«…пошел вот уже десятый день, как мы движемся на запад от западной границы королевства Вашего Величества, через самые суровые края из всех, какие мне доводилось видеть когда-либо. Поначалу, пока мы держались берега Варина (каковую реку наш проводник на своем наречии называет Тильтарна), местность была лесистая и скалистая, похожая на наши западные приграничные области, но более дикая и, насколько мы увидели, совсем необитаемая. Никаких дорог там нет и в помине, разумеется, и даже ни одной тропы нам на пути не попалось. Бо́льшую часть времени нам пришлось идти пешком, ведя лошадей в поводу вместе с вьючными мулами, потому что земля там сплошь усыпана камнями и путешествовать верхом опасно. За все время не увидели мы и ни одного суденышка на реке, но это нас не удивило, поскольку, как известно Вашему Величеству, никто еще никогда не прибывал в Закалон со стороны верхнего течения Варина. Проводник говорит, что дальше впереди находится ущелье под названием Бирель, изобилующее бурными порогами и подводными камнями, и через реку там переправиться нет никакой возможности. То обстоятельство, что этот человек и его спутники проделали весь путь пешком, ибо их народ совсем не пользуется лошадьми, мне кажется, отчасти свидетельствует о том, что неведомая страна, куда мы держим путь, порождает людей сильных, выносливых и решительных, а отчасти о том, что ее обитатели — во всяком случае, часть из них — страстно хотят наладить торговлю с нами.

Мы преодолели бродом два притока Варина, и оба с известным трудом, так как вышли к ним поблизости от места слияния. На самом деле в ходе второй переправы мы потеряли мула и одну из палаток. Случилось это позавчера, и вскоре после этого глухие леса на нашем пути сменились пустыней — через нее-то мы и идем сейчас. Повсюду вокруг расстилаются барханы из мелкого сыпучего песка, затрудняющего движение лошадям и мулам; кое-где растет низкий колючий кустарник и торчат черные скалы, придающие местности зловещий вид. Здесь водится плоскотелое долгоногое животное — нечто среднее между крабом и пауком, размером с кулак, — которое медленно ползает по песку. Насколько я понимаю, оно не представляет опасности для человека, но лучше бы я никогда его не видел. Питьевую воду мы берем в Варине, но она теплая и мутная, с примесью песка, поскольку на подступах к реке пустыня превращается в заболоченную низину, и добраться до чистой проточной воды практически невозможно. Данная местность, по словам нашего проводника, составляет южную окраину страны под названием Дильгай — полуварварского королевства, населенного преимущественно воинами-разбойниками да скотокрадами, живущими в лесах и горных долинах. Однако обитаемые области Дильгая начинаются в добрых пятнадцати лигах севернее. По всему вероятию, эта бесплодная пустыня никому даром не нужна, а потому никто не возражает, чтобы она формально входила во владения дильгайского короля, чьи границы (да и власть) в любом случае весьма условны.

Как наверняка помнит Ваше Величество, когда человек по имени Тан-Рион, ныне служащий нашим проводником, в ходе аудиенции с Вами сообщил, что прибыл из страны за Варином, располагающей большими возможностями для торговли, советники Вашего Величества, включая меня самого, сильно усомнились, что где-то в пределах досягаемости может существовать большая страна, о которой мы никогда прежде не слышали. Однако продолжительность и трудность нашего путешествия вкупе с тем обстоятельством, что тамошние обитатели только в прошлом году навели надежную переправу через Варин, заставляют меня склониться к мысли, что такое вполне вероятно: иными словами, теперь я убежден, что на дальнем западе, как Вы сами изволили заметить, и впрямь может находиться страна, обладающая природными богатствами, достойными нашего внимания. Тан-Рион рассказывал (если я правильно все понял) о добыче железа и нескольких разновидностей драгоценных камней, а также о резьбе по дереву и камню, хотя что именно производят тамошние мастера, я не знаю. Еще он говорил о хлебе, вине и скоте. Полагаю, с обширной торговлей придется повременить, пока не будет либо построена дорога, либо налажено речное сообщение. (Мне пришло на ум, что, возможно, товары будет целесообразнее сначала переправлять через Варин, а потом снова грузить на суда в каком-нибудь удобном месте за вышеупомянутым ущельем с порогами.) Что касается товара с нашей стороны, то могу лишь напомнить Вашему Величеству, что в стране, куда мы держим путь, никто слыхом не слыхивал о лошадях и никогда не видел моря.

В рассуждении же их языка я счастлив доложить, что уже делаю в нем известные успехи. На самом деле за Варином в обиходе два языка: один — бекланский — распространен на севере, а на другом — йельдашейском — говорят главным образом на юге. Они во многом похожи, но я сосредоточился на изучении бекланского и уже могу худо-бедно на нем изъясняться. Письменностью они почти не пользуются, и мой наставник-солдат смотрит на меня с разинутым от изумления ртом, когда я бегло записываю все, что он говорит. А говорит он, в частности, что прошло всего три года с окончания гражданской войны, вроде бы вызванной вторжением в Беклу какого-то чужеземного племени, возродившего рабство (признаюсь, я не вполне понял). Но сейчас там восстановлен мир и отношения между севером и югом наладились, исход нашей дипломатической миссии представляется весьма успешным.

