Небо скрежещет. Этот звук заполняет собой все. Клокочущий, металлический, он делает пространство тесным, воздух плотным.

И когда открываешь дверцу машины и глядишь вверх, видишь битву в воздухе, то кажется: она потому происходит там, что стало мало места на земле.

Гудящие клубки — наши истребители, они сражаются с «мессерами»… А под ними почти одновременно, почти параллельно навстречу друг другу плывут тяжелые эшелоны наших и немецких бомбардировщиков. Бомбы немцев рвутся на нашей земле, наши бомбы рвутся на земле немцев. Черные стены разрывов медленно сближаются. И между этими стенами идет бой — в траншеях, в блиндажах на линии немецкой обороны.

Кругом обломанный лес. Вместо ветвей из стволов торчит только щепа. Горячие черные воронки. Сгоревшие машины. Расколотые танки. Изуродованная земля. Трупы с вздутыми животами.

Лопающийся хруст рвущихся снарядов раздается то сзади, то впереди, то сбоку. Бой на опушке леса. По дороге, прорубленной в лесу, идут тяжелые машины с боеприпасами. У одной ветровое стекло пробито частыми круглыми дырами — следы нападения «мессершмитта». В прицепе за «студебеккером» катится колесница походной кухни с трубой, как на паровозе Стефенсона. Повар, открыв крышку котла, размешивает варево.

Снаряд падает на дорогу. На земле бьются умирающие лошади, горит повозка с сеном. Шоферы тормозят, спрыгивают, оттаскивают мертвых лошадей, затаптывают горящее сено, рубят дерево, мешающее объехать воронку, и снова катят вперед.

Навстречу идет раненый боец. Гимнастерка, залитая кровью, разрезана, сквозь разрез видно, как подергиваются мышцы на животе. Но лицо у раненого несказанно торжественное. Он останавливается и говорит:

— На ихней земле был! Слышите? А? — И тут же с удивлением и восторгом рассказывает: — Мы цепью ползли, он нас огнем прижал, деваться некуда, прямо землей засыпал. Лежу, один глаз прижмурил, а другой на всякий случай открытым держу. И вдруг в душу словно огнем поддало. Столб такой особенный увидел, полосатый… Ах ты, думаю, мать честная, это ж пограничная вешка! Вскочил, кричу «ура», а ноги подо мной уж сами ходят. Что ты, думаю, дурак, делаешь, в рост прямо на пулемет прешь, убьют ведь! А ноги несут. Спасибо, догадался на бегу гранатой по пулемету. И сшиб. Прошла рота. А я лежу, кровь течет. Кое–как еще шагов десять прополз, чтоб, значит, по всей форме ихней земли достичь, потом дыханием осекся.

— Там, где наша рота в атаку ходила, до границы еще километра три, — сказал кто–то.

Раненый обернулся.

— А ты там был? Если был, так и столб видел. На нем знак, — сказал солдат вызывающе, но по лицу пробежала тень тревоги.

Тот столб не пограничный, тебе померещилось. Была бы карта, я бы тебе по карте доказал. Там сейчас КП батальона, я им лично связь подавал, знаю.

Пожалуй, связной был прав.

Раненый опустился на землю, вытер потное лицо подолом гимнастерки и слабым голосом пожаловался:

— Пыль была действительно, может, я и ошибся? Вот неприятность какая…

Все молчали, всем было неловко»

— Так, значит, не достиг, — вздохнул раненый.

— Нет, почему же, — попробовал утешить связист. — Может, я чего спутал? Может, это другой КП, где я был.

Но раненый уже не слушал. Он поднялся, озабоченно ощупал забинтованную грудь, потом вдруг проделал несколько резких движений. Видно, ему было очень больно, лицо его исказилось, губы побелели. Выждав, когда пройдет боль, он сипло сказал:

— Ничего, присохнет. Бывайте здоровы.

И пошел обратно.

И то, с какой естественной простотой он принял это решение — без тени рисовки, без лихости или громкого слова, — говорило о воле, о красоте духа этого человека.

С наблюдательного пункта виднелся лес. У края зеленый, в глубине синий, он сливался с небом, блестящим и знойным. Наискось леса тянулась тяжелая гряда дыма, над дымом странные белые круглые облака — такие бывают в сухую погоду после долгой артиллерийской канонады.

В лесу вторые сутки идет бой. Здесь, как в уличном бою, штурмовые группы действуют гранатами и толом. Немцы построили крепостные срубы из толстых бревен, в амбразурах пулеметы. В вырубленных просеках установлены крупнокалиберные орудия. Видно, как немецкие бомбардировщики сбрасывают на красных парашютах боеприпасы лесным гарнизонам.

