Уорвик и Кларенс победоносно завершили свой поход в Букингемшире. За несколько дней до этого верные королю войска, предводительствуемые братьями Герберт, сошлись в кровавой схватке с хорошо вооруженными мятежниками с севера. В решающий момент с юга подошли Уорвик и Кларенс, ударили по тылу армии короля — это решило исход дела. Гербертов, которых ненавидели как королевских любимцев, взяли в плен, препроводили в Ковентри и там казнили.
Не ведая пока о том, какая судьба постигла идущие ему на помощь войска, Эдуард осторожно продвигался из Ноттингема на юг. Весть о поражении застала его в пути. Королю показали прокламацию мятежников, одного взгляда было достаточно, чтобы определить, кто ее автор. Этот текст вместил все обиды и претензии Уорвика, непомерные амбиции Вудвилов, в нем чувствовалось огромное влияние и реальная сила фаворитов Эдуарда, которые по сути вытеснили с трона короля и сами стали править страной. Уорвик и Кларенс заговорили в один голос, и, прижатый к стене, король уступил.
Его небольшое войско было быстро рассеяно, оба свояка Вудвил вместе со своим отцом графом Риверсом, спасая жизни, бежали. Они исчезли так быстро, что, когда брат Уорвика архиепископ Йоркский, сверкая доспехами и плюмажем, догнал Эдуарда в Олни, рядом с королем оставались с десяток слуг, гофмейстер{36} лорд Гастингс{37} и брат Ричард Глостер.
В самых изысканных выражениях архиепископ пригласил кузена в Ковентри{38}. Бросив взгляд на тяжелые доспехи, в которые была облачена охрана Джорджа Невила, Эдуард улыбнулся и принял приглашение. Его тут же окружили со всех сторон солдаты из графского воинства — Ричард было резко рванулся в сторону, но тут же остановился и убрал руку с меча. Наклонившись в седле, Эдуард весело потрепал брата по плечу и небрежно кивнул на прощанье Гастингсу. В инструкциях, полученных Джорджем Невилом, об этих двоих ничего не говорилось: Гастингса, который никогда не был замечен в особых симпатиях к Вудвилам, Уорвик все еще надеялся привлечь на свою сторону; что же до герцога Глостера, хоть он и оказался более крепким орешком, чем рассчитывал Ричард Невил, ему не было семнадцати, поэтому юношу можно было не брать в расчет. Обоих отпустили на все четыре стороны, а архиепископ, надувшись от самодовольства, отправился со своей добычей в Ковентри.
Едва стук копыт затих, Ричард Глостер и Гастингс, отослав слуг, устроились под деревьями, чтобы спокойно обсудить ситуацию. Переговорив, они отправились каждый в свою сторону — Гастингс на север, Ричард на запад. Посланец Ричарда Глостера, отправленный с поручениями к разным адресатам, жившим в тех краях, потерпел неудачу в Уиллоуфорде и повернул на север. Там рано утром он встретил Филиппа, возвращавшегося домой из Вудстока. Увидев человека в ливрее с символикой Йорков, Филипп решил, что это посыльный с бумагами по делу о его наследственном иске. Ничего не подозревая, юноша взял протянутое письмо, сломал печать, даже не взглянув на нее, расправил лист бумаги. Быстро перевернув его, Филипп увидел четкий росчерк темными чернилами под обычной подписью секретаря. Он нахмурился. Побледнев, юноша вновь перевернул лист бумаги и погрузился в чтение.
Филипп поднял голову.
— Это письмо от герцога Глостера, Грегори, Он на западе и приказывает мне как можно скорее ехать к нему. Времени возвращаться в Уиллоуфорд у меня нет, так что матушке все объяснишь ты. Скажи ей, что я сам пока не знаю, как долго меня не будет, но скоро обязательно дам о себе знать. И пусть все, кто только может, едут ко мне в Корф. Скажи мажордому, что это мой приказ.
Филипп дрожал от возбуждения. Он вспомнил о доспехах: отцовские ему не подходили, так что для начала придется удовольствоваться теми, что найдутся в Корфе, потом он обзаведется собственными — в таком деле никаких денег не жалко. Юноша принялся расспрашивать посыльного о том, как все было, он хотел знать подробности. Тот рассказал много такого, чего герцог не смог написать. Филипп молча слушал, поглядывая на письмо с тяжеловесной печатью — на ней был изображен флагманский корабль адмирала Англии, Ирландии и Аквитании{39} с леопардами и лилиями Плантагенетов на парусе. Печать старая, а девиз, с тех пор как они были в Миддлхэме, изменился: «Loyaute me lie»{40}.
Наконец группа всадников разделилась: Филипп, прихватив с собой двух слуг, свернул на юго-запад, в Дорсет, а Трейнор в сопровождении двух оставшихся поспешил в Уиллоуфорд.
Хоть были получены грозные вести, Трейнор, покидая хозяина, не смог сдержать улыбки: уж очень откровенно Филипп радовался тому, что не придется заниматься домашней работой. В последнее время Трейнор с тревогой думал о соблазнах, подстерегающих молодых людей, — им хотелось избавиться от скучных хозяйственных дел, к которым явно не лежала душа. И теперь он испытывал облегчение и радость, тем более что летнее утро было таким приятным и свежим.
На следующий день Филипп добрался до лагеря Ричарда на западе страны, уже смеркалось. Во дворе замка виднелись группы людей, которые возились с упряжью и оружием разных видов. Филиппу сказали, что милорд находится в замке. Помощник кузнеца, стоявший у наковальни, стер обильно струившийся по лицу пот и пошел провожать Филиппа к герцогу.
Лестница, по которой им пришлось подниматься, оказалась крутой и очень узкой, поэтому в сгущающейся тьме Филипп шел на ощупь. У башенной двери стоял человек, он внимательно наблюдал за тем, что происходило внизу, на подступах к мосту. Услышав звук приближающихся шагов, человек обернулся, неуверенным голосом окликнул: «Филипп?» — и протянул руку. Это был Ричард Глостер.
Он стал немного выше ростом, волосы его потемнели, утратив прежний каштановый оттенок, — теперь, пожалуй, Ричарда можно было назвать шатеном. Того полудетского лица больше не было, взгляд стал твердым и настороженным, он словно предупреждал, что молодой человек скорее сомневается в вас, нежели вам доверяет. И выдержка, словно доспехи, всегда была при нем. Юноши обнялись, затем принялись разглядывать друг друга. Ричард произнес, слегка улыбаясь:
— Я еще издали понял, что это вы. В Англии не найдется другого такого джентльмена, который не счел бы для себя зазорным отправиться за границу в сопровождении такой огромной свиты — целых два человека!
