Путешествие отняло у них три дня, хотя здоровый человек способен осилить то же расстояние за один.

По прошествии времени Филипп не раз вспоминал эти дни. Впереди их ожидало бездорожье. Повозка то и дело подпрыгивала на ухабах и проваливалась в рытвины. При каждом новом толчке сердце Филиппа обливалось кровью. Некоторым утешением служило то, что раненый вскоре забылся. Они часто останавливались: надо было менять повязки, которые постепенно пропитывались кровью, сочившейся из очень глубокой раны Фрэнсиса в одной ноге, и поправлять шину на другой. К исходу первого дня они рискнули остановиться на какой-то забытой Богом ферме, где им устроили постель, дали немного вина и чистые повязки. Теперь можно было промыть и заново перевязать раны. Хозяева были не склонны расспрашивать путешественников. Они явно ничего не знали — пройдет несколько дней, прежде чем до них донесутся слухи о перевороте, совершенном Генрихом Тюдором. Тем не менее они предпочитали знать о непрошеных гостях как можно меньше и наутро проводили их с чувством немалого облегчения.

Мягкая утренняя прохлада напоминала Божью милость. Но к полудню опять становилось невыносимо жарко. Донимали мухи. Хью быстро уставал, одна рука у него была на перевязи. На второй день пути его уговорили прилечь рядом с Фрэнсисом в повозке.

Деревушка под названием Тичмарш лежала посередине между Нортхэмптоном и болотами Линкольншира. Ловелы владели этими землями более двух столетий. Сохранилась большая церковь — немой свидетель былого богатства и силы, благодаря которым она и была построена.

Но замок давно разорили. Сохранился только дом управляющего, стены которого, сложенные из грубого песчаника, утопали в листве пышных садовых деревьев. Крыша была покрыта черепицей из обожженного сланца.

Обитатель дома встретил гостей у ворот. На голове у него, вместо обычного головного убора, виднелась какая-то грязная повязка. Выглядел он донельзя утомленным: только вчера он вернулся домой, приведя с собой из Босворта уцелевших в бою людей. Несмотря на это, он проявил радушие и гостеприимство, сразу предложив Фрэнсису постель, и приказал слугам отнести раненого.

А вот жена управляющего внушала Филиппу некоторое беспокойство. Она была явно напряжена, глаза ее беспокойно бегали, и чувствовалось, что она до смерти боится за мужа. Филипп сочувствовал ей, но его главной заботой оставалось здоровье кузена. О том, что им может угрожать какая-либо опасность, Филипп даже не задумывался.

Тичмарш находился в пустынной, болотистой местности, далеко в стороне от больших дорог. Военного значения ни она, ни запущенный замок не имели.

Со временем Тюдору, хотя бы ради престижа, придется заняться и этими владениями. Пока он не утвердил свою власть в стране, поэтому набеги на Тичмарш могут принести больше неприятностей, чем славы. Филипп рассчитывал, что у них в запасе по крайней мере неделя.

Наутро управляющий послал одного из слуг в Ланкастер. К вечеру слуга вернулся бледный как полотно, с кучей новостей.

Накануне его приезда в городе было много казней.

Провинциальный дворянин и советник Ричарда, Уильям Кэтсби, его сын, о котором было известно только то, что он принял участие в сражении при Босворте, комендант Тауэра, сэр Роберт Брекенбери, Рэтклиф и Кендал погибли в бою. Эштон уцелел. По слухам, ему удалось бежать на север, в Ланкашир, к родственникам. Перси вынесли с поля его люди. Рассказывали, что его спина представляла собой кровавое месиво, словно по ней проскакала вся кавалерия Стэнли. Что касается самого Ричарда… тут охрипший голос слуги осекся. Но он собрался с духом и продолжил. Искалеченного, истерзанного и раздетого донага короля привязали, как какого-нибудь вора, к лошади, на которую усадили его герольда. Вот так надругавшись над покойным королем, его доставили в Ланкастер. В течение двух дней тело лежало на голых камнях, под открытым небом, во дворе молельного дома. Только после этого монахам позволили похоронить короля в безымянной могиле.

На следующее утро, едва проснулись и подали голос первые птицы, Филипп уже знал, что следует предпринять.

Фрэнсис всю ночь то метался в лихорадке, то погружался в недолгий, беспокойный сон. Когда он пришел в себя, Филипп заявил, что в Тичмарше ему не может быть обеспечен надлежащий уход. Это была правдоподобная отговорка. В действительности Филипп прекрасно знал, что в Англии существует только одно-единственное место, где его кузен может чувствовать себя в полной безопасности.

Для Фрэнсиса соорудили удобные носилки.

К моменту отъезда рана Хью почти совсем зажила. Он, с присущим ему упрямством, не соглашался ехать отдельно от Фрэнсиса.

Двигались они медленно, часто останавливались, чтобы передохнуть. Путь их лежал через пустынные равнины Кембриджшира на юг, к бенедиктинскому монастырю, расположенному в Колчестере. По мере приближения к цели путники все больше ощущали соленое дыхание моря.

Под вечер брат Мартин, внимательно осмотрев раненого Фрэнсиса, сказал, что лечение займет несколько недель. Филипп согласился — достаточно было взглянуть на кузена, чтобы понять, насколько были серьезны повреждения.

Наутро Филиппу предстояло ехать дальше. Фрэнсис все еще был погружен в глубокий сон, действовала большая доза снадобий, поэтому попрощаться с ним не удалось. Он безвольно раскинулся на белоснежных простынях, дыхание едва было слышно. Временами казалось, что Фрэнсис мертв.

Приор^{166} обещал держать Филиппа в курсе всех событий. Филипп поблагодарил, но не успокоился. Как бы ни тревожился он о кузене, как бы ни хотелось задержаться — нельзя: надо было срочно отправляться в Оксфордшир, где его с нетерпением ждали.

Снова продвигались вперед медленно — у Хью опять разболелась рука. До Ипсдена добрались только через неделю. У Филиппа не было никакой возможности увидеть сестру или хотя бы послать ей весточку. Она, наверное, сходила с ума — боялась за своего мальчика. Может, госпожа Алиса послала кого-нибудь из своих людей, вернувшихся в Уиллоуфорд после сражения, успокоить ее. В Босворте из Ипсдена не было никого.

