы и гипофиза.

«Мы отрегулируем состав его крови, — говорили создатели корабля, — и он всегда будет спокоен, хладнокровен и сдержан. Никакой паники, никаких колебаний или сомнений!»

В первый же год наших совместных полетов я понял, насколько эти придурки ошиблись. Эрику не нужны были адреналиновые железы, чтобы бояться смерти: его эмоциональные реакции установились задолго до того дня, как он попытался посадить свой корабль, не имея радара. И он вовсе не нуждался в дополнительных «протезах», чтобы сохранить чувство юмора и быть отличным напарником в длинных рейсах. Пять лет мы жили душа в душу, а вот теперь в его душе что-то разладилось, но он упорно не хочет в это верить.

Мой приятель будет ждать, когда я починю несуществующую неисправность, и… И он ухватится за любой предлог, чтобы поверить, будто я действительно это сделал.

Похоже, Эрик уснул. В его крови не накапливались токсины усталости, но в кору головного мозга был вживлен специальный датчик, иначе он свихнулся бы от постоянного бодрствования. Когда мой напарник дрых, его не разбудил бы даже атомный взрыв, и все-таки я старался по возможности не шуметь, пока разыскивал в подсобке герметичные ведра и наполнял их водой. Я поставил ведра в холодильник, снова повалился на койку, заснул и проснулся только через пять часов.

Утро было чернее легких курильщика. Что Венере по-настоящему нужно, философствовал я, выволакивая из холодильника ведра, так это потерять девяносто девять процентов воздуха. Это снизит парниковый эффект и сделает температуру пригодной для жизни. Если бы удалось понизить тяготение Венеры почти до нуля, все произошло бы само собой… Что ж, Планете Любви придется ждать, когда мы откроем антигравитацию!

— С добрым утром, — прервал мои размышления Эрик. Что это ты затеял? Решил сделать зарядку с ведрами вместо гантелей?

— Есть кое-какая идея, — многозначительно обронил я. — Объясню все потом, если она сработает.

Под заинтересованное молчание напарника я натянул скафандр, вновь ощутив себя сподвижником короля Артура, и, кряхтя, поднял тяжеленные ведра.

— И все-таки, зачем тебе ведра? — не выдержал Эрик.

— Чтобы охладиться, когда станет слишком жарко. Выпускай меня.

— Стоило бы подержать тебя здесь, пока не расколешься.

Но все же шлюзовая, а потом и наружная дверь отворились, и я вышел на крыло. На этот раз я не тратил время на то, чтобы пялиться по сторонам. Открыв панель номер два по правой стороне, я отвинтил крышку термостойкого ведра и выплеснул кипящую мешанину льда и испаряющейся воды в путаницу проводков и соединений.

— Что ты там делаешь, черт возьми? — взвинченно поинтересовался Эрик, и я чуть не выронил ведро — так резко прозвучал его голос внутри моего шлема.

— Ты что-то почувствовал? — ответил я вопросом на вопрос.

— Нет, но, видишь ли, мне слегка любопытно…

— Этой ночью мне пришла в голову одна неплохая мысль. Каждая часть корабля прошла испытание на давление и на жару в особом боксе, но весь корабль, как целое, таких испытаний не прошел. Он слишком велик для этого, верно?

Я открыл панель номер три на левом крыле и выплеснул туда остатки воды и льда.

— Так вот, я считаю, что твои цепи перекрыты жаром или давлением, или тем и другим вместе. Давления мне не устранить, зато я могу остудить льдом реле — чем сейчас и занимаюсь. Дай знать, к которой турбине раньше вернется чувствительность, тогда мы узнаем, какая контрольная панель нам нужна.

— Крис! Тебе не кажется, что столь острый эксперимент ты должен был согласовать со мной? Знаешь, что холодная вода может сделать с раскаленным металлом?

— Он может лопнуть. Тогда ты утратишь управление турбинами, которого и без того нет.

— Хм. Очко в твою пользу. Но я до сих пор ничего не чувствую.

Через полчаса я вернулся к шлюзу, обессиленно волоча пустые ведра и размышляя, нагреются ли они настолько, чтобы расплавиться… И что нам делать теперь, когда мой план не сработал.

И вдруг Эрик взволнованно окликнул:

— Я чувствую правую турбину!

— Чувствуешь?! Ты можешь ей управлять?!

— Нет, не настолько. Температуры пока не ощущаю, но… О, вот она пошла. Получилось, Крис! Действительно получилось! Я же тебе говорил, что все дело в механике, а не в…

Внезапно он замолчал.

— Эрик, в чем дело?

— Ощущение исчезло.

— Как?!

Прошло — и все. Опять не чувствую ни температуры, ни контроля подачи топлива. Наверное, холод слишком быстро пропадает!

Уф! Ладно, без паники. Сейчас я повторю процедуру, а потом поднимемся как можно выше, я опять отправлюсь на крыло с ведрами льда и…

— Ты это серьезно?!

А у тебя есть другие предложения?

Как ни странно, подъем шел гладко до высоты шестнадцати миль. Потом Эрик заявил:

— Все, выше нам не забраться. Ты все еще хочешь заняться этой сумасшедшей эквилибристикой?..

Вместо ответа я влез в скафандр, вынул ведра из холодильника и молча шагнул в открывшийся шлюз.

Как ни странно, я не чувствовал ни панического страха, ни железной решимости, ни готовности к самопожертвованию. Я делал то, чего никто никогда раньше не делал, двигаясь механически, словно зомби.

Мои магнитные подошвы работали на полную мощность, и мне казалось, будто я при каждом шаге выдираюсь из толстого слоя смолы.

