Пятница, 26 марта 2021 года

Сегодня я увидел ее впервые после нашей встречи в музее Питт-Риверза. Я покупал сыр в крытом рынке, потом отвернулся от прилавка, держа маленькие, аккуратно упакованные пакетики с рокфором, датским сыром с голубыми прожилками и камамбером, и увидел ее. Она стояла всего в нескольких ярдах и выбирала фрукты — совсем не так, как я, а придирчиво оглядывая каждый в отдельности. Выбрав же, без колебаний протягивала раскрытую холщовую сумку, великодушно принимая хрупкие коричневые пакеты, едва выдерживавшие золотые шары апельсинов, светящиеся изогнутые бананы и красновато-коричневые пепины Кокса[35]. Ее кожа и волосы, казалось, впитывали сияние фруктов, словно она была освещена не жесткими слепящими огнями рынка, а теплым южным солнцем. Я смотрел, как она отдавала банкноту, потом отсчитывала монеты, чтобы дать хозяину лавки деньги без сдачи, и улыбалась, протягивая их ему, как вскинула широкую лямку холщовой сумки на плечо, немного изогнувшись под ее тяжестью. Между нами сновали покупатели, но я стоял как вкопанный, не желая, возможно, даже не в состоянии двигаться, и в моем мозгу беспорядочно проносились необычные и непрошеные ощущения. Меня охватило нелепое желание броситься к цветочному прилавку, сунуть продавцу деньги, выхватить из ведерка охапки даффодилов, тюльпанов, оранжерейных роз и лилий, бросить их ей на руки и снять сумку с ее уставшего плеча. Это был романтический порыв, детский и смешной, какого я не испытывал с тех пор, как был мальчиком. Тогда я отнесся к нему с недоверием и негодованием. Сейчас он потряс меня своей силой, своей иррациональностью, своей разрушительной энергией.

Джулиан обернулась, по-прежнему не видя меня, и стала пробираться к выходу на Хай-стрит. Я последовал за ней, протискиваясь сквозь толпу ранних покупателей с корзинками на колесах, испытывая нетерпение, когда кто-то хоть на минуту преграждал мне путь. Я говорил себе, что веду себя как дурак, что надо дать ей уйти, что она — женщина, которую я видел всего четыре раза. Ни в один из них она не проявила ко мне ни малейшего интереса, если не считать упорной решимости заставить меня сделать по-своему; я ничего о ней не знаю, кроме того, что она замужем, что эта непреодолимая необходимость услышать ее голос, коснуться ее — всего лишь первый симптом нездоровой эмоциональной неустойчивости, характерной для одинокого мужчины среднего возраста. Я старался не торопиться, лишь подтверждая этим свою одержимость. И все же нагнал ее, когда она поворачивала на Хай-стрит.

Дотронувшись до ее плеча, я сказал:

— Доброе утро.

Любое приветствие показалось бы банальным. Это по крайней мере было безобидным. Она обернулась ко мне, и на какую-то секунду я готов был обмануться: в ее улыбке мне почудилась радость узнавания. Но это была та же улыбка, какую она подарила зеленщику.

Я положил руку на ее сумку и произнес:

— Позвольте, я помогу? — И тут же почувствовал себя как докучливый школьник.

Она покачала головой и ответила:

— Благодарю вас, но фургон стоит на стоянке, очень близко.

«Какой фургон? — подумал я. — Для кого предназначаются фрукты? Конечно же, не только для них двоих с Ролфом. Или она работает в каком-то учреждении?» Но я не стал спрашивать, зная, что она не ответит.

— У вас все в порядке, Джулиан?

Она снова улыбнулась:

— Да, как видите. А у вас?

— Как видите.

Она повернулась, собираясь уходить. Это решение было абсолютно нейтральным — у нее не было желания обидеть меня, — но оно было намеренным и, как я понял, окончательным.

— Мне нужно поговорить с вами, — тихо сказал я. — Это очень важно и не займет много времени. Куда бы нам пойти?

— На рынке безопаснее, чем здесь.