Гилберт оказался дома и встречал гостей в большом зале. Они с Филиппом перекинулись несколькими словами. Филипп спросил о здоровье Кейт и всех остальных. Гилберт, казалось, искренне, но довольно сдержанно выразил сочувствие по поводу случившегося. Вежливо поинтересовался, как дела у лорда Ловела. Узнал о его ранениях, заговорил о надежде на скорое его выздоровление. Все это он произносил сдержанным тоном.

— Не скажите, Гилберт, досталось ему крепко, — возразил Филипп. — Уход за ним… — что-то заставило его сделать паузу, — уход за ним хороший, но встанет он еще не скоро.

— В самом деле? А где он? Надо полагать, где-нибудь неподалеку от Босворта? — Гилберт с любопытством посмотрел на Хью. Тот ответил совершенно растерянным, непонимающим взглядом. Филипп демонстративно отвернулся.

— Пожалуй, не слишком далеко, братец Гилберт, — ответил наконец Хью. — Ехали мы довольно долго, хотя сколько точно — не скажу. Меня самого немного поцарапало, так что в голове все смешалось.

Гилберт коротко кивнул. Он отправил сводного брата к матери, которая была в своем будуаре. Хью двинулся неуверенным шагом, ссутулив плечи. По его походке можно было с уверенностью сказать, что молодой воин, только вернувшийся с поля брани, был измучен до предела.

Филипп не сделал ни малейшей попытки последовать за ним. Постепенно становилось ясно, что в доме Гилберта Секотта им не рады. Нетрудно было понять причину сдержанного отношения. Филипп слегка покраснел. Он хорошо помнил, что раньше здесь всегда встречали с распростертыми объятиями. Поэтому он поспешил раскланяться.

На прощанье Филипп сказал:

— Хью, разумеется, на некоторое время останется здесь, под присмотром матери. С вами, Гилберт, я свяжусь позже. Надо будет поговорить о дальнейшей службе мальчика в Уиллоуфорде. — На пороге он не удержался и с горечью добавил: — Собака, которую вы подарили, все еще у меня. Она великолепна! И знаете, такая верная: надолго я никогда не уезжаю, но она всякий раз встречает, словно меня десять лет не было дома.

Гилберт и бровью не повел. Филипп подумал, что он не видит за собой никакой вины.

При виде Уиллоуфорда Филипп и думать забыл о Гилберте Секотте. Он добрался до дома под вечер. Минуя мост, затем заброшенную хижину, Филипп пустил лошадь вброд. За время его отсутствия ивняк сильно разросся. По обе стороны изрядно вытоптанной тропы поднималась бархатная трава, похожая на степной ковыль, — ее мохнатые соцветия опадали, едва Филипп прикасался к ней.

С высокого противоположного берега открывался вид на широкое поле — такое знакомое и такое мирное, словно не было никакого Босворта. Филипп увидел крестьян, которые укладывали сено в стога. Чуть поодаль пахари готовили землю под озимые. Заметив Филиппа, все побежали к нему. Окружив хозяина, крестьяне наперебой укоряли его за то, что от самого Ланкастершира он путешествует лишь в сопровождении грума и оруженосца. Еще больше жителей Уиллоуфорда поразило то, что на пути Филиппу не встретились ни французские, ни валлийские мародеры. Пока милорд отсутствовал, наперебой рассказывали ему собравшиеся, кого только в доме не было! На пути в свои поместья заезжали многие господа, уцелевшие в битве при Босворте, и все, между прочим, в сопровождении охранников. По-видимому, они хотели о чем-то потолковать, посоветоваться с сэром Филиппом. Но кто они и откуда — даже управляющий не смог распознать все эмблемы.

Филипп медленно ехал к дому. Он испытывал какое-то незнакомое доселе чувство — глубинный, первобытный инстинкт собственника, неудержимую радость оттого, что, родившись как бы заново, видит широкие, плодородные поля, принадлежащую ему землю. Пусть богатые имения, которые Ричард собирался подарить ему, ушли навсегда, похоронив вместе с собой частицу души Филиппа. Та земля, которую он сейчас видел, осталась. Ничего не изменить, пока Генри Тюдор топчет сапогами своей наемной солдатни часть Англии. Принцы и короли рождаются, живут и умирают, а они — зеленые холмы у дома — старше всех королей и принцев, вместе взятых, старше Рима и Цезаря, воины которого однажды достигли туманного Альбиона.

Филипп невольно подумал о том, как поведет себя победивший Тюдор по отношению к сторонникам поверженного короля. Свежа еще память о том, сколько крови было пролито под Босвортом и Лейсестером. Но находясь здесь, под этим ласковым солнцем Оксфордшира, не хотелось верить, что предстоят новые тяжелые испытания. Филипп искренне надеялся, что все образуется. Он не представлял себе, что Линкольн — честный, разумный, осторожный, неизменно верный Ричарду — пойдет против Тюдора. Если Генриху так уж нужна английская корона, пусть носит ее, а Филипп Ловел постарается забыть, как он обошелся с тем, кто был ему другом. Он будет добропорядочным подданным. Он принесет, как бы это ни было противно, клятву верности Тюдору. Более того, в случае необходимости послужит ему своим оружием, как того требует честь. Все, что угодно, лишь бы не пришлось ехать в Вестминстер и лицезреть на месте Ричарда какого-нибудь валлийца.

Филипп ощутил чувство утраты. Он почувствовал почти физическую боль. Его бросило в дрожь. В этом лихорадочном состоянии его согревали мысли о Маргарэт. Конечно, после роскоши, в которой она жила все эти годы, это поместье покажется ей более чем скромным. Хотя возможно, и она устала от всех этих принцев и придворных церемоний. В конце концов она поймет, что необходимо позаботиться о будущем Хью. Мальчик должен получить все, что ему было обещано. Если события будут развиваться так, как рассчитывает Филипп, кое-что Маргарэт унаследует от покойного мужа. И хотя эта доля едва ли будет значительно превосходить то, что досталось ей в качестве приданого в Англии, — все равно немало. В любом случае Филипп не собирается грабить детей Маргарэт в интересах своего племянника.

Филипп въехал во двор. Он увидел лицо матери. Упрек застыл в ее глазах: зачем ты, сын, убиваешь себя, рвешь материнское сердце? Прижав госпожу Алису к груди, Филипп почувствовал, что она дрожит. Сказалось и длительное отсутствие новостей, и ожидание. Когда-то она так же переживала за мужа, вставшего под знамена герцога Йорка. В сознании матери без конца повторялись, многократно усиливаясь, все опасности недоброго времени, которые так или иначе отразились на судьбе ее сына. Она рассказала Филиппу о своих опасениях и переживаниях.