Шутка эта была у них в ходу давно, и неудивительно, что Ричард вспомнил ее сегодня. Филипп ответил с улыбкой:
— Так откуда же взять больше? Ваш посыльный перехватил меня по дороге из Вудстока.
— Стало быть, все там разрешилось благополучно? — небрежно бросил Ричард. — Должен сказать, Филипп, что вели вы себя, извините, исключительно глупо: право, я ведь мог и рассердиться, что вы годами не даете о себе знать. И что за охота так долго бороться в одиночку за свои права?
Наступила короткая пауза.
— Вы о Вудстоке? — спросил Филипп и невольно напрягся. — Но откуда же вы знаете об этих делах, милорд?
— А, да ведь Одли заходил ко мне по этому поводу нынче весной, — негромко ответил Ричард, — его беспокоили ваши судебные дела, и, по-моему, не зря. А вы что, не знали о его визите ко мне?
Филипп прикусил губу.
— Да нет, не знал. Я до глубины души признателен Вашему Высочеству… я и без того у вас в неоплатном долгу…
Филипп и сам удивился собственной несдержанности — не следует так демонстрировать свои чувства; он резко оборвал себя. Ричард спокойно произнес:
— Ну, ну, не стоит преувеличивать. К тому же я и сам был рад заняться этим дельцем: ведь вашими противниками оказались Вудвилы. Известно вам это, Филипп? Ваш родич Дженнингс оказался умнее вас — он побеспокоился о том, чтобы улестить графа Риверса задолго до того, как позарился на приданое вашей матери. И на свою долю лорду Риверсу жаловаться бы не пришлось.
Прислонившись к парапету, Ричард положил подбородок на ладони и с хитрым видом наблюдал за собеседником. Луч света со сторожевой башни коснулся его волос, стало заметно, что они все-таки сохранили свой первоначальный каштановый оттенок. Густо покраснев, Филипп не произнес ни слова. Отвернувшись, Ричард снова заговорил, на сей раз другим тоном:
— Если вы думаете, что выиграли это дело только из-за чьего-то желания сделать мне приятное, выбросьте это из головы. Король и сам ужасно разозлился, когда узнал об интригах Риверса. Впрочем, правда и то, что он пальцем не пошевелил бы, если б мне не удалось убедить его в вашей правоте. — Ричард нахмурился и замолчал, лишь постукивал пальцами по парапету. — Думаете, вы один такой? Вудвилы никому не дают покоя. Они превратили двор в помойную яму, они, словно ящерицы какие-то, всюду ползают, попирая справедливость. Похоже, во всей Англии не найдется места, где бы они не оставили свой грязный след. Риверс — это только Риверс, но так происходит всегда и повсюду.
— Но если это действительно так, милорд, — нахмурив брови, сказал Филипп, — то почему же вы здесь? Ведь мятежники утверждают, что цель у них единственная — освободить короля от влияния жены и ее родни.
— Вы что же, за дурака меня принимаете? — бросил через плечо Ричард. — Самих-то мятежников, возможно, и убедили в том, что они подняли меч именно против фаворитов моего брата, но у графа Уорвика совсем иные цели. Вы уж поверьте мне, за три года я достаточно хорошо понял, что на самом деле нужно моему кузену Уорвику.
— Его Королевское Высочество Кларенс, — осторожно заметил Филипп, — как будто не разделяет вашего мнения.
После продолжительного молчания Ричард произнес только одно короткое слово: «Нет». Равнодушно и бесцельно он смотрел вниз, где в густых сумерках дорога у моста круто сворачивала в сторону. Лето выдалось жаркое, воды во рву почти не осталось, по краям, в грязи, ползали мухи. Одна залетела сюда. Ричард прихлопнул ее и повернулся к гостю.
— Филипп, через несколько дней я еду к Гастингсу: он на севере, собирает отряды. Поедете со мной?
Щелкнув хлыстом по сапогу, Филипп улыбнулся:
— А зачем бы иначе я оказался здесь?
— Времена смутные, и я не могу поклясться, что на службе у меня вы непременно выиграете.
— А я и не ищу выигрыша, милорд.
Они посмотрели друг другу в глаза, неожиданно Ричард широко улыбнулся.
— Право, Филипп, вы ни капельки не изменились. Знаете, мне иногда так не хватает Миддлхэма. Между прочим, здесь Роб Перси — видели его внизу? Ладно, пошли ко мне, выпьем по стакану вина.
Ричард двинулся к лестнице. Плащ его остался на парапете, Филипп, следуя за господином, поднял его. Шерсть пахла густой смесью трав и жарким солнцем. Пройдут годы, но запомнятся ему и этот запах, и то, как спускались они по лестнице.
В тот самый вечер, когда Филипп Ловел появился в Корфе, граф Уорвик и король Эдуард сидели друг против друга в Ковентри. Это была встреча, к которой Уорвик, не отдавая себе отчета, напряженно готовился. Но Эдуард приветствовал его вполне дружески, без слов подписал кучу документов: дарственных сподвижникам Невила, назначений людям Невила, — все бумаги были подготовлены служащими графа. Без намека на негодование или раздражение король воспринял и замену его личной прислуги на бдительных слуг графа. Тактика Эдуарда была проста: необходимо убедить тюремщиков, что он может быть такой же безвольной и послушной марионеткой в их руках, как и Кларенс, его нетерпеливый наследник. Эдуард хорошо понимал, что его ждет, если сделать этого не удастся. Однако Уорвик для пущего спокойствия решил перевести кузена в графский замок, еще через пару недель ему пришло в голову, что в Миддлхэме будет куда надежнее. Поэтому он сам довольно быстро переправил короля на север, в Уэнслидейл. Создавалось впечатление, что он полностью контролирует и короля и королевство; Уорвик не отказал себе в удовольствии казнить у городских стен тестя короля Эдуарда — графа Риверса, а также одного из его сыновей, взятого в плен в Чепстоу. Уорвик с удовольствием выслушал и переданные ему с глазу на глаз пожелания успехов от самого Людовика{41} — тот слишком долго укрывал во Франции Маргариту Анжуйскую, изгнанную королеву из рода Ланкастеров, и ее сына, чтобы не радоваться теперь трудностям Йорков. Но поступали сообщения и о бунтах в южных графствах, население которых, похоже, не ведало, что повиноваться теперь нужно не королю Эдуарду, а его тюремщику. Парламент же, который Уорвик намеревался использовать для подтверждения своих полномочий, оправдал его самые смелые ожидания.
