Свет утра пробивался из-за окружавших долину вершин, клочья тумана поплыли над полями. Талейников отыскал чай, с позволения старой женщины разжег плиту и вскипятил воду.

Скофилд, прихлебывая с явным удовольствием, задумчиво смотрел в окно. Настало время возобновить беседу и выяснить еще многое, так как между тем, что рассказала женщина, и имевшимися у обоих мужчин фактами обозначились несоответствия. Оставалось также неясным, почему она рассказала им все это? Ответ на этот вопрос мог прояснить и содержание ее рассказа, и то, насколько ему можно верить.

Брэй отвернулся от окна и взглянул на женщину, сидевшую у печи. Талейников подал чай и ей, она пила, бережно держа чашку. Каждое ее движение и жест были грациозны, словно она, вспомнив, чему ее учили много десятков лет назад, демонстрировала хорошее воспитание. Василий присел на колени подле собаки и гладил ее, пытаясь подружиться с ней. Подняв голову, он увидел, как Скофилд направился к старухе.

– Мы назвали вам свои имена, синьора, – заговорил Брэй по-итальянски. – А как зовут вас?

– София Пасторини. Если захотите проверить, то запись обо мне должна быть в монастырской книге в Бонифацио. Ведь вы для того спрашиваете, чтобы иметь возможность проверить?

– Да, – просто ответил Скофилд. – Если мы решим, что это необходимо, и у нас будет такая возможность.

– Вы обязательно найдете мое имя. Падроне тоже там упомянут, ведь меня поручили ему в качестве подопечной, которая со временем станет невестой для одного из его сыновей.

– В таком случае мы должны поверить вам, – сказал Талейников, поднимаясь с колен. – Ведь вы не будете дурачить нас, отсылая к такому источнику. В те времена подобные записи было не так просто сделать если они не соответствовали истине.

– Я мало что понимаю в таких делах, – проговорила она и вновь улыбнулась печально, – но я мог понять, что вы сомневаетесь. – Она поставила чашку на край плиты. – Уверяю вас, что я рассказала вам правду.

– Тогда у нас к вам есть очень важный вопрос, впрочем, как и все остальные. Почему вы рассказали нам все это?

– Потому что рано или поздно о таком нужно было рассказать, а кроме меня это больше некому сделать. Выжила только я.

– Но оставался еще один человек – тот, кто убил троих убийц, – прервал ее Скофилд. – И пастушок.

– Они не были в гостиной и не слышали того, что слышала я.

– Приходилось ли вам рассказывать эту историю прежде? – задал вопрос Талейников.

– Никогда! – ответила слепая.

– Почему?

– А кому я могла рассказать все это? Посетителей у меня не бывает, кроме тех немногих людей, что живут у подножия холма и приносят мне все необходимое для жизни. Рассказать им – это значит навлечь смерть на их дома, ибо наверняка они расскажут кому-нибудь еще.

– Но история эта известна в какой-то своей части, – не отставал Талейников.

– Совсем не то, о чем я рассказала вам.

– Однако люди внизу почему-то оберегают какую-то тайну. Сначала они пытались отослать меня восвояси, но когда я все-таки не ушел, они попытались меня убить.

– Моя внучка ничего не сказала мне об этом. – Старуха казалась озадаченной.

– Я не думаю, что у нее было для этого время, – заметил Брэй.

Старая женщина, казалось, не слышала этого замечания – невидящие глаза ее по-прежнему были устремлены на русского.

– Что вы говорили людям с холмов?

– Я задавал им вопросы.

– Похоже, вы сделали нечто большее…

Талейников нахмурился, вспоминая.

– Я пытался спровоцировать хозяина гостиницы, сказав ему, что пришлю сюда других ученых с документами, записями, которые будут продолжать изучение вопросов, связанных с Гильомом де Матарезе.

Женщина кивнула.

– Когда вы будете уходить отсюда, идите другой дорогой. И не берите с собой в провожатые мою внучку. Если они найдут вас, то не выпустят живыми.