Филипп, как только мог, успокаивал мать. Он убеждал ее в том, что нельзя сравнивать битву с Тюдором и действия герцога Йорка — ведь Йорк поднял оружие против своего короля. Однако она, вцепившись в руку Филиппа, без конца повторяла:

— Что теперь будет, что будет? — И добавила: — Гилберт Секотт не поехал в Босворт. Он остался дома, и твоей сестре не придется теперь искать крышу над головой. Разве я тебе не говорила, что все этим и кончится?

Филипп промолчал, хотя это стоило ему немалых усилий. Внезапно он почувствовал, как накатила волна жалости к матери. Он вспомнил о том, что в золотую пору своей жизни совершенно о ней забыл. Матери ничего не досталось от щедрот любимого сына. В то время госпожа Алиса без конца занималась хозяйством, и если эта земля сейчас приносит плоды, то только благодаря матери и тем верным слугам, которые ей помогали. И вот сейчас, под старость, ей грозит изгнание. Единственным, хотя и слабым утешением Филиппу служило то, что он рисковал не только ради своего благополучия, но и ради жизни матери.

Поскольку спорить с матерью было бесполезно, Филипп пытался отвлечься от грустных мыслей работой. К счастью, в эти дни дел было по горло: наступило время сбора урожая, затем — сева озимых. Наемным работникам необходимо было обеспечить жилье и питание. Все это время Филиппа неотступно преследовали мысли о том, что происходит в Минстер-Ловеле. Приехав в имение, Филипп почти сразу отправил туда грума с запиской для Анны. Он все еще надеялся побывать там, как только позволят дела.

Однако грум вернулся с неожиданными новостями: оказывается, в Минстер-Ловеле гостит сейчас какой-то странный господин по имени лорд Тэлбот, родич миледи, которому недавно вернули права собственности на отцовские земли.

Филиппа так и передернуло, когда он услышал это имя. Хотя из невнятного ответа Анны на его письмо следовало, что ей не терпится узнать все подробности о злоключениях мужа, Филипп все откладывал поездку. Ему трудно было представить себе, как это он, Филипп Ловел, обменивается любезностями с верным слугой Генриха Тюдора.

Как-то днем, вставая из-за обеденного стола в большой гостиной, госпожа Алиса схватилась за бок и рухнула на пол. Ее отнесли на кровать, постарались облегчить страдания, но на следующий день, незадолго до захода солнца, она умерла. До последнего момента Филипп оставался с матерью. Он вышел, только когда священник исповедовал умирающую. Мать нашла в себе силы продиктовать завещание; распорядилась насчет того, где и как ее похоронить. Затем она устало откинулась на подушки. Даже сейчас эта измученная жизненными трудностями женщина сохраняла невозмутимость и достоинство, не позволяя себе быть слабой. Филипп осторожно прикоснулся к ее ладони и гладил высохшие пальцы до самого мига кончины.

Ночь медленно отсчитывала свои часы. Филипп клял себя за то, что испытывал лишь сострадание. Ему вдруг стало невероятно тоскливо. Он вспомнил все огорчения, неудачи и печали. Но больше всего сердце разрывала мысль о том, что много лет назад его душа оторвалась от души матери — женщины, которая выносила и родила его, — и зажила отдельно, своей собственной жизнью, без нее.

Словно компенсируя недостаточную глубину своего покаяния, Филипп очень тщательно следил за тем, чтобы все предсмертные желания матери были исполнены как надо. Впереди похоронной процессии, направлявшейся в церковь, шел с колокольчиком в руках приютский мальчик. За гробом следовала дюжина плакальщиц в черных капорах. В приходских церквах Уиллоуфорда и Литл-Баркинса щедро раздавали милостыни за упокой души новопреставленной Алисы.

Своей дочери Кейт она завещала половину урожая с земель, составлявших вдовью часть наследства, и кровать с тяжелым балдахином, а внукам — Хью и Роджеру Секоттам — кошелек с двадцатью фунтами. Впрочем, Филиппу еще предстояло уведомить наследников о том, что им причитается, так как ни Кейт, ни внуки, ни кто-либо другой из Ипсдена на похороны не приехали. Филипп размышлял над тем, не Гилберт ли приложил к этому руку.

На седьмой день после похорон Филипп впервые после возвращения домой обедал в большом зале. Он один сидел за столом, предназначенным для хозяев, стул его казался тем более сиротливым, что здесь же, в зале, на своих обычных местах расположились едва ли не все жители замка. Филиппу не хватало матери, которая обычно садилась рядом, и Хью, стоявшего в начале трапезы за спиной. У ног Филиппа, положив морду на лапы, прилегла его верная собака. Получив очередной кусок мяса из тарелки хозяина, она благодарно завиляла хвостом. В тот момент, когда паж протянул Филиппу миску и ковш с водой, в зал вбежал привратник и сообщил, что у ворот — незнакомые люди.

— Очень много. Целая толпа, — пояснил он. — Их предводитель называет себя оксфордским шерифом.

Филипп так и застыл на месте. В прежние времена оксфордский шериф частенько наведывался в Уиллоуфорд. Раз привратник не признал нынешнего гостя, значит, на месте старого друга кто-то другой. В наступившей тишине Филипп чувствовал, что слуги не сводят с него глаз. Паж побледнел, руки его задрожали, и на скатерть упало несколько капель воды. Под пристальным взглядом хозяина он взял себя в руки. Вода снова потекла в миску.

Сполоснув руки, Филипп произнес ровным голосом:

— Скажите им, пусть заходят.

Он тщательно протирал руки салфеткой, когда у самой двери раздался громкий топот сапог. В зал вломилось не менее двух дюжин вооруженных мужчин. Они сразу заполнили большой зал. Их возглавлял какой-то незнакомый человек. Скорее всего, это и был новый оксфордский шериф: коренастый мужчина с загорелой шеей и светлыми глазами навыкате. В правой руке он держал обнаженный меч. Молча наблюдая, как челядь испуганно жмется к столам, он крупными шагами пересек зал и, засунув ладонь за пояс, остановился рядом со столом. Шериф и не подумал представиться, хотя этого требовали элементарные правила приличия. На какой-то неуловимый миг взгляд его бесцветных глаз столкнулся со взглядом карих глаз Филиппа. Филипп бросил полотенце пажу и не спеша поднялся. В этот момент шериф спросил:

— Вы Филипп Ловел, бывший приближенный тирана Ричарда Плантагенета?