Наступил сентябрь, смутный и беспокойный. До Уорвика дошли неприятные известия с севера: среди Ланкастеров началась смута, инспирированная одним из его родственников. Граф был в ярости. Наблюдая издали за действиями своего знаменитого родственника, Хамфри Невил решил, что наконец-то пришло его время действовать. Но когда Невил обратился к армии с призывом последовать за ним, Уорвик обнаружил, что летняя кампания привела к катастрофе. Намерения графа Уорвика вызывали все больше подозрений у людей, поднялся ропот, многие открыто отказывались вставать на сторону Невилов до тех пор, пока не получат объяснений, каковы их позиции и цели. Они — подданные короля и за оружие взялись только для того, чтобы избавить Эдуарда от дурных советчиков. Эта задача выполнена, и, если король скажет, что нуждается в их помощи, они тут же станут под знамена.
В конце концов на переговоры в Миддлхэм отправился архиепископ Йоркский. Он нашел короля в большой гостиной, беззаботно играющим в мяч со смуглолицым юношей — кажется, это подопечный графа, его зовут Фрэнсис Ловел. Сцена была почти пасторальная: мирная игра, под рукой слуга, всегда готовый наполнить королевский кубок, приятно потрескивают дрова в камине. Джордж Невил подумал, что вряд ли в планы его брата входило создавать своему гостю такую теплую, уютную, домашнюю обстановку. Эдуард, однако же, был до слащавости любезен; он с готовностью согласился поддержать требования кузена в обмен на более подходящее жилище. В качестве такового он назвал Понтефракт, его личный замок рядом с Йорком. Кроме того, замок находился там, где сходились все нити королевских связей, где под рукой были друзья, всегда готовые связаться с ним. Архиепископ, фактически припертый к стене, вынужден был согласиться.
Несколько дней спустя Эдуард въехал в Йорк. Чтобы засвидетельствовать свою преданность королю, сюда пришли и ремесленники и дворяне, многие прибыли издалека. Северяне, увидев, что король снова с ними, как верные солдаты, готовы были служить ему. Хоть ситуация складывалась отнюдь не в его пользу, Уорвик утешал себя тем, что его второе воззвание имело такой же эффект, как и первое: с каким-то поразительным рвением шли за ним новобранцы. И через несколько часов после того, как король прибыл в Понтефракт, его кузен быстро двинулся на север, возглавляя армию. Невил был облачен в алый камзол с символикой Йорков. Ему было приятно думать о том, что Хамфри Невил должен будет сознаться в том, что совершил огромную ошибку. Скоро ужасное возмездие в лице графа Уорвика настигло мятежного Невила и его банду. Войско Уорвика налетело на мятежников как вихрь: тем только и оставалось, что бросить оружие и сдаться. В течение нескольких дней были безжалостно подавлены последние очаги сопротивления восставших, а главаря в оковах доставили в Йорк, он должен был держать ответ за предательство. Король Эдуард не отказал себе в удовольствии приехать сюда из Понтефракта: вместе с кузеном Уорвиком стоял он на возвышении, с которого открывалась площадь, и совершенно невозмутимо следил за происходящим. Хамфри Невил неверно сыграл свою партию и теперь должен был за это поплатиться жизнью. Взлетел и опустился топор, толпа шумно вздохнула и умолкла. В этой тишине был слышен подавленный вздох — он исходил от юноши, стоявшего позади короля.
— Постыдись, Фрэнсис. Тебе что, дурно сделалось при виде крови предателя? — Эдуард сказал это не поворачивая головы, а молодой человек поспешил возразить:
— Нет, Ваше Величество. Но он еще шевелится…
— Заслуженный конец гнусного предателя, — холодно произнес Эдуард. — Слишком много людей погибло из-за него, и мне его ничуть не жалко.
Фрэнсис вздохнул и ничего не сказал. Спина у него была совершенно мокрой. Он не отрываясь смотрел на сколоченные трибуны и по реакции зрителей понял, когда экзекуция была закончена.
Прозвучали трубы: герольды произнесли традиционные слова. Ощущая на себе остановившийся взгляд Хамфри Невила, чья голова плыла за ним высоко на шесте, граф Уорвик провел своего кузена-короля через восторженную толпу к городским воротам Йорка. Тут, в теплой атмосфере искренности и доверия, Эдуард расстался со своими верными родичами. Он попросил графа присоединиться к нему в Понтефракте. «С ним будет куда приятнее и веселее, — думал Эдуард, — чем с этими угрюмыми солдатами-стражниками». Уорвик пожал плечами и кивнул в знак согласия.
Вскоре Уорвик узнал, что в Йорке, недалеко от плахи, в толпе зевак видели человека, облаченного в платье со знаками отличия Бэкингемов. Прощаясь с кузеном, Уорвик мучительно гадал, что могло понадобиться слуге Гарри Стаффорда в сотнях миль от поместий его юного хозяина, находящихся на западе. Бэкингем был еще совсем юн, не старше Ричарда Глостера. Но после наследников по линии Йорков и Ланкастеров он был первым принцем крови. И если английская знать, которая еще совсем недавно была в основном сторонницей Ланкастеров, а теперь, после поражения, растерянна и деморализована, поднимет голову и вмешается в междоусобицу Йорков, то имя Стаффорда вполне может стать знаменем. Напряженно думая обо всем этом, Уорвик вспомнил и о герцоге Кларенсе, мрачно ожидавшем его в Шериф-Хаттоне. Он ведь рассчитывал, что получит корону брата, теперь же придется мириться со второстепенной ролью в спектакле, разыгранном Уорвиком. Кларенса тоже нельзя сбрасывать со счетов — люди за ним пойдут. Такие тяжелые мысли не покидали графа на протяжении всего пути, пока к полудню он со своими измотанными спутниками не подъехал к замку Шериф-Хаттон.
Ричард Невил размышлял о том, куда мог отправиться герцог Бэкингем — то ли он у себя дома, то ли находится на севере страны (только что ему там делать?). Но как бы там ни было, мрачно пообещал он себе, герцогу Кларенсу ни за что не удастся ускользнуть незамеченным из своего нынешнего укрытия и уж тем более вновь припасть к груди короля Эдуарда.
Примерно через час после того, как Эдуард покинул Йорк, через ворота Майкла проехал неприметный всадник и галопом пустился за королевской процессией. Эдуард, напротив, ехал не спеша, и после полудня Фрэнсис Ловел смог догнать кавалькаду и незаметно подъехать к королю. Эдуард встретил его упреком — почему молодой человек не покинул Йорк вместе со всеми. Удовлетворив этим резким выпадом бдительность шпионов Уорвика, Эдуард спокойно продолжал путь. Сменив гнев на милость, он дружелюбно кивнул ослушнику, подзывая его к себе. Пришпорив лошадей, они немного оторвались от остальных. Казалось, король никак не может удобно ухватиться за поводья. Он наклонился, словно желая посмотреть, в чем дело, и Фрэнсис, чинно ехавший рядом, сразу уловил его вопрошающий взгляд.