Она направилась обратно, а я пошел рядом со скучающим видом, не глядя на нее, словно мы были двумя покупателями, прижатыми друг к другу толкающейся толпой. Войдя в здание рынка, она приостановилась у витрины, за которой пожилой мужчина и его помощник продавали горячие пироги с фруктами и сыром. Я встал рядом, делая вид, что страшно захвачен видом пузырящегося сыра и капающего соуса. До меня донесся запах, аппетитный и сильный, запах, который я хорошо помнил. Пироги здесь пекли еще в бытность мою студентом.

Я стоял и смотрел, будто прикидывая, что имеется в продаже, затем сказал ей на ухо очень тихо:

— Люди из ГПБ приходили ко мне… они могут быть очень близко. Они ищут группу из пяти человек.

Она отвернулась от витрины и пошла дальше, я держался сбоку.

— Конечно, — ответила она. — Им известно, что нас пятеро. Здесь нет никакого секрета.

Наклонившись к ней, я сказал:

— Я не представляю, что еще они узнали или о чем догадались. Остановитесь. От того, что вы делаете, нет никакой пользы. Возможно, времени осталось совсем немного. Если остальные не хотят, уйдите сами.

Именно после этих слов она обернулась и посмотрела на меня. Глаза наши встретились всего на секунду, но теперь, без яркого света и сочных светящихся плодов, я увидел то, чего не замечал прежде: ее лицо казалось усталым, постаревшим и осунувшимся.

— Пожалуйста, уходите. Лучше, если мы больше не увидимся. — Она протянула руку, и, забыв об опасности, я взял ее. — Я не знаю вашей фамилии. Я не знаю, где вы живете или где вас найти. Но вы знаете, как разыскать меня. Если я когда-нибудь вам понадоблюсь, пошлите за мной на СентДжон-стрит, и я приду. — Я повернулся и пошел прочь, чтобы не видеть, как она уходит.

Я пишу это после обеда, глядя из маленького окошка в задней части дома на далекий склон Уитем-Вуд. Мне пятьдесят лет, и я никогда не знал, что такое любовь. Я смог написать эти слова и знаю, что это правда, но они вызывают во мне лишь сожаление, какое, должно быть, испытывает лишенный слуха человек из-за того, что не может слышать музыки, сожаление не слишком острое, ибо оно о том, чего я никогда не испытывал, а не о том, что потерял. Однако всему свое время. Пятьдесят — не тот возраст, когда жаждешь бурной любви, в особенности на этой обреченной и безрадостной планете, где угасают все желания и человека ждет вечный покой. Итак, я составлю план своего спасения. До шестидесяти пяти лет получить разрешение на выезд очень трудно; с наступлением времени Омеги только у престарелых осталось право ехать, куда им заблагорассудится. Но я не ожидаю никаких трудностей. Все же в том, что я кузен Правителя, есть некоторые преимущества, пусть даже если я никогда не упоминаю о своем родстве с ним. Как только я вступаю в контакт с чиновниками, это становится известным. В моем паспорте уже имеется штамп разрешения на заграничные поездки. Я попрошу кого-нибудь прочитать за меня летний курс, с радостью избавившись от этой скучищи. Я не приобрел никаких новых знаний, у меня нет никакого энтузиазма, мне не хочется ни с кем общаться. Я сяду на паром, потом возьму напрокат машину, вновь побываю в великих городах, посмотрю соборы и храмы Европы, пока есть еще проезжие дороги и гостиницы с персоналом, способным обеспечить хотя бы приемлемый уровень удобств. Я почти уверен, что смогу купить бензин, по крайней мере в городах. Я оставлю позади воспоминания обо всем виденном в Саутуолде, о Ксане и Совете и об этом сером городе, где даже камни говорят о быстротечности юности, знаний, любви. Я вырву эту страницу из моего дневника. Писать такие слова — значит потворствовать своим слабостям, оставить же их написанными — значит проявить глупость. И я попытаюсь забыть данное сегодня утром обещание. Оно было сделано разве что в состоянии помешательства. Не думаю, что она примет его. А если примет, то обнаружит, что этот дом пуст.