— Да, мне была оказана эта редкая честь, — ровным голосом ответил Филипп. Волосы зашевелились у него на затылке, так бывает с диким зверем, готовым броситься на врага. Почувствовав, что хозяин сильно разгневан, его верная собака ощерилась и зарычала.

Шериф бросил взгляд через плечо, посмотрев сначала на испуганных, застывших, как ледяные статуи, слуг, а потом на одного из своих спутников.

— Очистите-ка помещение, — отрывисто бросил он и повернулся к возвышению, на котором стоял Филипп. — Вы задержаны по обвинению в измене, сэр Филипп. Ваши земли и другие владения конфискуются. Королю благоугодно, чтобы вас немедленно доставили в Лондон и препроводили в Тауэр.

Напуганная челядь гуськом потянулась в сторону кухни. Что еще оставалось делать? Защищаться было невозможно, так как их застали безоружными. Нетерпеливым жестом Филипп отослал вслед за всеми расплакавшегося пажа, затем обогнул стол и остановился напротив шерифа. Собака следовала по пятам за хозяином.

Словно по команде, пришедшие с шерифом разом шагнули вперед. Это не ускользнуло от внимания Филиппа, но гневный вопрос замер у него на языке. Среди нежданных гостей он увидел Гилберта Секотта. Филиппу почудилось, что рядом с ним стоит Хью. Вглядевшись, он понял, что ошибся — это был Роджер.

Не выдержав пристального взгляда дяди, мальчик покраснел, но Гилберт даже и бровью не повел.

Не отрывая взгляда от бесстрастного лица шерифа, Филипп сказал:

— Что-то вы задержались, шериф. Я уж месяц как вернулся из Босворта, где был рядом со своим королем. Это вы, что ли, приходили сюда раньше? Управляющий рассказал мне, что кто-то был, да он не знает, кто именно. Тогда надо было оставить кого-нибудь, кто доложил бы вам, когда я вернусь в Уиллоуфорд.

Филиппом овладело странное чувство. Казалось, что его бьющая через край ярость существует отдельно, а сам он совершенно спокоен. Вместо злости пришло полнейшее отрешение. «Чего злиться, — говорил он себе, — ведь против меня лично Гилберт ничего не имеет. Он просто хочет быть уверенным, что никто не бросит в него камень за родство со мной. И для подстраховки прихватил с собой сына моей сестры».

Верный пес Филиппа, как будто почувствовав неладное, заскулил и ткнулся мордой в его ладонь. Филипп ласково потрепал собаку. Присутствие рядом по-настоящему преданного существа помогало ему говорить твердо и уверенно:

— На каком основании меня обвиняют в измене?

Ответ был ошеломляющим.

— На основании вооруженного сопротивления своему суверену Генриху, чье правление началось как раз накануне сражения при Босворте.

— Накануне?! Что за бред? — Облокотившись о стол, Филипп посмотрел на шерифа. Но тот, судя по всему, и не думал шутить. Каменное лицо оставалось неподвижным. Не в силах сдержаться, Филипп громко расхохотался. Плечи Филиппа вздрагивали, ему пришлось даже стереть со щек злые слезы. — Вы должны извинить меня, господа, — проговорил он, немного отдышавшись, — последнее время мне было не до веселья, но надо признаться, Генриху Тюдору удалось меня рассмешить. Ему бы лучше растолковать это королю Ричарду, когда они едва не сошлись на поле у Босворта. Не сомневаюсь, что моему королю было бы весьма интересно это послушать. Накануне Босворта!

Голос Филиппа опять задрожал, но он не позволил себе вновь рассмеяться. Взгляд его скользнул по комнате, остановился на кипе бумаг, лежавших на туалетном столике. Только сегодня утром Филипп просмотрел их и сказал управляющему, что ему придется следить за осенними работами. Филипп хотел отправиться во Фландрию.

— Так вот, милейший государь, — повернулся он к шерифу, — в сложившихся обстоятельствах я даже не знаю, кто здесь хозяин — вы или я! Как вам будет угодно — провести ночь здесь или сразу отправиться в Лондон и переночевать по дороге?

— Сначала еще одно дело. — Шериф нарочито небрежным движением слегка подбросил меч. Лезвие грозно блеснуло. — В списке не только ваше имя, есть и другие — человек, насколько мне известно, тридцать. Большинство из них либо убиты, либо взяты под стражу, но некоторые из них до сих пор на свободе. Мне хотелось бы знать, где можно найти лорда Ловела?

Филипп вновь встретился взглядом с шерифом, и какой-то незнакомый доселе холодок пробежал у него по спине. Немного помолчав, он сказал:

— Не сомневаюсь, что вам действительно хотелось бы этого. Но помочь вам ничем не могу.

— А меня уверяли, что можете. Послушайте-ка, — произнес шериф теперь уже не грубым, а умоляющим тоном. Резкая смена была тем более отвратительна, что взгляд шерифа оставался таким же пристальным и холодным. — Послушайте-ка, может, все-таки подумаете? Вы оказались в скверном положении, Ловел. Вам грозят годы и годы тюрьмы. А если вы поможете нам, Его Величество, может, и смилостивится.

Филипп еще раз бросил беглый взгляд на Гилберта, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он подумал о Робе — его сделали калекой на всю жизнь, и теперь он доживает свои дни в Скоттоне с женой и сыном. Он подумал о Фрэнсисе… и вновь бессильная ярость побежденного безоружного воина бросилась ему в голову. Однако заговорил Филипп спокойно и ровно:

— Пусть Генрих Тюдор явит свою королевскую милость собственной заднице. Я ясно выражаюсь?

— Вполне. Но, может быть, это я не вполне ясно выразился! При дворе вы уже никто, Ловел, и чем скорее вы привыкнете к своему новому положению, тем лучше будет для вас. Извольте отвечать на мои вопросы, иначе я вышибу ответы сам, и это вам может не понравиться… — Кто-то из младших офицеров наклонился к уху шерифа, но, повинуясь резкому жесту, тут же отпрянул. — А мне наплевать на то, кто он такой! — заорал он. — Пусть не задается и рассказывает все, что ему известно, а иначе милорд виконт не позднее чем завтра утром вылетит вверх тормашками из своего бывшего дома! А ну! — Шериф кивнул нескольким сопровождавшим его охранникам, дав понять, что они должны следовать за ним, и поднялся на возвышение. Несмотря на мощное телосложение, двигался он исключительно легко. — В качестве наказания за неподобающее поведение… — он на мгновение задержал на Филиппе свой мрачный взгляд, затем еще раз кивнул, указывая куда-то вниз, — снимите-ка мне его с этого пьедестала.