— Все в порядке, сир, — шепнул он. — Как только вы уехали, я обменялся парой слов с герцогом Бэкингемом. Сегодня вечером он встречается с сэром Джоном Хауардом. Я как раз уезжал, когда появился милорд Эссекс, а граф Уорвик и архиепископ, как мне сказали, что есть духу поскакали в Шериф-Хаттон.
Эдуард задумался.
— Боюсь, они что-то пронюхали. В таком случае пусть Бог дарует нашим друзьям крылья. Сегодня перед сном тебе следует усердно помолиться, Фрэнсис, да и мне тоже. — Устремив взгляд в сторону видневшихся на горизонте холмов, он задумчиво добавил: — И смотри, для тебя же лучше, если граф Уорвик не узнает, чем ты занимался сегодня. Конечно, я буду защищать тебя, поскольку это в моих силах. Но могу-то я пока не слишком много: официально он по-прежнему твой опекун, и это, не забывай, часть нашей с ним сделки. Я должен отвоевать свои позиции постепенно, шаг за шагом, так, чтобы не спугнуть его и не заставить схватиться за оружие. Понимаешь?
Фрэнсис слегка кивнул.
Обитателям поместья Ричард Невил, граф Уорвик, казался фигурой легендарной и внушающей священный трепет. Куда он уезжает, когда вернется — такие вопросы и в голову никому не приходило задавать, ведь не задают же вопросов, скажем, планетам, отчего они обращаются именно по такой орбите. Волю свою граф изъявлял, как правило, через помощников, и было уж совсем маловероятно, что он изволит когда-нибудь спуститься с Олимпа и заняться своими подопечными. Примерно это Фрэнсис и сказал королю. Но Эдуард лишь покачал головой, явно не разделяя такого оптимизма. Опыт общения с кузеном научил его помнить о том, что граф Уорвик ничего не упускает из поля зрения.
— Не пойму, — в голосе Эдуарда прозвучало неподдельное любопытство, — зачем тебе понадобилось так рисковать. Риск ведь и впрямь велик, а ведь, насколько я помню, твой отец был верным слугой Ланкастеров. Так что тебе за дело до наших, Йоркских, проблем?
Фрэнсис смущенно отвел взгляд. За возможность, даже самую малую, принять участие в делах Ричарда Глостера он без раздумий отдал бы половину своего состояния, только признаваться в этом он никому не хотел. Вот и сейчас, ухмыльнувшись, он заметил лишь:
— А почему бы и нет? Милое дело — насолить родственникам жены.
Эдварда такой ход мысли позабавил.
— Это тебе удалось, ничего не скажешь. Но дело в том, что Фитцхью такие же враги Йоркам, как и иные из твоих родичей, дорогой мой Фрэнсис. Они сделались верными Ланкастерам задолго до того, как твой уважаемый тесть вошел в союз с Невилом. Не сомневаюсь, что в глазах многих ты нашел себе подходящую жену.
Юноша слегка покраснел.
— Это был не мой выбор, сир.
— Не твой, это уж точно… если на то пошло, то прежде всего мой, — добродушно усмехнулся король. — И граф Уорвик извлек из этого брака ничуть не меньше, чем я, за что, наверное, до сих пор благодарен мне. И все же… — Эдуард свел брови. — Да, в последнее время он крепко дружит со старыми ланкастерцами. Странно, не могу понять, отчего он к ним переметнулся. Вот уж никогда не ожидал от него такой глупости: да разве Маргарита Анжуйская простит когда-нибудь, что он во всеуслышание назвал герцога Сомерсета отцом ее сына?{42}
Солнце медленно уходило за горизонт, тени удлинялись. Фрэнсис украдкой разглядывал едущего рядом с ним короля — лицо его наполовину было скрыто небрежно завитыми каштановыми волосами. Умное, чувственное лицо. Лицо человека беспощадного, привыкшего во всем идти до конца. Это лицо никогда не выражало подлинных чувств. Три-четыре месяца, проведенные Фрэнсисом Ловелом рядом с Эдуардом, безусловно, в какой-то степени сблизили их, но далеко не настолько, чтобы он мог точно ответить на вопрос: «Какой он, король Эдуард?»
Впереди лежал Понтефракт. За крепостными стенами виднелись тесно прижатые друг к другу черепичные крыши домов. Над ними возвышалась старая нормандская церковь. С последними лучами солнца всадники поднялись на крепостной холм, ворота за ними опустились.
Не прошло и недели, как на штурм той же высоты отправился граф Уорвик. Кортеж графа сильно растянулся, замыкали его ехавшие бок о бок Кларенс, которому явно не нравилось все это предприятие, и архиепископ Йоркский, готовый, казалось, в любую минуту вцепиться в локоть своему молодому спутнику. Не обращая внимания на отставших, Уорвик въехал во двор и, отмахнувшись от поклонившегося ему сенешаля{43}, потребовал провести его к кузену.
Он нашел короля на западной стороне крепостной ограды. Прислонившись к стене, король смотрел вдаль, на вершины Пеннинских гор{44}. Увидев запыхавшегося Уорвика, он обернулся и тепло поприветствовал гостя:
— Вот это да, а я, кузен, сегодня и не ждал вас. Ваша Светлость явно куда-то торопится. У нас что, новый мятеж где-нибудь начался?
Уорвик предпочел не замечать иронии и отрывисто проговорил:
— Я был бы признателен, если Ваше Величество отправитесь со мной. Мы сию же минуту едем в Миддлхэм.
— Боюсь, не получится, милорд, — мягко ответил Эдуард.
Уорвик сделал шаг вперед.
— Вашего мнения я не спрашиваю, кузен, — негромко сказал он. Лицо его окаменело, в нем читалась открытая угроза, но взгляд оставался спокойным и неподвижным.
— Это я понимаю. Но, может, вам стоит поговорить с графом Эссексом? Он внизу, отдыхает в большом зале. Там с ним Хауард и Маунтджой. Боюсь, что ваши планы станут для них совершенным сюрпризом.
Уорвик буквально застыл на месте, не в силах произнести ни слова. В этот момент с ближайшей крепостной лестницы вихрем слетел Фрэнсис Ловел и бросился к королю:
— Сир, к нам едут герцог Бэкингем и милорд Арундел.
— Спасибо, Фрэнсис, — спокойно сказал король, и только сейчас юноша заметил, что он не один.