Сегодня мы, если я не заблуждаюсь, переправимся через Варин в город, откуда двинемся к Бекле. Разумеется, я буду исправно оповещать Ваше Величество обо всех дальнейших событиях…»

Сиристроу, сын Балко, сына Мерето Двухозерного, главный советник его величества Луина, наследного короля Закалона, пробежал глазами незаконченное письмо, отдал его слуге с приказом положить в суму с прочими бумагами, и вышел из палатки, рядом с которой на поросшем кустарником клочке пустыни паслись на привязи лошади. Одному богу ведомо, когда и каким образом послание будет доставлено по назначению. Однако он представит себя в выгодном свете, если будет постоянно вести записи, таким образом показывая, что денно и нощно думает о короле и его интересах. Сиристроу позволил себе обмолвиться о мерзкой питьевой воде, но ничего не сказал о своем расстроенном желудке и поносе, грозящем перейти в дизентерию. Сдержанное упоминание о тяготах путешествия более красноречиво, чем излишние подробности. Он не станет докладывать о кровавых мозолях на ногах, а тем паче о своем нервном напряжении, неуклонно возрастающем по мере удаления от Закалона и приближения к незнакомой стране, лежащей по другую сторону реки. Зная о чаяниях самого короля, он благоразумно выразил уверенность в хороших перспективах торговли. На самом деле теперь они казались вполне реальными, но даже если ничего не получится, никто не обвинит его в том, что он поначалу надеялся на лучшее. В глубине души, однако, Сиристроу сожалел, что король назначил его возглавлять этот поход. Он не был человеком действия. Ошарашенный решением Луина и пытаясь выдать свою тревогу за скромное смущение, главный советник спросил, чем объясняется такой выбор.

— О, здесь нам нужен человек беспристрастный и рассудительный, — ответил король, подхватывая его под локоть и ведя по длинной галерее, откуда открывался вид на прекрасную Пчелиную террасу. — Меньше всего мне хочется послать какого-нибудь задиристого вояку или алчного молодого авантюриста, который только огорчит чужеземцев, пытаясь прибрать к рукам все, что только можно. Так у нас с самого начала отношения не заладятся. Я хочу послать человека образованного и некорыстолюбивого, который сумеет беспристрастно оценить положение вещей и вернуться с правдивым докладом. Сделайте это, и я в долгу не останусь. Кто бы ни были эти люди, дело нужно повести так, чтобы они нам доверяли и уважали нас. Видит Кот, они проделали немалый путь, чтобы найти нас! Я не хочу, чтобы к ним относились потребительски.

И так, под жужжание пчел в золотом улье, Сиристроу принял назначение на должность посла.

Отвлеченно рассуждая, такой выбор следует признать правильным. И надо отдать должное Луину: он человек здравомыслящий и дальновидный — хороший король, если угодно. Но проблемы, как обычно, возникают при осуществлении его замечательных идей на практике. Задиристые вояки и алчные молодые авантюристы гораздо легче переносили бы путешествие через дикие леса да пустыни и испытывали бы гораздо меньше страха, чем замкнутый, рассудительный советник сорока восьми лет от роду, ученый муж, тяготеющий к метафизике и этике. Там, куда он направляется, о таких вещах и не слышали. Повадки и обычаи полуцивилизованного народа, безусловно, представляют известный интерес, но он еще в молодости вполне удовлетворил свою любознательность на сей счет. В настоящее время он прежде всего учитель, знаток писаний древних мудрецов, который, возможно, даже сам станет мудрецом — если выживет. Со стороны короля было очень мило пообещать, что он в долгу не останется. Но Сиристроу не нуждается ни в чем, что король может ему дать. Однако Луин не терпит противодействия своей воле, и ответить ему отказом или даже проявить колебание было бы небезопасно.

— Я не особо возражаю, если варвары разрежут меня на куски, — вслух произнес Сиристроу, стегая кнутом колючий куст. — Но я решительно против того, чтобы меня вгоняли в скуку, — (хлясть), — тоску, — (хлясть), — уныние… — (хлясть).

— Вы меня звали, господин? — спросил конюх, появляясь из-за лошадей.

— Нет-нет, — поспешно ответил Сиристроу, смутившись, как смущался всякий раз, когда его заставали разговаривающим с самим собой. — Нет-нет. Я просто вышел посмотреть, готовы ли вы тронуться в путь, Тивал. Сегодня мы должны достичь переправы, как я тебе говорил. Не знаю, далеко ли еще до нее, но я предпочел бы перебраться на другой берег засветло, чтобы составить представление о городе до наступления темноты.

— Да, господин, вы дело говорите. Парни уже укладывают вещи. Что насчет кобылы, господин? Вести ее вместе с мулами?

— Придется, если она по-прежнему хромает. Как будете готовы — явись и доложи.