Филипп инстинктивно подался назад, но сопротивление не имело никакого смысла. Выхватывая из-за пояса кинжал, он услышал сзади торопливые шаги. Филипп резко обернулся, и в тот же миг руки его грубо прижали к бокам. В зубы впечатался чей-то огромный кулак. С хриплым ревом верный пес кинулся вперед. Вражеский меч перехватил его в полете. Собака истошно завизжала. Острое лезвие пронзило бедное животное насквозь. Собака рухнула на пол.

Наступила мертвая тишина. Но тут же послышался сдавленный звук — кого-то рвало.

— Будьте вы прокляты, Гилберт! — взорвался Филипп. — Хоть мальчика уберите отсюда! Ведь ему же много ночей не заснуть после такого зрелища! Ну!

Роджер стоял, бессильно прислонившись к колонне. Лицо его стало зеленым. Он отирал рот. Стоявший поблизости офицер, тот, что перешептывался с шерифом, взглянул на белое как бумага лицо Филиппа, насмешливо поднял брови, подошел к мальчику и схватил его за рукав.

— Что-нибудь с животом не в порядке, малыш? Ну, давай выйдем.

С этими словами он повел Роджера к двери. Вдогонку кто-то крикнул:

— Сполосни ему лицо, Ник!

Выйдя во двор, Роджер склонился над корытом. Спутник насмешливо наблюдал за ним. Когда у мальчика кончились приступы рвоты, офицер отошел к колодцу, наполнил до краев черпак и, не говоря ни слова, выплеснул всю воду на голову Роджера. Жадно хватая ртом воздух, мальчик выпрямился.

— Извините… извините меня, сэр. Все нормально, мне больше ничего не нужно.

— Да неужели? Вроде и впрямь не нужно, — растягивая слова, заключил «избавитель». — Ну что ж, боюсь, дяде твоему и этого не достанется. Тут и гадать особенно не приходится. Ведь это твой дядя?

— А что… что они с ним делают?

— Что хотят, то и делают. Да ты не расстраивайся, петушок. От него до утра останется, что повесить.

Роджер снова перегнулся над корытом, исподлобья поглядывая на Ника. Это был светловолосый, стройный молодой человек, с высеченным, точно из камня, лицом и пронзительно-голубыми глазами, в которых, казалось, постоянно гуляла насмешка. Роджер невольно отвел взгляд.

— Не надо было ему возвращаться, — хрипло сказал он. — Неужели он сам этого не понимал? А мы-то как могли предупредить его? Ведь тогда нас самих тут же бы и схватили… — По-прежнему ощущая на себе иронический немигающий взгляд Ника, Роджер сердито добавил: — Ну и что же теперь прикажете делать? Мы же вообразить не могли, что… что с ним будут так обращаться… И к тому же нас только двое — Гилберт и я…

Подняв с земли ковш, Роджер направился к колодцу, зачерпнул из стоящего рядом ведра воды и сделал жадный глоток. Его спутник равнодушно посмотрел на него и, скривив губы, произнес:

— Ты явно льстишь себе. Вас значительно меньше чем двое, — вас обоих не хватит даже на то, чтобы сделать одного солдата. — И, повернувшись на каблуках, пошел в дом.

Погреба располагались под гостиной. Убедившись, что пленника надежно заперли внизу, шериф разместил своих солдат в холле, а сам с офицерами пошел наверх. Шум в доме улегся только после полуночи. Луна светила прямо в окна зала. Над серебристой дорожкой мелькнула тень — неслышно пролетела сова. Прошло еще часа два, не меньше — наверху послышались осторожные шаги. Кто-то крадучись подошел к арке в гостиной и, словно в нерешительности, остановился. Затем он проследовал дальше. Дверь, ведущая в погреб, была невысокой, но очень тяжелой. Рядом с ней висела сильно чадившая масляная лампа. Незнакомец бесшумно отодвинул засов, поднес к дрожавшему на сквозняке пламени свечку. Лампа начала коптить сильнее, но все-таки разгорелась. Прикрыв свечу ладонью, незнакомец слегка толкнул дверь и спустился в погреб.

Это была длинная комната с высокими узкими окнами и сводчатой крышей. Пахло сыростью. Едва он сделал первый шаг, как что-то прошмыгнуло мимо. На него смотрели маленькие злобные глазки. Незнакомец резко выпрямил руку, крысеныш, тонко пискнув, умчался прочь. Рядом с дверью, у стены стоял железный подсвечник с высокой почерневшей свечой. Незнакомец зажег ее — в комнате стало чуть светлее. В дальнем углу что-то лежало. Незнакомец подумал было, что это куча брошенных мешков. Однако подойдя ближе, понял, что ошибся: там лежал человек. Он зашевелился. Люди шерифа связали его и положили лицом к полу. Незнакомцу мешала его собственная тень — почти ничего не было видно. Он никак не мог рассмотреть лица пленника. Ему удалось перевернуть безвольное тело на спину. При первом же прикосновении пленник напрягся, но тут же услышал негромкий голос:

— Спокойно, спокойно. Сейчас все будет в порядке.

В руку узника что-то впилось. Это была грубая веревка. Нижний, свободный ее конец болтался, верхний был завязан тугим узлом на шее и словно служил страшным напоминанием о том, что ждет его утром. Выругавшись, незнакомец ослабил веревки и просунул руку под разорванный воротник. Он ощутил прерывистое дыхание и окончательно убедился в том, что лежавший жив. Удовлетворенно хмыкнув, он прислонил узника к стене, затем поднялся на ноги и осветил комнату. Глаза его наткнулись на большую бочку с вином, стоявшую неподалеку. Налив до краев жестяную кружку, незнакомец опустился на колени и спросил:

— Пить можете?

Узник молча припал к кружке. Вино обожгло потрескавшиеся губы. Сделав пару глотков, он отвернулся. Незнакомец помог измученному человеку лечь на пол.