Все еще тяжело дыша, он пробормотал слова извинения и собирался было уйти, как его пригвоздил к месту ледяной, но ровный голос Уорвика:
— Одну минуту, Фрэнсис.
Юноша остановился, вопросительно посмотрел на графа и неуверенно сделал шаг в его сторону.
— Милорд? — Сердце Фрэнсиса колотилось изо всех сил, но ему и в голову не пришло хотя бы взглядом просить Эдуарда о помощи. Неисправимый реалист, он знал, что таковой не будет.
Приблизившись к Фрэнсису, Уорвик схватил его за плечи и развернул лицом к солнцу.
— А я как раз вспоминал тебя, Фрэнсис. Когда Его Величество несколько дней назад уезжал из Йорка, я тебя с ним не видел. Не откажи в любезности сказать, чем ты занимался?
Фрэнсис открыл рот, помолчал, словно решая, что сказать, затем откашлялся и дерзко заявил:
— По девицам ходил.
Ничего лучшего ему в голову не пришло.
— Не пытайся играть со мной в игры, мальчишка. Что тебе понадобилось в Йорке? — сурово повторил граф.
Фрэнсис неожиданно покрылся румянцем. Так захотелось бросить в лицо этому графу Уорвику, что не ему, выскочке из Йоркшира, чей род не насчитывает и двух поколений, вышедшему буквально из грязи в князи, поучать потомка баронов Ловелов, которые владели землями с далеких времен нормандских завоеваний{45}. С трудом подавив в себе это желание, Фрэнсис сказал:
— После того как Его Величество уехал из Йорка, я час провел в Голубятне. Там есть девица, ее все зовут Грязнуля Долли, она должна меня запомнить. Почему бы вам прямо ее и не спросить? Так и называйте ее — Грязнуля Долли, ей это нравится!
— Фрэнсис! — прозвучало хлестко, как удар кнута, и речь юноши оборвалась. Фрэнсис уловил резкое движение руки Уорвика, инстинктивно попытался увернуться, но тут же ощутил на плече тяжелое прикосновение. Его с силой прижали к стене. Он задрожал всем телом, закусил нижнюю губу, пытаясь сдержать слезы. Ему было страшно — граф, похоже, готов был сбросить его со стены. Все молчали. Фрэнсис слышал над собою ровное дыхание Уорвика и ощущал на себе его взгляд. Лицо графа превратилось в маску с остекленевшими глазами. Уорвик резко оттолкнул юношу.
— Можешь идти. Но будь готов, я скоро пришлю за тобой.
Эдуард все еще стоял прислонившись к парапету. Казалось, он всецело был поглощен золотым кольцом, которое вертел на большом пальце. Он вроде и не заметил поспешного ухода Фрэнсиса. Но едва шаги юноши затихли, сказал абсолютно равнодушно:
— Я совершенно с вами согласен, кузен. Непростительное поведение. — Он искоса посмотрел на Уорвика и продолжал тем же тоном: — Я и понятия не имел, чем он занимался, пока мы были в Йорке. Если он действительно ходил в этот вертеп, как они его там называют, Голубятня, что ли, то могу лишь выразить сожаление, что уделял ему так мало внимания, пока мы были рядом. Ведь он там свободно мог заразиться, а то и горло, глядишь, перерезали бы…
— Кузен, — спокойно проговорил Уорвик, — разве я так похож на дурака?
Выковыряв из стены кусок известки, Эдуард бросил его вниз и стал наблюдать, как он летел и шлепнулся в ров с водой, подняв брызги.
— Ну что вы, милорд, мне и в голову такое не могло прийти, — неторопливо вернулся он к разговору. — Но боюсь, если вы устроите налет на злачные места Йорка в поисках шлюхи по имени Грязнуля Долли, именно так вы и будете выглядеть. — Уорвик крепко сжал зубы, а король неторопливо продолжал: — Не забывайте о своем достоинстве, милорд. Подумайте, как эта история может прозвучать в Лилле, при дворе герцога Бургундского, который вам далеко не друг. Будут говорить, что граф Уорвик позволил своему кузену проскользнуть между пальцев и затем еще обвинил его в своих собственных упущениях. Подумайте и о своих врагах при дворе Людовика: там тоже будут с удовольствием смаковать эту историю, ведь, как вы знаете, у Людовика своеобразное чувство юмора. Ну и наконец, лондонские стихоплеты тоже не упустят шанса, уж они-то конфетку сделают из этой истории.
Не отводя своих голубых глаз от карих глаз Уорвика, Эдуард заметил, что слова его произвели должное впечатление. Он мягко погладил напрягшуюся руку Уорвика.
— Дорогой мой родственник, вам некого будет винить, кроме себя самого, если история эта достигнет ушей ваших врагов за границей. Ведь у меня-то нет никаких оснований предавать ее гласности, тем более мы оба прекрасно знаем, что ничего подобного не было.
Наступило недолгое молчание. Пристально глядя на короля, Уорвик ничего не мог прочесть на его лице, кроме участливого, хотя и несколько отстраненного интереса.
— Ваше Величество, ваша взяла. Согласен, эта история уважения мне не добавит.
— Уверен, что ваш подопечный лучше всякого другого понимает, как важно быть щепетильным в этом деле, — небрежно заметил Эдуард. — Я провел в его компании несколько весьма приятных часов. И мне не хотелось бы думать, что его слишком сурово накажут за то, что я оказал ему честь своим обществом.
Король снова занялся своими кольцами, как вдруг услышал:
— С детьми, кузен, я не воюю.
Эдуард сдержал улыбку.
— А я этого и не имел в виду, милорд. И не сердитесь, что я, может, неудачно выразился: чувствами своими легче повелевать, чем доносить их до другого. Помните, вы и сами так часто говорили моему отцу? — Король бросил взгляд вниз через стену. — О, смотрите-ка, Бэкингем и Арундел появились. Позовем их?
Едва сдерживаясь, Уорвик ответил:
— Неужели вы думаете, что эти благородные господа могут хоть как-нибудь помешать мне? У меня внизу люди, а ваши гости вроде бы не позаботились о сопровождении.
— Действительно, — согласился Эдуард. — Хочу, однако, кое-что продемонстрировать вам, милорд, может, заинтересуетесь. — Он отошел немного в сторону и, повернувшись, вытянул руку. Уорвик колебался, но все-таки встал рядом с королем и, следуя движению его руки, озабоченно всматривался в даль. Обежав взглядом горизонт, Уорвик почувствовал вдруг, что ему не хватает дыхания. Кромка холмов прямо-таки пламенела, она ощетинилась лесом копий, древка которых были обернуты знаменами, а золотистые наконечники сверкали на солнце. Словно не веря своим глазам, граф свесился с парапета, стараясь рассмотреть штандарты.