Полковник протягивает бинокль, советует смотреть на кромку вершины. Над кронами, словно шаровидная молния, прыгает желтое ослепительное пламя. Это рикошетный огонь. Снаряды рвутся в воздухе, задевая вершины деревьев, засыпая все вокруг осколками.

— Виртуозная работа, — замечает полковник. Потом, помедлив, жалуется: — Очень затруднено в лесном массиве наблюдение. Я сегодня с рассветом на вершине сосны болтался, закачало не хуже, чем на У-2.

Полковнику за пятьдесят, он толст, лысоват, но в карих живых глазах столько озорства и веселья, что не трудно представить себе его качающимся в гнезде наблюдателя с телефонной трубкой, привязанной веревкой к уху.

— Скажите, товарищ полковник, снаряды ваших орудий уже рвутся на территории Пруссии?

Полковник сердито засопел, прищурился.

— Для нас, артиллеристов, существует только одно понятие — цель. — И вдруг с какой–то большой и нежной грустью сказал: — Первый залп по прусской земле мы произвели от имени наших героически павших товарищей.

Откашлялся и глухо добавил:

— Но вообще я лично против эдаких особых моментов. Ну, бьем по прусской земле. Что ж тут такого?

Вот это двойственное отношение к битве, происходящей на прусской земле, мы подметили у многих солдат и офицеров. Выразить его можно примерно так: «Ну, что ж тут особенного? Так оно и должно быть».

А другие слова, которых не произносят вслух, но хранят в сердце, звучат так: «За всю кровь, за скорбь, за боль и муки, за семью свою, за дом свой разочтусь я теперь сполна с фашистами, их землю буду топтать, и тут уж вы меня извините».

Командир разведывательного отряда, младший лейтенант Духов, побывавший одним из первый на немецкой земле, рассказал:

— Наш разведывательный отряд вчера на рассвете наткнулся неожиданно на немецкий. Встреча произошла в долине узкой заболоченной речушки, еще покрытой белым слепым туманом. Ни немцы, ни наши разведчики не решались открывать огонь из боязни, чтоб их не накрыло артиллерийским и минометным огнем. Оба отряда наткнулись друг на друга в «ничейной» зоне. Бились ножами, врукопашную, поверженного на землю затаптывали в тину болота, бились в одиночку, каждый наметив себе противника.

Один наш боец был сброшен в трясину. Немец, держась рукой за ивовый куст, стоя на кочке, старался затоптать тонущего бойца. Бойцу удалось схватить немца за ногу, он увлек его в трясину и стал душить, хотя сам уже погибал.

Духов подбежал и бросил бойцу ремень, но боец не захотел разжать руки, сжимающие горло немца… А немец отпустил бойца и ухватился за конец брошенного Духовым ремня.

Потом Духов сказал мне:

— Немец дерется сейчас с большим остервенением. Он от ужаса так сражается: уйти ему теперь от кары совсем некуда.

— Ну, а тот немец, который отпустил вашего бойца?

— Извлекли…

Этой же ночью я понял, что такое спокойствие. Немцы предприняли танковую контратаку. Внезапно они форсировали узкую речушку, затопив с ходу несколько танков, переправились по ним, как по железным трупам. Танки мчались с зажженными фарами, выли сирены. Немецкие бомбардировщики разбросали над нашим расположением осветительные ракеты. Белый, пронзительный, без теней свет, зловещий и холодный, разлился по земле. Танки мчались, ведя бешеный огонь на ходу. И толстые ветви деревьев, срезанные осколками, осыпались, словно осенние листья.

Но вдруг, когда танки показались уже в лесу, мерно, не звонко застучали наши противотанковые орудия. И сквозь белое зарево осветительных ракет вспыхнули кусты огня горящих танков.

Подпустив врага метров на триста, наши артиллеристы расстреляли восемнадцать немецких танков. Остальные повернули назад. Вслед за немецкими танками ринулась наша танковая бригада, находившаяся в засаде. Преследуя немцев, наши танкисты переправились через реку по затопленным танкам врага.

На рассвете земля снова глухо вздрагивала, но клубящаяся стена дыма от разрывов уже подымалась из–за леса: значит, наши части за ночь продвинулись вперед. В капонирах, где прежде находились танки, разместились обозные кони. Работники банно–прачечного отряда развесили сушить белье на веревках, привязанных к стволам деревьев с размозженными вершинами. Где–то играл патефон.

В свежем номере дивизионной газеты была напечатана справка о прусских городах, в которые предстояло вступить нашим частям.

1943