На самом деле они достигли восточного берега реки незадолго до полудня, меньше чем через пять часов. Снявшись со стоянки, они сначала двинулись почти строго на север, прочь от заболоченной южной окраины пустыни, по широкой полосе коварных зыбучих песков, тянувшейся вдоль берега реки. Тан-Рион, попытавшись объяснить на словах, но не преуспев в своих стараниях, в конце концов взял палку и нарисовал на земле план местности. Показав сперва на него, а потом вдаль на юго-запад, он сумел довести до понимания Сиристроу и его спутников, что там река делает крутой поворот, а значит, сейчас протекает не только к югу, но и к западу от них. Чуть выше изгиба русла на своем плане он нацарапал линию, обозначающую переправу, и еще раз махнул рукой вдаль, на сей раз на северо-запад, показывая, в каком направлении она находится.

Весна в этих краях еще не сменилась летом, но вскоре солнце начало припекать не на шутку, и покрепчавший ветер стал взметать песок. Сиристроу, устало тащившийся рядом со своей хромой кобылой, опустил голову, полузакрыл глаза и попытался думать о своих учениках, которым преподавал метафизику в Закалоне. Нужно уметь радоваться тому, что имеешь. По крайней мере, у них нет недостатка в тепловатой воде, чтобы смыть с себя песчаную пыль. Тан-Рион, ввиду скорого возвращения на родину пребывавший в прекрасном расположении духа, принялся распевать со своими солдатами йельдашейские песни — довольно занятные, бравурные такие, но не особо мелодичные на вкус Сиристроу.

Внезапно он различил далеко впереди человеческие фигуры — и с удовольствием отметил, что первый их увидел: все-таки зрение у него уже не то, что прежде. Советник остановился и всмотрелся пристальнее. Местность, хотя по-прежнему пустынная, теперь стала неровной. Повсюду вокруг вздымались длинные дюны с крутыми склонами, испещренными резкими тенями от белых камней, недвижные и вечные под солнцем, какими выглядят только холмы в пустыне. Вдали слева показалось скопление хижин — захудалая деревушка непривычного вида, и именно там различались движущиеся фигуры. За ней местность шла под уклон, и в воздухе разливалось отраженное сияние. Еще дальше сквозь дымку марева (Сиристроу напряг глаза, но так и не разглядел толком) проступала расплывчатая зеленая полоса, возможно лес.

Часом позже они остановились на левом берегу реки и устремили взоры на город по другую сторону, который Тан-Рион называл Зераем. Вокруг них толпились изумленные солдаты, дильгайские крестьяне из убогой деревушки и работники переправы. Все они явно знали, что чужеземцы пришли из далекой неведомой страны, куда всего три месяца назад Тан-Рион направился отсюда. Люди возбужденно переговаривались, толкали друг друга локтями, тыкали пальцами и ошеломленно ахали, уразумев, что диковинные длинномордые животные в сбруе слушаются человека, как самые обычные волы.

Сиристроу твердо решил не выказывать ни малейшего волнения среди всего этого гама, в котором он не разбирал ни слова, и безмолвно стоял рядом со своей лошадью, не обращая ни на что внимания, покуда к нему не приблизился Тан-Рион. Последний предложил последовать за ним и принялся прокладывать путь в толпе, лупя плашмя ножнами налево и направо. Люди расступались, смеясь и гомоня, точно малые дети, слегка робеющие показной суровости, а потом вновь смыкались за пришлецами, приплясывая и распевая. Тан-Рион пробился к большой хижине, служившей жильем для дильгайских солдат, грохнул кулаком в дверь и тотчас вошел, зычно выкликая какое-то имя. Сиристроу постарался принять невозмутимый вид и, словно бы не замечая толпы, вновь сомкнувшейся вокруг него, обратил взгляд на город на противоположном берегу.

Река здесь была шириной всего шагов пятьсот: мутный желтоватый поток с бурной стремниной посередине — через такой не переправиться и на самой лучшей лодке. Сиристроу проследил глазами за большой зеленой веткой, пронесшейся по воде с такой скоростью, будто она летела по воздуху. Ниже по течению, в пределах видимости, река не расширялась, но вот выше, на другой стороне, береговая линия резко изгибалась, образуя залив, и там среди деревьев в устье притока он разглядел что-то похожее на кладбище. Сам город находился гораздо ближе, прямо напротив него, на округлом мысе, ограничивающем залив. Сиристроу сроду не видел таких паршивых городишек: старые дома, деревянные и каменные, были невелики и не могли похвастать ни наружным убранством, ни приятными глазу пропорциями, а сооружения поновее, более многочисленные, достроенные и недостроенные, выглядели неряшливыми случайными пристанищами, где никто надолго не задерживается. Там и сям росли деревья, густолиственные и не очень, но ничего и близко похожего на общественный сад не наблюдалось. У самой воды люди — даже с учетом расстояния казавшиеся слишком уж маленькими — трудились на строительстве двух зданий повнушительнее, смахивающих на товарные склады. Перед ними находилась плавучая пристань и непонятного назначения сооружение из толстых столбов и канатов, расположенное частично на берегу, частично в воде. Фоном всему этому служило серое небо и зеленая дикая местность с редкими клочками возделанной земли.