Эдуард, наблюдая за Уорвиком, весело произнес:
— Да нет, они еще далековато, отсюда не разглядеть. Но я готов удовлетворить ваше любопытство — это штандарты Гастингса, а белые вепри — Глостера. Пора мне наконец иметь армию, которой можно доверять. — Король резко повернулся и оперся об изрезанную бойницами стену. За спиной его виднелась извивающаяся по склонам Пеннинского нагорья блестящая лента. — Полагаю, кузен, мне пора возвращаться в Вестминстер.
Какое-то время они испытующе смотрели друг на друга, и, наверное, это был единственный раз в жизни, когда Уорвик первым отвел глаза. На какой-то миг он беспощадно ясно увидел себя самого: стареющий авантюрист, переживший великие возможности времени, которое осталось позади.
Тот прежний Ричард Невил, рыжеволосый остроглазый юноша, с которым они вместе сокрушали старинное английское рыцарство, вполне мог бы теперь прочитать отходную. Смысл ее состоял в следующем: Ричард Невил пронесся некогда словно метеор по небу заходящего феодализма и превратился в нечто нереальное.
Разум Невила безжалостно подсказывал, что все кончено, но он пытался прогнать эти мысли. Граф ясно увидел в глазах Эдуарда застывшее сострадание и высокомерно отверг его. Они стояли по-прежнему молча, словно разделенные стеклянной стеной. Все, что сейчас происходило, было для Уорвика мучительно горько.
Возникшая стена между ними не давала коснуться друг друга, не позволяла перекинуться словом. Сейчас это были два совершенно чужих человека, которые когда-то встретились, затем разошлись, сохранив лишь горькие воспоминания о прошедших годах. Но и эта ниточка, натянувшаяся было на мгновение, задрожала, натянулась мучительно вновь — и навсегда порвалась.
— Мой дорогой кузен, — стараясь соблюдать хороший тон, заговорил Уорвик, — нам вовсе нет нужды ссориться. Разумеется, вы правы: слишком надолго задержались вы у нас на севере, и следует только приветствовать то, что герцог Глостер и лорд Гастингс привели вам достойный эскорт для сопровождения в Лондон.
Эдуард наклонил голову и невозмутимо улыбнулся.
— В таком случае не откажите в любезности поприветствовать этих господ от моего имени. Я скоро к вам присоединюсь.
Уорвик отвесил поклон и удалился. Спускаясь по лестнице, он ненадолго остановился у одного из окон, выходивших на Пеннинские горы. Ближе к Понтефракту рельеф был равнинным, первые всадники уже входили в город, растекаясь колоннами по кривым улочкам. Уорвик резко отвернулся и, не останавливаясь более, спустился во двор.
Склонившись над стеной и положив подбородок на скрещенные руки, Эдуард наблюдал за блестящим парадом, разворачивавшимся вокруг стен замка. На рыночной площади кто-то развернул и поднял штандарт; на лошадях была праздничная сбруя, она переливалась на солнце всеми цветами радуги. Солдаты, облаченные либо в мощные кольчуги, либо в латы, либо в красочные плащи, покачивались на конях, словно куклы. Впереди колонны вместе с помощником, проверявшим трубы, ехал герольд{46}, сразу за ними величественно возвышалась могучая фигура Уилла Гастингса, рядом с которым Ричард Глостер просто терялся. Словно почувствовав на себе взгляд брата, Ричард поднял глаза — оба улыбнулись. Спустили мост, и на территорию замка, исчезнув из поля зрения Эдуарда, въехал передовой отряд.
Король уже собрался было спуститься во двор, когда в дверях башни появился совершенно запыхавшийся архиепископ Йоркский, а вслед за ним боязливо жмущийся к перилам и старающийся быть менее заметным Кларенс. Не обращая внимания на визитеров, не говоря ни слова, Эдуард шагнул к лестнице, но Кларенс схватил его за рукав:
— Только… только одно слово, брат. — Он попытался опуститься на колени, но было слишком тесно.
Эдуард остановился так близко к Кларенсу, что тому, дабы посмотреть брату в глаза, пришлось откинуть голову.
— И одного слова будет слишком много, Джордж. У тебя своя жизнь, за которую ты должен благодарить нашего могущественного кузена — своего тестя. Но для меня в той жизни места нет. А тебе придется довольствоваться ею до тех пор, пока я не вспомню, что вышли мы из одного чрева. А пока, — голос короля вдруг зазвучал хрипло, — видит Бог, ты оскорбляешь мой взор.
Эдуард стал спускаться по лестнице. В конце она резко уходила в сторону. Приблизившись к повороту, король услышал чьи-то торопливые шаги и, узнав их, весь засветился от радости.
— О, Дикон… — И продолжал почти шепотом: — Нет, нет, ну ладно, что говорить… Знал бы ты, как я благодарен Богу за такого брата.
Слова эти, хоть и едва слышно сказанные, эхом отозвались в лестничном колодце. Их услышал вместе с удаляющимися шагами короля Кларенс, неподвижно стоявший у стены. Архиепископ уже ушел — подобрав рясу, он поспешил за королем. В иной ситуации Кларенс расхохотался бы, но сейчас ему было не до смеха. Он все еще не двигался с места, мучительно соображая, что же теперь делать и куда идти. Словно в тумане, он вспоминал, что где-то у него есть жена, девочка, которую подложили к нему в постель, чтобы у дочери графа Уорвика родился сын Плантагенет. Когда-то ему казалось, что это большое дело — стать зятем великого графа, и только теперь понял, какая роль ему предназначалась. И не было во всей Англии человека — от последней кухарки до стремянного в Вестминстере, что с лукавой улыбкой подводил к нему лошадь, — который не понимал бы того же.
Звук легких шагов сверху оторвал его от печальных раздумий. Кларенс выпрямился, вытер густо покрасневшее лицо и быстро двинулся к башенной двери, через нее можно было попасть к крепостной стене. Осторожно спускавшийся по лестнице другой, верхней, башни Фрэнсис успел заметить его спину.