– Мы это знаем, – сказал Брэй. – Однако мы хотим знать, почему это так.

– Все земли, принадлежавшие Гильому де Матарезе, завещаны людям с холмов. Арендаторы превратились в наследников, а значит, владельцев пастбищ, рек и лесов. Так было записано властями в Бонифацио, и по этому поводу здесь некогда было большое торжество. Но за эти земли заплачена неимоверная цена, и люди до сих пор боятся, что другие придут и, зная цену, отберут угодья и пастбища.

Слепая женщина замолчала, словно взвешивая цену своего предательства.

– Пожалуйста, продолжайте, – попросил Талейников, подавшись вперед. – Пожалуйста, синьора Пасторини!

– Хорошо, – сказала она тихо. – Это должно быть рассказано.

Все закончилось быстро, они боялись, что появятся свидетели, да и смерть, воцарившаяся в доме, подгоняла их. Гости собрали бумаги и ринулись по своим комнатам. Я оставалась на балконе, тело мое изнывало от боли и страха. Не могу сказать, как долго я пробыла там, но вскоре услышала шаги и поняла, что гости направляются к месту сбора. Раздался шум подъехавших экипажей, тихое ржание лошадей. Через некоторое время копыта застучали по каменным плитам, а затем снова все стихло.

Я начала медленно пробираться к балконной двери, но едва могла передвигать ноги. Мне пришлось идти держась за стену. В глазах у меня прыгали сверкающие иглы, голова кружилась. Я привалилась к стене и вдруг услышала крик. Я упала. Крик был ужасен, тем более ужасен, что кричал-то ребенок, леденящим душу голосом отдавая приказы.

Это был пастушок, распоряжавшийся дальнейшими событиями.

Ребенок-убийца!

Как я поднялась, как побежала по лестнице, ведущей наверх, я не знаю. Ведь я хотела бежать вниз, в поля, под покров темноты и на воздух – мне нечем было дышать! В окно я заметила бежавших к дому людей с факелами и инстинктивно бросилась наверх. Я желала только одного: бежать… бежать. Я не соображала, что делаю и где мне укрыться. Но ведомая рукой провидения, я оказалась в той комнате, где были трупы. Они валялись повсюду, с искаженными лицами, рты перекошены в предсмертном крике. Я до сих пор слышу эти крики… Голоса вбежавших в дом вернули меня к действительности. Я поняла, что сейчас меня схватят и убьют. И тут словно та же невидимая рука толкнула меня вперед, и ужасная мысль промелькнула в голове. Я присоединюсь к убитым! Так я и поступила, вымазав себя чужой кровью, чтобы не отличаться от остальных.

К дому тем временем подъехали повозки, на которые стали складывать мертвые тела. Меня швырнули – за руки, за ноги – вместе со всеми. Я все слышала и видела… Повозки двинулись, заскрипели колеса, мы ехали очень быстро, просто с сумасшедшей скоростью, будто те, кто сопровождал трупы, торопились покончить с этим дьявольским делом. Кошмар этой ночи все длился. Лежа среди трупов, я впилась зубами себе в руку, чтобы не закричать. Перед глазами стояла сцена погрузки: людей швыряли безжалостно и поспешно… Да, я забыла сказать. Те, кто пришли грузить трупы, не мародерствовали – ни одна вещь не пропала с виллы. Попытавшихся стащить что-либо зверски убивали тут же, на месте. Это стало известно уже потом, когда обнаружили останки: кости перебиты, плоть разодрана крючьями…

Итак, мы ехали довольно долго, но наконец прибыли. Надо мной, подо мной, рядом были трупы, и я молила Всемогущего Бога послать мне смерть. Но хотя и желала себе смерти, я боялась ее, страшилась боли. Мне казалось, что я ощущаю, как чья-то рука душит меня.