За бочкой показался выложенный из булыжника внутренний колодец. Незнакомец подошел к нему, смочил подол своей рубахи и вернулся к неподвижно лежащему пленнику. Он стер с его бледного как полотно лица засохшую кровь и грязь, перерезал веревки, стягивающие его руки и ноги.

— Ну вот, так-то лучше. Насколько я могу судить, кости целы, хотя вам, по всей вероятности, кажется, что внутри все переломано.

Узником был не кто иной, как Филипп. Его благодетель присел на корточки и поставил свечу так, чтобы они смогли хорошо рассмотреть друг друга. Губы его слегка изогнулись в какой-то странной улыбке.

— Меня зовут Николас Феррес, сэр Филипп. Боюсь, вы меня не помните.

— Феррес? — с трудом повторил Филипп. — Я знавал одного Ферреса. Он погиб при Босворте. Храбрый был человек.

— Нет, нет. Мы с ним даже не родственники. Мы с вами встречались несколько лет назад, и я до сих пор помню, как тепло вы меня, совершенно незнакомого человека, приняли и даже помогли достать лошадь. — Феррес откинул назад волосы и снова улыбнулся — на этот раз широко и открыто. — На купленной вами кобыле я добрался до Уилтшира, где и остался, последовав вашему совету. А вы тогда, если не ошибаюсь, поехали в Тьюксбери.

Филипп посмотрел на своего собеседника. Он вспомнил постоялый двор в Глостершире, где они когда-то останавливались с Фрэнсисом. Мрачный, грубый хозяин и парнишка, который едва держался на ногах от усталости и постоянно оплакивал несчастную судьбу Ланкастера и сына Маргариты Анжуйской.

— Теперь вспомнил, — сказал наконец Филипп. — И еще вы напомнили мне о существовании Генриха Тюдора. А то я совсем забыл о нем. Ваш новый повелитель заслуживает восхищения, Феррес. — Последние слова Филипп произнес с едкой горечью. — Этот человек времени зря не теряет.

— Ах, вы об этом? — Феррес указал на потолок. — Ну так приверженцы короля — не все на один аршин. Разве у короля Ричарда не было подданных вроде тех, кто сейчас наверху?

После недолгого молчания Филипп сказал:

— Извините, пожалуй, вы правы. Ваш начальник напомнил мне одного давнего знакомца. Мне иногда даже казалось, что он сумасшедший. — Филипп откинулся назад, прислоняясь к стене, потер онемевшие кисти рук. — Господи, да что это в конце концов такое — союз единомышленников или общее дело? Ни у союза, ни у общего дела нет единой души, о спасении которой надо заботиться, как нет и единого тела, которое могло бы дрогнуть под пытками. И за союзом и за делом всегда стоят конкретные люди. А каждый человек имеет свое неповторимое «я». Двух похожих людей не найдешь. Во Франции вам, пожалуй, скажут, что англичане рождаются с хвостами. — Филипп хрипло рассмеялся, но тут же умолк: каждое движение вызывало жгучую боль в груди. На его онемевших ладонях вновь выступила кровь. Левой рукой Филипп совсем не мог пошевелить: на нее наступил сапогом кто-то из солдат шерифа. Филипп обернул ее своей рубахой и снова изучающе посмотрел на молодого человека. — Спасибо, что пришли, Феррес. Эта ночь… она долгая. Разное приходит в голову — зачем человек живет, есть ли у него право оборвать собственную жизнь или нужно за нее бороться до конца? Интересно, таких, как Гилберт Секотт, посещают подобные мысли? Создается впечатление, что он отлично знает, чего хочет. Да вот только я никогда всерьез его не воспринимал, не считал нужным… — Филипп пожал плечами. — Кстати, вы помните хозяина постоялого двора в Глостершире? По-моему, он снова открыл свое заведение. Тоже забавный тип — вроде Гилберта, но эти люди, по крайней мере, получили в наследство землю.

— Да, кое-что им досталось, — спокойно ответил Феррес, — кроме наживы, их ничто не интересует.

Феррес поднялся, подошел к окну и задумчиво поднял голову. Окно находилось высоко. Для того чтобы выбраться наружу, надо было встать на чьи-нибудь плечи. Постояв немного, он искоса посмотрел на бочки с вином. Одна оказалась почти пустой, и Феррес легко подкатил ее к подоконнику. Забравшись на бочку, он убедился, что достает рукой как раз до задвижки. Он дернул за крюк, все получилось как надо. Феррес спрыгнул на пол и лаконично пояснил:

— Для объяснения сойдет. У стены вас ждет лошадь, сэр. Верхом ехать можете?

Словно отказываясь верить ему, Филипп спросил:

— Вы… вы даете мне бежать?

— А иначе что мне здесь делать? Буду откровенен с вами, сэр. Мой король отнял у вас и ваших друзей земли. За это я не могу его винить. Иначе как ему себя обезопасить? Но из всех приверженцев Ричарда Глостера вы, с моей точки зрения, меньше всех заслуживаете… — Феррес бросил беглый взгляд на веревку, — этого. Что ж, такова жизнь. Впрочем, я не философ. Одно только знаю — участвовать в казни я не хочу.

— Но вы ведь можете поплатиться за это!

— Сомневаюсь. — Феррес уже довольно долго тер обрезанные им концы веревки. Решив, что хватит, он критически оценил результаты своего труда и отбросил веревку в сторону. — Ну вот. Не следовало бы, конечно, отпускать вас одного в таком состоянии, но тут уж ничего не поделаешь. Да, кстати: я бы на вашем месте не стал искать приюта у старых друзей. Люди, знаете ли, меняются. У вас в запасе есть шесть часов, пока люди шерифа не хватятся и не кинутся в погоню. По-моему, вам стоит двигаться в сторону побережья — там найдете какую-нибудь посудинку и переправитесь через пролив. Ну, как вы?

Филипп пошевелился и с трудом поднялся на ноги. Ему пришлось немного постоять, прислонившись к стене, — перед глазами все плыло.

— Порядок, — наконец произнес он и пошел к колодцу.

Смочив виски, он опустил в воду тряпку — клочок своей рубахи, — выжал ее и тщательно обвязал покалеченную ладонь. Феррес приблизился к двери, бесшумно открыл ее и выглянул наружу. Было абсолютно тихо. Он подождал Филиппа, проверил, не оставил ли каких-нибудь следов, задул свечу и закрыл дверь.