В самом замке никого не было видно. Зато во внутреннем дворе кого только не было: лорды, рыцари, пажи, помещики, слуги и солдаты с алыми знаками Невила — лица последних явно выражали растерянность, а возможно, даже страх. «Понимают, что происходит», — самодовольно подумал Фрэнсис. Он увидел своего родственника Бэкингема. Тот оживленно разговаривал о чем-то с Джоном Хауардом, землевладельцем из Норфолка, оказавшим королю, пожалуй, большие услуги, чем иной барон. Недалеко от них граф Уорвик непринужденно беседовал с Эссексом и Маунтджоем — могло показаться, что их появление в Понтефракте доставляет ему глубочайшую радость. На ступеньках, ведущих в башню, Эдуард вместе с Гастингсом и Ричардом Глостером приветствовали столпившихся вокруг них людей, называя каждого по имени. Несколько всадников под штандартами с изображением белого вепря стояли прямо у ворот; один из них, облаченный в кожаный плащ с металлическими застежками, сидел на гнедом жеребце и рассказывал что-то своему спутнику, лица его почти не было видно, но Фрэнсис пригляделся, неуверенно шагнул и вдруг помчался через весь двор прямо к воротам. В нескольких шагах от арочного сооружения он все-таки остановился, еще раз внимательно посмотрел на всадника, подошел вплотную и, положив руку на мощный круп коня, сказал с улыбкой:
— Для такой животины плюмаж можно бы подобрать и побогаче, а, Филипп? Вы что же, кузен, готовитесь принять вахту?
Филипп, которого прервали на полуслове, растерянно посмотрел на юношу, почти прижавшегося к его шпорам, и произнес:
— Бог мой, да ведь это Фрэнсис! — Он нагнулся, чтобы обнять кузена. Оба рассмеялись. — Как я рад, что вы здесь. Как дела?
— Слезайте с лошади, и я все вам расскажу, — предложил Фрэнсис. — При этих словах собеседник Филиппа — рослый, огненно-рыжий, весь в веснушках молодой человек — обернулся и, издав возглас изумления, подъехал к ним.
— Фрэнсис? — Тот почувствовал на себе взгляд голубых глаз и знакомую улыбку. — Вы только посмотрите, в кого превратилось это дитя! А ведь еще и трех лет не прошло, как он, помню, в сундук залез от страха, что его поймали в стогу сена с дочерью хозяйки пивной.
— А разве она вам тоже нравилась? — невинно спросил Фрэнсис. — Чего же вы не сказали мне, Роб? Помню, она говорила, что вы совсем недурны на вид, особенно когда темно, а свеча светит в затылок. — Он небрежно поглаживал жеребца по начищенным бокам, но лицо у него так и горело, хотя, казалось бы, что тут такого, подумаешь — воспоминание трехлетней давности. Ловко ускользнув от жеребца, который собрался ткнуться мордой ему в ухо, он перешел на другую сторону. Тут, задыхаясь, подбежал какой-то юный рыцарь:
— Филипп, у нас тут новенькие прибыли. Посмотрите?
Филипп быстро обернулся. У ворот скопились всадники. Те, что были в первых рядах, поднимая над головами знамена, поспешно въехали во двор. По мере их приближения все зашевелились.
— Нортумберленд, — пробормотал Роберт Перси, не отрывая взгляда от второго брата графа Уорвика. — Хотелось бы знать, что ему здесь нужно!
Не обращая внимания на взгляды и перешептывания, Джон Невил неторопливо проехал в центр двора, спрыгнул с лошади и бросил вожжи конюшему. Многие не сразу вспомнили его: после того как король Эдуард в благодарность за оказанные ему услуги пожаловал Джону Невилу титул графа Нортумберленда, его редко видели южнее Трента. В наступившей тишине к Джону Невилу подошел Уорвик; хотя двор был заполнен людьми, все расступились, чтобы дать возможность родичам поприветствовать друг друга. Взгляды Джона Невила и его кузена, все еще неподвижно стоявшего у входа в башню, пересеклись.
Уорвик вряд ли понимал, с кем переглядывается его брат. Он посмотрел на спутников Джона, стараясь прикинуть, какую силу он привел с собой. Убедившись, что графа сопровождает только немногочисленная и к тому же безоружная знать, он расстался со своей последней, на миг вспыхнувшей надеждой. Никак не выказывая своих истинных чувств, он полуобнял брата и произнес несколько приветственных слов, Нортумберленд почти ничего не расслышал — он уже направлялся к входу в башню.
— Ничего не скажешь, Дикон, неплохое блюдо вы изготовили, — сказал он, все еще жадно глотая воздух после быстрой скачки. Услышав это полузабытое детское прозвище, Уорвик слегка передернулся. Стараясь не отставать от брата, с его широким солдатским шагом, он проговорил негромко:
— Все могло быть иначе, если бы ты был рядом. Я ведь звал тебя, но ты не откликнулся.
Ни один мускул не дрогнул на лице Нортумберленда.
— Я служу королю Эдуарду, — ответил он. — И пока он не делает мне ничего дурного, я буду хранить ему верность.
Уорвик промолчал. Они подошли к входу в башню. Джон Невил опустился на колени, поцеловал протянутую руку короля.
— Мой пленник и родственник, — торжественно произнес Эдуард и, улыбнувшись, знаком велел Невилу подняться. — Любимый мой кузен Нортумберленд, я счастлив вас видеть.
В этот момент подошел разряженный герцог Бэкингем. Он тоже хотел поприветствовать своего родича Джона Невила. Уорвик задумчиво посмотрел на него; молодого Бэкингема забросили во двор королевы Елизаветы, как зерно в плодородную почву — на вырост: со временем он непременно женится на какой-нибудь девушке из семейства Вудвил{47}. Сам молодой человек этому открыто противился, поэтому его появление неприятно поразило Уорвика: он-то считал, что уж кто-кто, а Бэкингем вовсе не желает своему родичу Эдуарду процветания. И тем не менее король во главе своих вассалов, здесь, лучится неподдельной радостью, непринужденно обменивается шутками с Гастингсом и всячески старается включить в общий круг веселья Ричарда Глостера.
— А правда, что герцогиня Кларенс ждет ребенка? — спросил Эдуард Нортумберленда, ничуть не стесняясь присутствия графа Уорвика. — Ничего не скажешь, кузен мой Кларенс человек трудолюбивый, ведь браку еще нет и трех месяцев.
— Да вроде бы так, — равнодушно ответил граф Нортумберленд, а Уорвик совершенно невозмутимо, словно это его не касалось, кивнул, подтверждая сказанное:
— Точно. На прошлой неделе мне жена прислала записку, и там говорится, что родов ждут на Пасху.
Бэкингем захихикал и бросил беглый взгляд на Ричарда:
— А где же счастливый отец? Наверное, поздравления со всех сторон принимает?
Уорвик пожал плечами, из чего следовало, что он понятия не имеет, где его зять, а Эдуард заметил безмятежно:
— Я совсем недавно разговаривал с братом, кузен Бэкингем, так что вам не составит труда найти его где-нибудь здесь. — И добавил сердечно, обращаясь на сей раз к графу Уорвику: — Но он ничего не сказал мне, милорд, о том, какие у вас прекрасные новости. Передайте мои наилучшие пожелания герцогине Кларенс, да и все ваши надежды пусть сбудутся.