Господь смилостивился надо мной – я потеряла сознание. Возможно, на долгое время…

Когда я очнулась, лунный свет брезжил вдали, обливая холмы, покрытые лесом. Я не узнавала местность и как тогда, так тем более и теперь не могу сказать, где происходило все дальнейшее.

Нас вытаскивали и бросали в общую могилу, – и может. мне померещилось в кошмаре ночи, – но могила эта была круглой. То есть я хочу сказать, она была вырыта в форме круга. Окровавленные тела летели одно за другим в яму, бросили и меня, а сверху еще тела… Тошнота опять подступила к горлу, но я сдержалась. Трупы были изуродованы, руки вывернуты – с нами плохо обращались, а может, кое-кого изуродовали прямо на месте убийства, я не знаю… Я слышала, как ссорились меж собой те, кто привез и хоронил нас. Одни требовали, чтобы привели священника, – ведь Господь не примет наши души без заупокойных молитв. Другие говорили, что это не обязательно, хотя им самим нужен был пастырь, чтобы отпустить их грех, но кто-то сказал: "Господь все видит и простит нас, ибо ведает, почему мы согласились выполнять эту работу".

Заваленная трупами, я с трудом могла дышать.

И все же ноздри мои и рот все забивала земля с каждым броском лопаты, ловить воздух становилось все труднее. Но Господь не пожалел для меня воздуха – маленькая щелочка осталась. Как это могло случиться, я не знаю.

Прошли часы, прежде чем я решилась выбраться. Это стоило мне огромных усилий, поскольку я была в полном изнеможении. Высвободив наконец руки, я принялась рыть землю ногтями.

Наконец в какой-то момент рука моя не ощутила препятствия, ее овевал холодный воздух. Кое-как я высвободила лицо, затем голову, шею, плечи… Я зарыдала, но какая-то часть моего мозга все же работала – я испугалась, что кто-то услышит мои рыдания.

Мне повезло. Все покинули проклятое место. Я выбралась и поползла прочь из этого леса смерти в поля. Я увидела над головой восходящее солнце и возблагодарила Господа. Новый день занимался, и я была жива, но жизнь для меня была кончена. Я не могла вернуться назад, так как не сомневалась, что меня убьют, а пойти в какое-то другое, незнакомое место было также невозможно для одинокой молодой женщины, ибо в этой изолированной от мира стране женщины на виду. Мне не к кому было обратиться за помощью, так как я три года пользовалась покровительством моего падроне и дорога к другим людям была для меня закрыта. Но и умереть я не могла в солнечном свете дня. Свет Божий велел мне выжить.

Я стала думать, что же предпринять, и наконец вспомнила, что в одном имении, недалеко от Нонзы, есть человек, который убирает конюшни. Он служил у друзей Гильома де Матарезе и, когда мы приезжали к ним в гости, обслуживал наших лошадей. Я подумала, не пойти ли к нему, упасть в ноги и попросить, чтобы он спрятал меня, из милосердия. Я понимала, какому огромному риску его подвергаю. К самим друзьям Гильома – его господам – я тоже пойти не могла: у всех были жены и дети, а я была шлюхой с виллы Матарезе, и они это знали. Они лишь терпели меня прежде, когда мой падроне был со мной, они бывали даже обходительны, а порой наслаждались моим обществом. Но это было, когда мой господин был жив. А теперь он мертв, и я умерла вместе с ним.

И все же я решилась идти к тому человеку, что работал на конюшне, потому что знала, что он добр ко мне. Я помнила, как он улыбался мне, а когда все отправлялись охотиться, он помогал мне сесть на лошадь, подправляя седло, и смеялся, говоря, что я рождена не для охоты. И я смеялась вместе с ним. Иногда я чувствовала на себе его особый взгляд. Я привыкла к сладострастным взорам, но его глаза говорили мне о гораздо большем. Он был тонок, умен и все понимал. Он, казалось мне, уважал меня. Не за то, кем я была, а за то, что я не претендовала казаться не тем, что я есть.