Стараясь не шуметь, они медленно направились к лестнице. Феррес шел впереди. Дверь из гостиной вела во двор. За кустами виднелась приоткрытая калитка. Светила полная луна, заливая двор бледным светом. Феррес и Филипп шли тихо, осторожно прижимаясь к стенам, где было совсем темно. Филипп остановился — идти мешала страшная слабость. Но свежий воздух, который показался ему особенно бодрящим и приятным после спертой, удушливой атмосферы погреба, помог Филиппу быстро прийти в себя.

Гнедая кобыла, уже оседланная, ждала Филиппа в близлежащей рощице. На ее спине красовалась толстая попона. Рядом лежали вино, немного еды и ворох одежды.

— Все это похищено из вашего собственного дома, — ухмыльнулся Феррес, помогая Филиппу разложить одежду. Тут было все: рубаха, рейтузы, башмаки, камзол и теплый плащ. Филипп неловко — работала только одна рука — натягивал это на себя. Феррес отстегнул от пояса кошель.

— Деньги вам не помешают, — сказал он, — придется ведь заплатить за переезд через пролив. Боюсь, что люди шерифа уже изрядно пошарили у вас по углам. Так или иначе — пусть это будет моей запоздалой платой за ту клячу, которую вы купили мне на постоялом дворе.

— Вы и так уже со мной слишком щедро рассчитались. — Слегка покраснев, Филипп все же взял дар Ферреса. Он обернулся, посмотрел на дом и добавил неуверенным голосом: — Совсем забыл, Ник. Мне еще кое-что надо взять с собой. Смотрите, как вам лучше — здесь подождать или, может быть, вернуться к себе в постель.

— С собой? — как эхо, откликнулся Феррес. — Боже мой, уж не собираетесь ли вы рыскать по всему дому только для того, чтобы взять на память какую-нибудь безделушку?

— Нужно, Ник, — повторил Филипп более твердо, — поверьте, иначе я ни за что не стал бы рисковать. Без этого все ваши труды пойдут прахом.

Филипп уже двинулся обратно. Выругавшись про себя, Феррес поспешил за ним.

— Нельзя вам туда возвращаться. Наверняка на кого-нибудь наткнетесь. Люди шерифа весь дом заняли. А что нужно-то? Скажите, я и сам схожу.

Филипп неохотно уступил:

— Это наверху, в моем кабинете. В сундуке — только не спутайте с ящиком, где лежат деньги, — два письма. Они свернуты в трубку и перевязаны лентой.

— Найду. — Шаги Ферреса замерли вдали.

Филипп прислонился к стене. Он снова почувствовал слабость и тошноту. Покалеченная рука совершенно не слушалась. Вид ее был ужасен — это было нечто бесформенное и являлось непрерывным источником чудовищной боли, которая отдавалась во всем теле. Пальцы окоченели и почти не шевелились. Кое-как разорвав на полосы рубаху, Филипп попытался обмотать ими голову. Внезапно в кустах хрустнула ветка, послышались чьи-то голоса.

Одна из повязок затрепетала на ветру. С трудом разжав пальцы, Филипп сбросил ее на землю. Он подумал о том, что теперь уже ничто не имеет значения. Приор и без него позаботится о Фрэнсисе. Будь Ричард жив, он признал бы, что Филипп сделал все от него зависящее. «Чему быть — того не миновать, — мысленно сказал он себе, — нечего больше и стараться. Лишь бы Ник остался вне подозрений».

Не в силах сдвинуться с места, Филипп напряженно прислушивался. По освещенной лунной тропинке скользнула чья-то тень. Сердце Филиппа едва не выпрыгнуло.

— Хью?!

— Дядя!.. Сэр! — Мальчик быстро продрался сквозь кусты и резко обернулся.

— Все в порядке, Грегори, он здесь.

Хью снова двинулся вперед. За его спиной из мрака внезапно возникла долговязая фигура Трейнора.

— Грегори, как же так… Я был уверен, что тебя заперли вместе с остальными на кухне. — Филипп протянул правую руку Хью. Мальчик вцепился в нее так, словно боялся, что дядя испарится на его глазах.

Трейнор слегка улыбнулся и объяснил:

— Через дымоход выбрался. Вы ведь только вчера говорили, сэр, что верхнюю его часть надо заново выложить кирпичом, а то там все раскрошилось. Я отправился за лордом О дли, уж он-то не из тех, кто оставляет друзей в беде, и по пути встретился с господином Хью. С вами все в порядке, сэр?

— Да более или менее, Грегори. — Филипп осторожно высвободил руку, стараясь не обидеть Хью, и протянул ее старому слуге.

— Сегодня днем Ипсден наводнили стражники Тюдора, — рассказал Хью. Теперь он держал дядю за рукав. — Я узнал об этом только после их отъезда. Говорили, что они ищут вас. Тут я заметил, что и Гилберт уезжает, а с ним и Роджер. — Хью поднял голову и посмотрел на Филиппа как взрослый, зрелый мужчина. — Ведь Гилберта здесь нет — не так ли, сэр, или…

Филипп смотрел на Трейнора с чувством огромной благодарности.

— Нет, — твердо ответил он. — Да и что ему здесь делать? У него все время теперь отнимает хозяйство, ты ведь и сам это знаешь, Хью. Зачем же обижать такими предположениями старшего брата, а вместе с ним и Роджера?

Выговорить все это Филиппу было гораздо труднее, чем он думал. Наградой стал посветлевший взгляд мальчика. Филипп решил, что риска тут нет никакого: вряд ли Гилберт будет хвастаться своими «подвигами». Он любит, когда о нем хорошо думают и отзываются, особенно если за это не надо платить.

Филипп перестал думать об этом человеке и навсегда вычеркнул его из памяти. У него были совсем другие заботы.

— Ну что же, Грегори, все оборачивается к лучшему. А то я чуть голову не сломал — и все никак не мог придумать, как сообщить лорду Ловелу о том, что происходит. Сначала было решил сам поехать. Потом сообразил, что, попади люди шерифа на мой след, он выведет их прямо к Фрэнсису. Неизвестно, сколько еще времени пройдет, пока он поправится. Поэтому я буду полезен. К тому же меня неплохо знают все обитатели имения Ловелов. А в монастыре сэру Фрэнсису нельзя слишком долго оставаться. Наверняка слухи дойдут до людей Тюдора. Тебе, Хью, тоже лучше всего уехать из Уиллоуфорда: в любой момент кто-нибудь может вспомнить, что ты был со мной после Босворта. Короче, слушай меня. Отправляйся к монахам и расскажи приору о том, что здесь случилось. Скажи ему, что я уехал по делам во Фландрию и буду там до Рождества. Оставайся в монастыре и жди меня. Если, — Филипп на мгновение запнулся, — если мне по каким-либо причинам не удастся вернуться, утешением будет служить то, что милорд Фрэнсис не останется в неведении об истинном положении дел. Передай ему: пусть уезжает из Англии… Ты на лошади? Тогда отправляйся тотчас, да поможет тебе Бог! В день святого Николая увидимся.