Уорвик поклонился, скрывая кривую усмешку. Эдуард явно не стремился затевать у всех на глазах ссору со своими родичами. Некоторые из них, те, что стояли рядом, немедленно стали рассыпаться в поздравлениях. Бэкингем, послав графу Уорвику сияющую улыбку, негромко сказал Гастингсу:
— Я слышал, Кларенс подкупил нашего посла при папском дворе, чтобы заполучить разрешение на этот брак. В наше время, милорд, постоянно какие-то дела появляются.
Он взглядом пригласил Ричарда Глостера посмеяться вместе с ним, но юноша в это время о чем-то негромко спрашивал брата. Эдуард, не отрывая взгляда от толпы, находившейся во дворе, коротко кивнул, и в тот же момент какой-то помещик с изображением вепря на рукаве камзола отделился от остальных и быстро зашагал к воротам, где собрались всадники. Один из офицеров выровнял шеренгу королевского эскорта. К Эдуарду подвели роскошного белого жеребца. Ричард Глостер пошел перекинуться несколькими словами с Фрэнсисом, смущенно поглядывавшим на него через весь двор. Эдуард, внезапно сбросив руку, которую Гастингс дружески положил ему на плечо, громко произнес:
— Милорд Глостер!
Ясный голос его разом перекрыл гул толпы. Ричард остановился, вопросительно посмотрел на брата и двинулся назад к башне. Он остановился у ступеней, король кивнул ему, приглашая подняться.
— Стань рядом со мной, Дикон, — сказал он брату и бросил через плечо: — Уилл, подвиньтесь немного, пожалуйста. — Гастингс, стоявший вплотную к королю, молча повиновался.
Солнце скрылось за башнями; лишь со стороны восточной стены проникал свет. Слегка подул ветерок. Зашевелились полотнища рыцарских знамен. Эдуард терпеливо ждал, пока все лица обратятся к нему и все разговоры стихнут.
— Милорды и сэры! — начал он. — Все вы знаете, что нынче летом умер граф Риверс, лорд-констебль. Его титул, таким образом, переходит старшему сыну, Энтони Вудвилу, лорду Скейлу. Согласно договоренности, ему же предстояло унаследовать и должность. — Эдуард помолчал. В глазах графа Уорвика что-то мелькнуло, он инстинктивно шагнул к королю, но тот уже потерял интерес к своему покойному шурину. Эдуард заговорил снова, повысив голос: — Но нам, как и всегда, небезразличны пожелания наших баронов, и особенно милорда Уорвика, столь много сделавшего для укрепления нашего трона. — Король искоса посмотрел на графа, тот угрюмо поклонился. — Поэтому по зрелом размышлении мы решили изменить первоначально принятое решение. Я рад сообщить вам, что на должность лорда-констебля назначается возлюбленный брат наш Ричард, герцог Глостер, в чьей безупречной преданности и верности у нас было много случаев убедиться.
Никто не пошевелился. Эдуард продолжал, и слова его падали в наступившем молчании тяжело, словно булыжники:
— По древней традиции, лорд-констебль является командующим армией, главным военным судьей и председателем рыцарского суда. Помимо того, имея в виду тяжелое положение, в котором оказалось королевство, мы возлагаем на лорда-констебля расследование всех актов предательства и вынесение, по собственному благоусмотрению, приговоров, в которых он подотчетен только нам. И обязанности эти мы возлагаем на брата нашего Глостера пожизненно.
Эдуард слегка повернулся, Ричард, который на протяжении всего этого времени стоял неподвижно, спустился на две ступени и стал перед королем на колени. Их руки соединились, Эдуард наклонился и поднял брата.
Увидев, что король садится на подведенную к нему лошадь, лорды и рыцари принялись искать своих коней. Гастингс задумчиво смотрел на нового лорда-констебля и собрался уже было поздравить его и пожелать всяческих успехов, как его опередил граф Уорвик.
— Думаю, что сегодня отчасти и мой праздник, — сказал он приветливо. — Примите мои поздравления, кузен Глостер, вы не посрамили пройденной школы.
Поколебавшись немного, Ричард взглянул ему прямо в глаза.
— Вопреки всем вашим усилиям, кузен, — ровно сказал он. Он не протянул графу руки. Разговаривали они негромко, но Эдуард все слышал и, иронически улыбаясь, посмотрел на них с высоты своего жеребца.
— Дикон, Дикон, прошу тебя. Милорд Уорвик и я — добрые друзья, разве не так, милорд? — С этими словами он пришпорил коня. Уорвик приложил руку к сердцу. Оба поняли друг друга без слов: «Еще увидимся».
Вслед за передовыми всадниками, покидавшими замок, Эдуард направил лошадь к воротам. За ним потянулись все остальные. Граф Уорвик и архиепископ Йоркский покинули двор последними, они направились к башне. Фрэнсис с улыбкой посмотрел им вслед.
После того как двор окончательно опустел и подняли мост, Фрэнсис взбежал по лестнице башни, оттуда открывался вид на южную дорогу. Прислонившись к парапету, он задумчиво смотрел, как длинная лента всадников движется по равнине. Темнело. В небе играли опалово-аметистовые отблески уходящего солнца, вспыхнула и исчезла алая полоса. В складках холмов сгущались тени. Фрэнсис увидел, как взвились знамена, и все в последний раз исчезло из вида. Где-то в склонившихся ивовых ветвях по ту сторону рва дрозд сердито откликнулся на трель сверчка, засияла первая звезда.
Было поздно, ветер усиливался. Фрэнсис поежился от холода. Скоро оставшиеся в замке соберутся на вечернюю трапезу. Он нерешительно двинулся к лестнице, передумал, стал наблюдать за тем, как в сгущающейся тьме быстро утрачивают четкость очертаний, расплываются зубцы башни. Трудно было поверить, что комната внизу опустела: небрежно застланная кровать, сохранившая очертания спавшего здесь мужчины; том Боккаччо, забытый на подоконнике; шахматная доска, разложенная на двух стульях у камина.
Появился паж, которого послали на поиски Фрэнсиса. Оказалось, милорд Уорвик забыл свой хлыст и просит подопечного найти его и принести после ужина к нему наверх.
— Ну да, березовой розги ему уже мало, — криво усмехнулся Фрэнсис. Мальчик посмотрел на него в недоумении и пошел вниз.
Ужин, прикинул Фрэнсис, будет не раньше чем через час. Если опоздать на условленную встречу, ничего не выиграешь, а потерять можно много. Услышав голоса солдат во дворе, Фрэнсис вздохнул и пошел вниз,