Я подождала, когда солнце выскочит из-за гор, чтобы было легче ориентироваться. По солнцу я и определила, что Нонза где-то левее, и в конце концов добралась до тех конюшен, нашла этого человека. Он стал мне мужем, а когда я родила дочь Гильома де Матарезе, он принял ее и относился к ней как к своей дочери. Он любил нас обеих и оберегал… Но я не стану рассказывать об этом, ибо вас эта часть моей жизни уже не касается. Скажу лишь, что мы прожили долгие годы к северу от Весковато, вдали от холмов и этих людей, и никогда не вспоминали об их тайне. Мертвых не вернешь, а убийца и его сын – я имею в виду того, кто стрелял последним, избавляясь от выполнивших волю Гильома де Матарезе людей, и его сына-пастушка – исчезли, испарились с острова.

Я рассказала вам правду, всю правду, синьоры. Если у вас все еще остаются сомнения, то я уже не в силах избавить вас от них. Добавлю только, чтобы вы поняли, какая цена заплачена людьми с холмов за земли Гильома де Матарезе.

Эти бедняки с холмов унаследовали землю за то, что согласились захоронить трупы. Они знали, что делают это и для мертвых, и для собственных детей, для будущих детей. Ради их благополучия они сохранили в тайне распоряжения пастушка и завещание Гильома де Матарезе.

Талейников подошел к плите и налил себе чаю.

– Семьдесят лет прошло, а они все еще убивают из-за этой могилы, – сказал он по-английски Скофилду. Старуха заволновалась:

– Простите, о чем это вы?

Талейников объяснил ей по-итальянски, и она согласно кивнула:

– Секрет, тайна переходит от отца к сыну. С тех пор, как им достались земли, родились уже два новых поколения. Но это не так уж много. Они все еще боятся.

– Да нет таких законов, по которым они подлежат ответственности за это! – вскричал Талейников. – Их могли бы судить за то, что они скрыли факт массового убийства, да и то – через столько-то лет?! И потом, они ведь всего лишь похоронили мертвых. Убийц-то не нашли. Стало быть, привлекать некого. Зачем хранить в тайне то, что они зарыли трупы? За что суд?

– Они хранят не тайну захоронения, – пояснила слепая женщина. – Они держат в тайне то, что зарыли людей без священника, молитв, без Божьего благословения.

– Ну, на это существует совсем другой суд! На сей счет я помолчу, так как ничего в этом не понимаю, – заявил Талейников.

Скофилд с интересом посмотрел на русского и обратился вдруг к старухе:

– Почему вы вернулись сюда?

– Я могла это сделать, то есть была в состоянии. И потом, я была уже стара, когда мы нашли это место.

– Это не ответ, – возразил Скофилд.

– Люди на холмах верят лжи. Они думают, что падроне просто-напросто отправил меня подальше на время чтобы я не видела всего, что там произошло. Кое-кто страшится меня, ненавидя при этом. Ходят слухи, что я послана сюда, чтобы служить им напоминанием, но ослеплена Господом, чтобы не указать место захоронения. Мне ведь уже не найти ту могилу в лесу. И никто не решается убить меня, слепую шлюху с виллы Матарезе. Не смеют они избавиться от напоминания Божьего.

– Но вы же сказали, что они убьют вас без колебаний, если вы расскажете кому-нибудь эту историю. А может даже, если узнают, что вам все известно… Тем не менее вы рассказали ее нам и даже надеетесь, что мы увезем ее с собой и она станет известна за пределами Корсики. Так почему вы пошли на это?

– А разве у вас, в вашей стране, один человек не позвал вас к себе, чтобы рассказать вам о том, что, он считал, должно стать известным вам?

Талейников начал объяснять, но женщина прервала его.

– Вот так и у меня, синьор. Близится конец моей жизни, я ощущаю это с каждым лишним вздохом. Смерть, похоже, приглашает высказаться тех из нас, кто знал хоть что-то о Матарезе. Я, наверное, не смогу точно объяснить, почему я рассказала все это, но мне был знак. Моя внучка ходила вниз, а вернувшись, рассказала, что там появился какой-то человек, собирающий сведения о падроне. Вы и явились этим моим знаком. И я отослала внучку назад, чтобы она привела вас.