Сиристроу мысленно испустил стон и совсем упал духом. Все оказалось хуже, чем он ожидал. Тан-Рион произвел на него впечатление человека неглупого и довольно образованного, представителя более или менее упорядоченного общества со сложившимися ценностями. Селение же на другом берегу напоминало игрушечный городок, построенный детьми-великанами из палок и камней. Ладно еще, что во всей стране наверняка не найдется ни одной книги или благородного музыкального инструмента, но безопасно ли вообще находиться здесь? Однако страх недостоин ученого-метафизика и главного советника Закалона, и в конце концов, его смерть не будет иметь никакого значения (ну разве что для жены и детей, горестно подумал Сиристроу, души не чаявший в своей младшей пятилетней дочке). Здоровенный парень шагнул к нему и принялся щупать ткань рукава. Сиристроу, нахмурившись, отдернул руку, и верзила неприятно расхохотался.

Наконец Тан-Рион вышел из хижины. За ним следовали двое черноусых длинноволосых мужчин, одетых и вооруженных так, будто они играли роль бродячих разбойников в спектакле. «Возможно, это недалеко от истины, — подумал Сиристроу. — Единственно, что здесь у нас не спектакль». Они подбоченясь встали перед ним и смерили взглядом. Потом один сплюнул на землю. Сиристроу, подумавший было, не следует ли улыбнуться и протянуть руку, решил не делать ни того ни другого и холодно поклонился. Второй мужчина поклонился в ответ, после чего положил грязную ручищу ему на плечо и сказал на языке, в котором советник признал искаженный бекланский:

— Эй, не боись! Не боись! — А потом выразительно добавил, грозя пальцем: — Ты… должон… заплатить!

Тан-Рион разразился возмущенной тирадой, слишком быстрой, чтобы уследить. «Послы… — разобрал Сиристроу. — Торговая миссия… важные чужеземцы… нельзя оскорблять». Под конец он проговорил, выразительно и достаточно медленно, чтобы советник понял все до последнего слова: «Владыка Кельдерек заплатит, коли вы настаиваете. Переправьте нас и ступайте к нему».

Разбойники пожали плечами и немного посовещались. Потом один кивнул, показал пальцем со словами «паром готов», и оба двинулись в северном направлении, вверх по течению. Толпа местных жителей потянулась за ними.

Выйдя из деревушки, они вновь зашагали по пустынным пескам, только теперь вдоль самой реки. Сиристроу увидел, что кромка воды здесь неестественно прямая, а берег по краю выровнен и замощен почти как дорога — в одних местах камнями, а в других толстыми круглыми плашками, уложенными одна к другой и утоптанными в песок. Заметив множество отпечатков воловьих копыт, он показал на них Тан-Риону и с улыбкой покачал головой, выражая свое недоумение. Но Тан-Рион лишь кивнул и улыбнулся в ответ.

Вскоре они достигли места назначения. В тихой воде у берега стоял плот из толстых бревен, покрытый дощатым настилом; площадью около ста локтей, с острым носом или водорезом со стороны, обращенной к реке. Перил или иного рода ограждения на нем не имелось, но в середине торчали три столбика, закрепленные с помощью деревянных подкосов и железных скоб. На верхушке каждого находилось железное кольцо, прикрученное болтами, и сквозь все три был пропущен толстый канат — от кормы он тянулся на берег, где надежно крепился к железному столбу, вкопанному в землю. Но предварительно трос проходил через подобие небольшого загона, обвиваясь вокруг нескольких свободно опертых бревен. Сейчас трое мужчин с усилием вращали одно из них, увеличивая натяжение троса. Сиристроу, наблюдавший, как мокрый канат мало-помалу поднимается из воды за носом плота и потихоньку ползет назад сквозь кольца, с потрясением осознал, что он тянется наискось через реку до самого Зерая — а до него отсюда без малого четверть лиги, насколько можно судить. Вот от этого каната и будет зависеть их жизнь. Плот просто понесет через реку течением под очень острым углом.

Тивал подергал его за рукав:

— Прошу прощения, господин, они что, собираются перевезти нас на другой берег на этой штуковине?

Сиристроу мрачно взглянул на него и медленно кивнул два или три раза.

— Лошадей так не переправить, господин, и в любом случае для них там нет места.

— А хотя бы одну, как думаешь, Тивал? Здешний народ ничего не знает о лошадях, и мне все-таки хотелось бы прибыть с лошадью.

— Ну, один я, может, еще и рискнул бы, господин, но дело вот в чем: ежели плот начинает швырять — вода-то там бурная, как я погляжу, — а мы все теснимся кучей, и никаких поручней, ничего…

— Да, да, конечно, — поспешно сказал Сиристроу, которого и без всяких живописаний опасностей переправы подташнивало от страха. — Будет лучше, если со мной отправишься ты, Тивал, и ты, Бараглат… ты же не боишься, правда, Бараглат?.. ну конечно, не боишься, славный малый… а прочие останутся здесь с лошадьми. Завтра я вернусь… бог знает как, против такого-то течения… и обо всем позабочусь. Теперь насчет багажа — как нам его разделить? Нужно сказать Тан-Риону, чтоб приставил пару своих солдат к нашим людям, не оставлять же их наедине с этими разбойниками… и еще чтоб распорядился насчет хижины для них… мы шутить не любим… Тан-Рион, можно вас на минуточку?..