Я добрался до панели номер два, открыл ее, вывалил лед и отбросил ведро. Потом века три или четыре я перебирался на другое крыло. Надеюсь, вам никогда не придется выполнять этот трюк на высоте шестнадцати миль, к тому же с ведром испаряющегося ледяного крошева в руке. Уж не знаю, каким образом, но я все же достиг цели, опрокинул содержимое ведра в левую панель номер два и потащился назад. Теперь мои руки были пусты, но идти почему-то не стало легче. Я медленно тащился сквозь преддверие ада — прилипающий к смоле зомби — и мыслей у меня в голове было не больше, чем льда в опорожненных ведрах. Вероятно, они уже расплавились, так и не успев коснуться поверхности Венеры… А теперь я вот-вот разделю их участь…

Когда передо мной вдруг появилась дверь шлюза, у меня даже не хватило сил удивиться.

— Что ты возишься?! — ворвался в мое сознание нетерпеливый голос напарника. Кажется, он говорил со мной уже довольно долго; кажется, я даже что-то ему отвечал… — Сядь и пристегнись. Живее!

— Н-не могу снять скафандр.

Руки у меня дрожали, как проклятые — наступала реакция. Я упал в кресло, до которого добрался чуть ли не на четвереньках.

— Оставь в покое свои доспехи и пристегнись! У нас есть шанс попасть домой, только если мы стартуем немедленно.

Стоило мне затянуть ремни, как турбины взревели, корабль затрясся, а потом рванулся вперед, и мы выскользнули из-под топливного бака.

Турбины набирали рабочую скорость, и давление усиливалось — Эрик выжимал из двигателей все, что мог. Это было бы мучительно, даже не будь на мне скафандра, — теперь же превратилось в лютую пытку. Ну, разве это не обидно — уцелеть во время невероятной прогулки с ведрами, а потом загнуться от банальных перегрузок?

Мы мчались почти вертикально вверх, и я никак не мог набрать в грудь достаточно воздуху и сказать Эрику, что погибаю.

Корабль вдруг дернулся, как гальванизированная лягушка.

— Турбина отключилась, — сообщил Эрик. — Пойду на другой.

Корабль вильнул — выбывшая из строя турбина отделилась. Теперь он летел, судорожно вздрагивая, но продолжал разгоняться.

Все, кажется, мне конец!

И тут заглохла вторая турбина. Эрик избавился и от нее, наконец-то ускорение прекратилось…

Но я еще долго не мог говорить.

— Мы все еще не выбрались, — возвестил бодрый голос моего напарника. — Можешь снять скафандр: когда я включу ракету, это будет пострашней той легкой разминки, которая заставила тебя поскулить.

— Вовсе не скулил!

Еще как, можешь мне поверить.

Я молчал до тех пор, пока не выбрался из скафандра.

— А как ты себя чувствуешь? — осведомился я, снова падая в кресло. Больше нигде нет необъяснимого онемения?

— Нет. А что?

Ничего. Просто проявляю дружескую заботу.

Пристегнись и перестань злиться. Понимаю, тебе обидно, что я оказался прав: неполадки и впрямь были чисто механическими!

— Черта с два!

— Что-что?

— Черта с два они были механическими! Я тебя в этом убедил, а потом еще раз убедил, что устранил неисправность. Мне хотелось, чтобы ты поверил — турбины опять могут работать. Я сотворил чудо, Эрик. Но это чудо из области психологии, а не механики. И надеюсь, что мне не придется выдумывать для тебя новые плацебо на обратном пути!

Я выпалил все на едином дыхании и немедленно пожалел о своих словах. Кто меня тянул за язык? Если мне приспичило поругаться с напарником, можно было хотя бы подождать, пока он вытащит нас из этой переделки! А вдруг он опять утратит контроль над турбинами?

Эрик молчал. Я уже приготовился к самому худшему, когда наконец услышал его голос:

— Ты считал, что никакой неисправности нет — и все-таки вышел на крыло на высоте шестнадцати миль?

— Ага. Что мне еще оставалось делать?

В механизмах Эрика что-то хрюкнуло.

— И после этого ты считаешь ненормальным меня? Почемучка, ты знаешь, кто из нас двоих по-настоящему сумасшедший?

— Ладно, готов поставить пять тысяч, что я прав. — Мой гнев совсем прошел, осталась только огромная усталость.

— Идет. Пусть механики после приземления поищут механическую неисправность. Ставлю пять тысяч, что они ее найдут. А теперь внимание — включаю ракету. Два, один…

Ракета включилась, вдавив меня в кресло. Последнее, о чем я успел подумать, теряя сознание, что наверняка не доживу до того дня, когда смогу получить свой выигрыш!

Люк Джейсон обвел на дисплее рамкой часть схемы левого крыла корабля.

— Это вот здесь, видите? Наружное давление сжало канал провода так, что он больше не мог сгибаться. А когда металл расширился от тепла, контакты сместились и разошлись. Ваша мысль с охлаждением реле была весьма удачной… Хотя до сих пор не понимаю, как это вы ухитрились остаться в живых после трюка с ведрами на высоте шестнадцати миль!..

— Полагаю, конструкция обоих крыльев одинакова? — перебил я эксперта-механика.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Само собой. И в правом крыле мы обнаружили аналогичные повреждения. Материал, из которого сделаны эти проводники, несомненно, не годится для венерианских кораблей.

Я оставил в груде Эриковой почты чек на пять тысяч и в тот же день улетел в Бразилию. Ума не приложу, как он отыскал меня там, где даже журналисты не могли найти первого человека, ступившего на поверхность Венеры, но этим утром мне пришло сообщение:

ПОЧЕМУЧКА, ВЕРНИСЬ! Я ВСЕ ПРОСТИЛ. ЭРИК ДОНОВАН

Пожалуй, я так и сделаю.