– А она знает обо всем этом? Рассказывали вы ей хоть что-нибудь? Ведь она не сумеет молчать, – сказал Брэй.

– Нет! Она никогда ничего не знала. О, дайте мне слово, синьоры, что вы оставите ее и не будете дальше иметь с ней никаких дел! Она известна в холмах, но она не с холмов. И ее найдут, куда бы она ни скрылась. Ее убьют!

– Мы можем дать вам слово, мадам, – проговорил Талейников. – А кроме того, ведь ее здесь нет, в этой комнате, и она не слышит нашей беседы.

– А на что вы надеялись, стремясь рассказать все это моему приятелю, которого вы называете "эрудитом"? – оросил Брэй.

– На то же, на что надеялся его друг, который перед смертью решил поведать ему свою тайну. Мне хотелось, чтобы люди заглянули поглубже, под волны, в самую толщу воды, где таится сила, которая и приводит моря в движение.

– Орден Матарезе, – медленно проговорил бывший агент КГБ, внимательно глядя в слепые глаза.

– Да… Я уже говорила вам: я часто слушаю передачи из Рима, Милана и Ниццы. Это происходит теперь везде и постоянно. Пророчества Гильома де Матарезе становятся реальностью. И не нужно быть особенно образованным, чтобы увидеть это. В течение многих лет я слушаю известия о событиях в разных странах и думаю: неужели это возможно? Как это может быть, что они выжили? Однажды ночью мне показалось, что я снова стою на том балконе и слышу слова, которые падроне произносит перед своими гостями: "Вы и ваши люди сделают то, чего я уже не в силах сделать!" – Старуха умолкла, а когда продолжила, голос ее дрожал: – Все оказалось правдой! Они выжили. Не те, которые были приглашены тогда, а те, кто входит в этот круг сегодня. "Вы и те, кто пойдет за вами!" И те, кто пошел за ними, выжили, внимая человеку, чей голос леденил душу словно жестокий ветер. – Внезапно она замолчала, медленно поднялась со стула, опершись левой рукой о спинку, правой дотянулась до своей трости, прислоненной к печке. – Список. Вы должны получить его, синьоры! Я извлекла его из пропитанного кровью платья больше семидесяти лет назад, после того как выбралась из могилы. Он всегда был со мной, чтобы я не забыла имена и титулы тех людей, и чтобы падроне мог гордиться мной.

Опираясь на трость, женщина медленно подошла к полке и достала грязный листок бумаги, пожелтевший от времени.

– Теперь он ваш. Здесь записаны имена из прошлого. Это список гостей, которые тайно посетили виллу Матарезе 4 апреля 1911 года. И если, отдавая его вам, я совершаю грех, то Господь, возможно, будет милостив к моей душе.

Скофилд и Талейников одновременно вскочили на ноги.

– Вы не делаете никакой ошибки, – воскликнул Брэй, – вы поступаете совершенно правильно.

– Единственно правильно! – добавил Талейников. Он коснулся ее руки. – Можно мне? – Она выпустила листок из руки, и русский стал внимательно изучать его. – Это и есть ключ, – проговорил он, обращаясь к Скофилду. – И это куда больше того, что мы могли ожидать.

– Почему? – спросил Брэй.

– Два имени могут испугать тебя. Это выдающиеся имена, чтобы не сказать больше. Смотри! – Талейников повернулся к Скофилду, осторожно держа листок двумя пальцами, чтобы не повредить его.

– Я не могу поверить в это, – проговорил тот, читая список. – Мне хочется отдать это на экспертизу, чтобы убедиться, что эта бумага не составлена пять дней назад.

– Нет, не составлена, – твердо сказал Василий.

– Да, я знаю. И это повергает меня в ужас.