Метафизик не метафизик, но Сиристроу не испытывал недостатка в решимости и деловой хватке и пользовался доверием своих людей. Между неумением и нежеланием что-либо сделать существует большая разница, и король Луин никогда не ошибался в выборе, хотя зачастую принимал решения самые неожиданные. Через полчаса багаж был разделен; Тан-Рион, с готовностью согласившись на требование, оставил с людьми и лошадьми Сиристроу троих надежных йельдашейцев, один из которых говорил по-дильгайски; дильгайские офицеры получили распоряжения насчет жилья для гостей, а все, кто собирался переправляться через реку, погрузились на плот.

Кроме путешественников, на плоту находилась команда из шести дильгайцев, чья задача заключалась в том, чтобы стоять плечом к плечу и тянуть канат. Они взялись за дело с ритмичной монотонной песней, и плот начал двигаться к стремнине, развернувшись носом почти по течению.

Переправа стала тяжелейшим испытанием для нервов Сиристроу. Кроме каната и столбиков с кольцами, возле которых хватало места только для команды, держаться было не за что, а громоздкий плот, несомый почти прямо по течению, прыгал, точно крышка кипящего котелка. Сиристроу сидел на груде багажа, скрючившись и обхватив руками колени, и изо всех сил старался подать ободрительный пример своим смертельно напуганным спутникам. Тан-Рион стоял около него, широко расставив ноги и ловко удерживая равновесие на пляшущем плоту. По дощатому настилу катились потоки воды, словно из опрокинутых ведер. Из-за неумолчного пения дильгайцев и громкого плеска разговаривать было невозможно, и они лишь коротко перекрикивались время от времени. На середине реки холодный ветер взметал тучи брызг, и промокший до нитки Сиристроу хлопал себя по бокам, дабы никто не подумал, что он дрожит от страха, хотя дрожал он и от страха тоже. Даже когда стало ясно, что переправа закончится благополучно и они отделаются только испугом, Сиристроу все равно продолжал нервно кусать губы и напрягался при каждом крене плота, глядя на далекие, ужасно далекие берега, покачивающиеся вверх-вниз с обеих сторон от него. Одного из закалонцев, шестнадцатилетнего паренька, стошнило, но он со смущенным негодованием стряхнул со своего плеча участливую руку Сиристроу и пробормотал, стуча зубами: «Со мной все в порядке, господин».

— Что они поют? — прокричал Сиристроу, обращаясь к Тан-Риону.

— О, запевала прямо на ходу сочиняет — что в голову придет, лишь бы работе помогало. Хотя нет, эту песню я, кажется, уже слышал раньше.

— Шардик а молдра конвай гов! — пропел старший, и команда разом подалась вперед, чтобы перехватить канат.

— Шар-дик! Шар-дик! — откликнулись мужчины, с силой потянув дважды.

— Что это означает? — спросил Сиристроу, внимательно прислушиваясь к повторяемым слогам.

— Сейчас, дайте сообразить… Ну там «Шардик умер за детей, Шардик их нашел, Шардик их спас…» — в общем, любые слова, чтоб под нужный ритм подходили.

— А кто такой Шардик?

Плот в очередной раз резко накренился. Тан-Рион широко улыбнулся, беспомощно вскинул ладони и пожал плечами, давая понять, что не расслышал. Через несколько секунд он проорал:

— Все, почти прибыли!

Они вошли в полосу вялого течения, и последние локтей двести мужчины не пели и тянули плот без особых усилий. С пристани сбросили моток каната, и минуту спустя они пришвартовались. Сиристроу взялся за чью-то протянутую руку и впервые в жизни ступил на правый берег Варина.

Плот завели в подобие длинного дока, ограниченного толстыми столбами, вбитыми в дно на мелководье. Именно его с недоумением рассматривал Сиристроу с противоположного берега немногим ранее. Когда дильгайские перевозчики выбрались на сушу, на плот запрыгнули шесть-семь мальчишек не старше тринадцати лет, живо выгрузили багаж, а потом разомкнули железные кольца, вынули из них канат и, отталкиваясь от дна шестами, повели плот к такому же канату в другом конце дока. Сиристроу повернулся и увидел, что Тан-Рион стоит поодаль, показывая рукой на него и его спутников. Он разговаривал с черноволосым юношей, который определенно имел власть здесь на пристани, ибо внезапно прервал Тан-Риона, чтобы выкрикнуть какой-то приказ детям на плоту. На берегу собиралась толпа: очевидно, работники, строившие товарные склады поблизости, побросали свои инструменты и пришли поглазеть на иноземцев. Сиристроу в свою очередь уставился на них с нескрываемым удивлением: почти все они были совсем еще мальчишками. Но поломать голову на сей счет он не успел: к нему подошел Тан-Рион вместе с черноволосым юношей, который довольно ловко поклонился и протянул руку. Наружность он имел непривлекательную, даже отталкивающую — бельмо на глазу и родимое пятно во всю щеку, — однако держался вполне учтиво и доброжелательно, произнося приветствие на бекланском, явно не родном для него. Из-за акцента Сиристроу не разобрал ни слова, но с улыбкой кивнул и дружелюбно дотронулся пальцем до приколотой к груди юноши эмблемы с изображением медвежьей головы между двумя снопами.