Филипп сунул слуге монету и повернулся к племяннику:

— Прощай, Хью. Честно говоря, не знаю, на что ты рассчитывал, уезжая из Ипсдена, но никогда не забуду, что ты отыскал меня. Что же касается всего остального… Вряд ли мы когда-либо еще увидимся… Разве что в один прекрасный день ты приедешь во Фландрию — возмужавший храбрец и красавец, с ярким плюмажем на шлеме и с острым мечом по поясе… Но вот что я хочу сказать тебе на прощание — есть то, что не должно случиться. Я не исключаю, что вскоре ты услышишь речи о том, будто всего происшедшего с нами могло и не быть, будто можно было замириться с королем Генрихом и даже, отсидев свое, получить назад земли. Те самые земли, которые перешли бы к тебе по наследству. Так вот тебе пришлось бы заплатить за все это ценой свободы или даже жизни близкого тебе человека. Я бы не смог заплатить так дорого. Но поскольку я пожертвовал не только собственным, но и твоим благополучием, я прошу тебя честно мне ответить: думаешь, я поступил неправильно?

— Конечно правильно. Любой другой поступил бы на вашем месте точно так же, — не поднимая глаз, сказал Хью.

— Спасибо, малыш. Пройдут месяцы или годы, и ты убедишься, что многие из тех, с кем ты был знаком при дворе короля Ричарда, вполне неплохо устроились в Тюдоровой Англии. И тогда не торопись судить их слишком строго. Запомни одно — меня ничто не держало, я волен был сделать свой выбор. Не берусь утверждать, что поступил бы так же, будь у меня жена и дети, чья участь зависела бы от этого выбора. Конечно, история с лордом Ловелом составляет исключение.

— Я еду с вами, — упрямо сказал Хью. — Неужели вы думаете, что я могу остаться здесь, когда вас изгоняют? Пожалуйста, сэр, возьмите меня с собой, давайте вместе поедем во Фландрию…

Филипп искренне желал этого. Он не хотел просто так лишаться столь преданного оруженосца. И все же отказался. Чувствовал он себя при этом так же, как человек, который, мучаясь жаждой, отказывается от стакана воды.

— Я служил одному королю. Другому служить отказываюсь. Однако это вовсе не означает, Хью, что тебе надо идти моим путем. Все гораздо сложнее, поверь мне. Король Ричард был мне другом, но из этого никак не следует то, что король Генрих будет дурным правителем, недостойным того, чтобы ему служили.

— Но…

— Давай покончим с этим, Хью. Я не на каникулы во Фландрию отправляюсь. Мне и себя-то прокормить непросто будет, что уж говорить о тебе?

Несчастное лицо мальчика исказилось как от удара. У Филиппа перехватило дыхание, но он и вида не подал, как ему тяжело.

Послышались шаги — это возвращался Феррес.

Филипп почувствовал, как стремительно летит время, которое он начал ощущать как огромный, неумолимо опускающийся пресс.

Филипп заговорил быстрее:

— Вижу сейчас, что многое упустил. Многому мог бы научить тебя в свое время. Тогда мне казалось, будет гораздо лучше, если ты сам до всего дойдешь, сам справишься с трудностями. Может быть, я был не прав, но сейчас уже поздно жалеть. Будь верным, всегда говори правду, не забывай о милосердии. Поцелуй от моего имени мать. Скажи ей, что я буду молиться за вас обоих. А вы молитесь за меня. Прощай, Хью.

— Вы научили меня одной вещи, — севшим голосом произнес мальчик, — ценить человека.

По щекам его струились слезы. Они обнялись. Затем Филипп легонько отстранил мальчика и сказал:

— А теперь отправляйся. Да поможет тебе Бог!

Некоторое время Филипп стоял неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом все смолкло. Никогда в жизни он не ощущал себя таким одиноким.

Филипп почувствовал на плече легкое прикосновение Николаса Ферреса.

— Вы готовы, сэр? — спросил он. — Я принес то, что вы просили.

В руках он держал два свитка. Узлы на лентах даже не ослабли с тех пор, как Ричард вручил их Филиппу в Босворте. Феррес — не первый, видимо, раз — взглянул на печати. Нахмурившись, он сказал:

— Знаете, честно говоря, мне это не нравится. Если все это обернется…

— Не обернется, Феррес, — устало прервал его Филипп. — Ричарда они не оживят.

Феррес недоверчиво посмотрел на него, но Филипп решительным жестом взял бумаги и сунул их в карман плаща.

— Никогда мне не понять, как такой человек, как вы, мог называть Ричарда своим другом, — медленно проговорил Феррес.

— Ничего удивительного, — ответил Филипп, — вы ведь даже не были знакомы. — Филипп отвернулся.

Поля, начинающиеся сразу за рощицей, мирно спали при лунном свете. На фоне относительно светлого неба четко выделялась крутая крыша амбара. Все это было уже бесконечно далеко от Филиппа. Он бросил последний взгляд на уходящие в прошлое родные места. У подножия холма журчал ручей. Филипп часто приходил к нему с удочкой. И было это задолго до того, как Ричард бросил вызов Тюдору и призвал Филиппа под свои знамена.

Филипп подумал о дымоходе, который собирался починить, о новой мельнице, которую намеревался построить этой весной.

— Время не ждет, сэр, — негромко напомнил Феррес, — вам надо трогаться.

— Да. — Филипп с трудом забрался на лошадь, натянул поводья и произнес, словно обращаясь к самому себе: — Я здесь родился. — Но из этого ничего не следовало. Филипп наклонился, пожал руку Ферресу, выпрямился в седле и пришпорил лошадь, она послушно направилась к тропе. У поворота Филипп на мгновение задержался и поднял руку. Потом дорога круто уходила в сторону, и он сразу исчез из вида…