– Что-нибудь непонятно? – спросила старуха.

– Мы узнали два из этих имен. Эти люди знамениты, – ответил ей по-итальянски Скофилд.

– Но это не они, – закричала старая женщина, стуча палкой об пол. – Ни один из них! Они только наследники! Но управляет ими другой. Он и есть тот настоящий…

– О чем это вы говорите? Кто это?

Зарычала собака. Но ни Скофилд, ни Талейников не услышали. Она зарычала еще раз и вскочила. Мужчины, поглощенные новыми мыслями, не обратили на нее никакого внимания. Старуха оказалась внимательнее всех. Она подняла руку, жестом дав понять, что надо замолчать. Когда она заговорила, ярость в ее голосе уступила место тревоге.

– Откройте дверь и позовите внучку. Быстро!

– В чем дело? – спросил русский.

– Сюда идут люди. Они прошли через чащу, и собака услышала их.

Брэй поспешил к двери.

– Как далеко они отсюда сейчас?

– Они, видимо, на другой стороне перевала. Это очень близко. Поторопитесь!

Скофилд открыл дверь и позвал:

– Антония! Идите быстрее сюда!

Собака была готова броситься на него, но Брэй оставил дверь открытой и вернулся к столу. Он увидел салат и взял два листика. Вложив между ними иссохшую страничку со списком, он спрятал драгоценность в карман.

– Я запомнил и имена и страны, – сказал Талейников. – Как, впрочем, и ты, наверное…

Девушка вбежала в комнату, на ходу застегивая жакет одной рукой. В другой было ружье. Пистолеты Брэя и Талейникова торчали у нее из карманов.

– Что случилось? – крикнула она. Скофилд повернулся от стола, где до этого возился с салатными листьями.

– Ваша бабушка говорит, что сюда идут люди. Собака услышала их.

– Они идут с другой стороны холма, – подтвердила старуха.

– Почему они идут сюда? С чего бы им приходить к нам?

– Могли они видеть тебя там, дитя мое? Или, может быть, они видели собаку?

– Они могли видеть и меня, и собаку. Но я не разговаривала с ними. И ничего не сказала никому. У них нет причин думать…

– Но они видели тебя и за день до этого, – вновь прервала ее София Пасторини.

– Да. Я покупала для тебя продукты.

– Тогда почему ты вновь вернулась? – продолжала задавать вопросы старая женщина. – Они попытались это понять, и, похоже, им удалось. Ведь это люди с холмов, не забывай об этом! Они смотрят на следы в траве и на земле и видят, что здесь прошли три человека, а не один. Ты должна уходить. Всем вам нужно уходить!

– Но я не могу этого сделать, бабушка! – закричала Антония. – Они не тронут нас. Я скажу, что за мной, наверное, шли по пятам, но не настигли и я ничего не знаю!

Старуха приказала:

– Вы получили то, синьоры, зачем пришли сюда. Забирайте это. И забирайте с собой ее. Уходите! Брэй повернулся к девушке.

– Мы должны это сделать ради нее, – согласился он. Он вырвал ружье из ее рук. Она попыталась увернуться, но Талейников успел выхватить из ее карманов оружие. – Вы видели, что произошло вчера там, внизу? – спросил Скофилд. – Поэтому делайте, как она говорит. – Он указал на старую женщину.

Собака бросилась в открытую дверь и яростно залаяла. Принесенные утренним ветром, послышались голоса перекликавшихся друг с другом людей.

– Уходите! – повторила старуха.

– Пошли.

Брэй развернул Антонию лицом к себе и сказал:

– Мы вернемся, как только они уйдут. Мы еще не закончили наш разговор.

– Минутку, синьоры! – крикнула старуха. – Я думаю, что мы все закончили с вами. Имена, которые вы узнали, могут помочь вам, но помните: это только наследники. Ищите того, чей голос леденит душу подобно жестокому ветру. Я слышала этот голос недавно! Найдите этого человека! Пастушок!.. Помните, это он!