— Этот молодой человек — старший по пристани, — сказал Тан-Рион. — Его имя Коминион, но все зовут его просто Горланом. Я уже отправил к губернатору посыльного с сообщением о вашем прибытии и просьбой предоставить в ваше распоряжение какой-нибудь дом. Как только мы узнаем, где вас решили разместить, Горлан доставит туда ваш багаж — вы можете без опасений доверить ему свои вещи. Разумеется, нам придется немного подождать, и я боюсь, вы найдете ваше жилище недостаточно удобным — все-таки это пограничный город. Но по крайней мере, я позабочусь, чтобы вы сытно поели и согрелись, пока ждете. Здесь неподалеку есть неплохая таверна, где вы сможете отдохнуть в спокойной обстановке, «Зеленая роща» называется. А ну-ка, расступитесь, ребятки! — гаркнул он. — Оставьте чужеземцев в покое и возвращайтесь к работе.

Радуясь хотя бы тому, что после стремительного сплава на плоту под ногами у него снова твердая земля, Сиристроу повел своих спутников следом за провожатым через широкий берег, по направлению к городишку, шумному и беспорядочному, как гнездовье грачей.

«…был вынужден оставить лошадей на восточном берегу и по своем возвращении туда намереваюсь отправить данное послание с двоими или троими верховыми, хотя мне будет жаль расставаться с ними, ибо все до единого люди из моего сопровождения прекрасно проявили себя в трудных походных условиях, и я рекомендую их благосклонному вниманию Вашего Величества.

Что касается до переправы через Варин, наведенной здешними обитателями, то придумана она весьма хитроумно, каковое обстоятельство внушает надежду, что мы извлечем немалую выгоду из торговли со столь толковым и изобретательным народом. Варин здесь сравнительно узкий — от города до противоположного берега примерно четыре с половиной сотни шагов по прямой. Соответственно, течение очень быстрое, слишком быстрое для любого судоходства, а ниже по реке находится опасное ущелье под названием Бирел, о котором я писал выше и которого все здесь очень боятся. Однако течение это они обратили в свою пользу, сумев протянуть из Зерая два каната через Варин — один крепится на противоположном берегу где-то в тысяче шагов выше от города, а другой на таком же расстоянии ниже. Дело это потребовало громадных усилий: сначала они перевезли конец одного и другого каната через реку на лодке приблизительно в лиге выше по течению, где вода поспокойнее, а потом, шаг за шагом, вручную тащили их к местам, где те ныне крепятся. Длина каждого каната около двух с половиной тысяч локтей, и на изготовление обоих ушло несколько месяцев.

Всего здесь ходит три плота, каждый площадью локтей сто. Пропустив через железные кольца переправочный канат, плот сначала перетягивают из Зерая на противоположный берег, причем пересекает он реку под таким острым углом, что движется почти по течению. По прибытии плот снимают с каната и разгружают, а затем тащат по мелководью вверх по реке. Расстояние оттуда до места отправления чуть меньше половины лиги, и на всем этом расстоянии они углубили прибрежное дно, выровняли берег и замостили по краю, чтоб копыта тягловых животных не вязли в песке. В тысяче шагов выше от Зерая плот крепится ко второму переправочному канату и возвращается обратно в город, снова двигаясь почти по течению.

Канаты, сказали мне, потребуется раз в год менять, а значит, для поддержания переправы в рабочем состоянии каждый год придется плести чуть ли не пол-лиги прочного каната. Плоты — первые, ими изготовленные, — пока еще неуклюжи и шатки, но цели своей служат вполне успешно. Главную помеху создают ветки, коряги и прочие обломки деревьев, плывущие по течению: они зацепляются за канаты, и перевозчикам приходится одни отцеплять, другие отрубать топором. Но в какой-то мере этого можно избежать, если оставлять канаты ненатянутыми, когда ими не пользуются.

Сейчас мы устроились в хижине — довольно бедной, так как Зерай городишко захудалый, но, по крайней мере, прочной и чистой. Ближе к вечеру я встречаюсь с губернатором и, разумеется, передам послание доброй воли от имени Вашего Величества. В ближайшие дни мы двинемся в город Кебин, расположенный в десяти или пятнадцати лигах к западу отсюда. Насколько я понял, там находится водоем, снабжающий большой город Беклу, — именно в Бекле и в другой столице, под названием Игет или Икет, мы надеемся обсудить с правителями перспективы торговли с Закалоном.

У Зерая есть одна особенность, которую, я уверен, Ваше Величество сочтет весьма необычной: здесь очень много детей, занятых на самых разных работах, зачастую без всякого надзора взрослых, и самостоятельно делающих многие полезные дела в городе. Там, где требуются специальные умения и навыки (как, например, при строительстве торговых складов на берегу), они трудятся под руководством опытных мастеров-каменщиков, но на других, более простых работах подчиняются детям постарше, над которыми уже нет никакого начальства. Все, что выходит из-под их рук, далеко от совершенства, но вполне годно для этого городишки, и все дети, насколько я заметил, веселы и довольны жизнью. В доме нам прислуживают три девчушки лет одиннадцати-двенадцати — они относятся к своим обязанностям чрезвычайно серьезно и явно почитают за великую честь, что их выбрали ухаживать за пришлыми чужеземцами. Мои слуги изумленно таращатся на них, но милые девочки не выказывают ни малейшего смущения. Говорят они на каком-то диалекте, и я их почти не понимаю, но это не имеет значения».

В дверь легко постучали. Сиристроу поднял взгляд и, не вспомнив, как сказать по-беклански «войдите», издал звук, выражающий, как он надеялся, доброжелательное приглашение. Одна из малолетних служанок открыла дверь, почтительно приложила ладонь ко лбу и отступила в сторону, впуская в дом здоровенного мужчину, крупнее которого Сиристроу в жизни не видывал. Кожаная куртка с изображением медвежьей головы и снопов, казалось, вот-вот лопнет на могучей груди, и кожаные же штаны, явно рассчитанные на человека обычного роста, доходили ему лишь до середины голени. На плече он нес огромный, туго набитый мешок. Великан весело улыбнулся, приложил ко лбу ладонь и пророкотал: «Крендро».

Этого слова Сиристроу не знал, но поскольку прозвучало оно как приветствие, он тоже произнес «крендро» и выжидательно умолк. Из последующих слов гостя, однако, он не разобрал ни одного и заключил, что тот изъясняется на каком-то незнакомом ему языке или диалекте.

— Нельзя ли… по-беклански? — с запинкой спросил Сиристроу. — Я… немного понимаю бекланский.

— Дак я тоже, господин, — расплылся в улыбке великан, переходя на искаженный, но вполне внятный бекланский. — Живучи здесь, хошь не хошь, а научишься худо-бедно калякать по-ихнему. Да, город у нас диковинный, спору нет. Так вы, значится, тот самый иноземный принц, что прибыл на пароме? Обогатить всех нас собираетесь, да? Во всяком разе, так говорят. Примите мое почтение, господин.

К этому времени Сиристроу уже сообразил, что перед ним чей-то слуга, судя по манерам — привилегированный, которого надобно слегка осадить, ибо такая словоохотливость граничит с дерзостью. Посему он, без улыбки и деловитым тоном, осведомился:

— У тебя какое-то сообщение для меня?

— Ага, так точно, господин, — ответил мужчина. — Меня Анкрей звать, я служу губернатору и его жене. Губернатор воротился из Лэка через час или два после полудня и узнал о вашем прибытии. Вот он и говорит: «Анкрей, — говорит, — коли ты пойдешь на берег, можешь принесть мне полный мешок толстых плашек, что на днях доставили из Тонильды, а на обратном пути, — говорит, — можешь зайти к чужеземному господину принцу и сказать, что я буду превелико рад встретиться с ним в любое время, когда он пожелает прийти». Так что, ежели вам сейчас удобно, пойдемте со мной, дороги-то вы не знаете, а я вас доведу.

— Во всяком случае тебе сейчас удобно, насколько я понял, — заметил Сиристроу, невольно улыбаясь.

— Ась, господин?

— Ладно, не важно, — добродушно промолвил советник, теперь уразумевший, что могучий детина слабоват умом. — Я пойду с тобой, подожди минутку.

Он ожидал совсем не такого приглашения от губернатора. Но не имеет значения, подумал Сиристроу, ничего важного в этом паршивом городишке он не узнает и не сделает, настоящая дипломатия начнется позже, в больших городах на западе. Тем не менее следует проявить вежливость к здешнему правителю, который может даже оказаться создателем замечательной паромной переправы. При мысли о количестве предстоящих официальных встреч — не говоря уже обо всех трудностях путешествия — Сиристроу тяжело вздохнул. Король Луин в известном смысле оказал честь философам, послав одного из них разузнать о перспективах торговли. Однако, что бы там себе ни думал король, на самом деле общество развивается за счет идей, а не торговли. Идей же в этой стране наверняка раз-два и обчелся. Он снова вздохнул, свернул и положил в карман незаконченное письмо к королю, а потом крикнул Тивала.

— Принеси мне парадный плащ и сам приоденься, чтобы сопровождать меня до дома губернатора, — распорядился советник.

Великан шагал впереди, непринужденно болтая на своем корявом бекланском и явно нисколько не заботясь, понимает его Сиристроу или нет. Огромный, битком набитый мешок он нес с такой легкостью, словно это была рыболовная сеть.

— Да уж, город сильно изменился, скажу я вам, господин. Вот барон, он завсегда говорил: «Анкрей, — говорил, — как только мы наладим переправу через реку, сюда валом повалят чужеземцы, чтоб поживиться у нас чем можно… — прошу прощения, господин, — они принесут нам много разной пользы и среди всего прочего процветание, помяни мое слово». Конечно, барон изумился бы до столбняка, когда бы увидел, сколько здесь нынче ребятни, хотя сам я детей люблю, и спору нет, что у них все ладно получается, как только они берут в толк, что надобно делать. Я и помыслить не мог, что такое возможно, но это все губернатор придумал, знаете ли. Вот всего третьего дня там, на берегу…

В этот момент они заметили стайку детишек, человек восемь-девять, которые бежали за ними, криками пытаясь привлечь внимание. Двое несли в руках тяжелые, толстые гирлянды цветов. Озадаченный, Сиристроу остановился, и запыхавшиеся дети приблизились.

Темноволосая девочка лет двенадцати вложила ладошку в руку великана и спросила:

— У-Анкрей, это тот самый чужеземец? Принц, что сегодня приплыл с другого берега?

— Да, он самый, — ответил Анкрей. — И что с того? Он к губернатору идет, так что не след его задерживать, голубонька.

Девочка повернулась к Сиристроу, прикоснулась ладонью ко лбу и обратилась к нему на бекланском уверенным и радостным тоном, чрезвычайно удивившим советника:

— Господин, когда мы узнали о вашем прибытии, мы сплели гирлянды и пришли с ними к вам в дом, чтобы приветствовать вас и ваших слуг в Зерае. Но Лиррит сказала, что вы пошли к губернатору. «Но вы его догоните, если поторопитесь», — сказала она, вот мы и побежали, чтоб отдать вам гирлянды и сказать: «Добро пожаловать в Зерай, господин».

— Что они говорят, сэр? — спросил Тивал, недоуменно таращась на детей. — Они хотят продать нам цветы?

— Да нет, похоже, это подарок, — сказал Сиристроу.

Как он ни любил детей, в подобной ситуации он оказался впервые, а потому несколько смешался.

— Благодарю тебя, — промолвил он, обращаясь к темноволосой девочке. — Вы все очень любезны. — Советнику пришло в голову, что надо бы задать несколько уточняющих вопросов. Возможно, человек, распорядившийся насчет этого очаровательного знака внимания, будет ожидать от него изъявлений признательности. — Скажи-ка, а кто велел вам сплести гирлянды? Губернатор?

— О нет, господин, мы сами нарвали цветов. Нас никто не посылал. Видите ли, мы работаем в саду неподалеку от берега, и нам сказали… — И девочка радостно затараторила свое объяснение, в котором он не разобрал ни слова, а две ее подружки встали на цыпочки и надели гирлянды на шею Сиристроу и Тивалу. Почти все цветы были одной разновидности: маленькие, бледно-лиловые, с тонким терпким ароматом.

— Как они называются? — с улыбкой спросил Сиристроу, дотрагиваясь до гирлянды.

— Планелла, — ответила девочка, и поцеловала его руку. — Они называются планелла. А вот эти красненькие — трепсис.

— Давайте споем для них! — крикнул хромой смуглый мальчуган, стоявший позади всех. — Ну же, давайте споем!

И тотчас завел песню, которую все подхватили слегка задыхающимися голосами и в разных тональностях. Тивал растерянно поскреб в затылке:

— Что они поют, господин, вы хоть что-нибудь понимаете?

— Практически ничего. Они поют на каком-то другом языке, не бекланском, — хотя несколько слов кажутся знакомыми. «Что там такое… ловит… рыбу (кажется)… в реке…» Ну знаешь, обычная детская песенка, какие повсюду распевают.

— Они сейчас, наверно, денег попросят, — предположил Тивал.

— А ты уже раздобыл здешних денег?

— Нет, господин.

Но песня закончилась, и дети со смехом побежали прочь, прощально махая руками и увлекая за собой хромого мальчика. Сиристроу стоял и смотрел им вслед, окутанный ароматом планеллы, исходящим от гирлянды.

— Забавное приключение, — пробормотал Тивал, собираясь снять с себя гирлянду.

— Оставь, не снимай, — быстро сказал Сиристроу. — Вдруг это считается здесь оскорблением — лучше не рисковать.

Тивал пожал благоухающими плечами, и они двинулись за Анкреем, показавшим пальцем на каменный дом на возвышенности впереди. Построен он явно совсем недавно, но невелик размерами и выглядит непритязательно, подумал Сиристроу, рассматривая второй этаж, видный над стеной двора. В Закалоне такой дом сошел бы для состоятельного купца или управляющего рынком, но никак не для представителя знати. С другой стороны, из слов Анкрея понятно, что город только-только начал разрастаться — с появлением переправы, надо полагать. Если идея пустить здесь паром принадлежит не самому губернатору, то, скорее всего, он какой-нибудь старый солдат или иного рода дельный человек, получивший поручение превратить город в торговый речной порт. Кто бы он ни был, у него определенно нет ни малейшего понятия о стиле.

Деревянная калитка в стене — массивная, с диагональными стяжками, сколоченная железными гвоздями с широкими шляпками — была приоткрыта. Сиристроу проследовал за Анкреем, вошедшим в нее без всяких церемоний, и оказался во дворе, который напоминал отчасти двор фермера, а отчасти двор купца, торгующего строительными материалами. Повсюду вокруг лежали, стояли и громоздились кучами разнообразные предметы, относящиеся к деятельности одного и другого: мешки на дощатых поддонах (похоже, с посевным зерном); несколько новых воловьих хомутов и кожаных упряжек; железный бак для дождевой воды, наполовину наполненный; две груды обтесанных камней (в одной крупные, в другой помельче); пахотный плуг; штабели бревен и длинных жердей; с десяток грубо выструганных весел и куча конопатной пакли; сложенные кольцами канаты и высокая стопа досок. На противоположной стороне двора, у самой стены дома, размещался столярный верстак, и там стоял седой мужик в летах, с виду похожий на старого солдата, — в левой руке он держал стрелу, а правой аккуратно прилаживал к концу древка подрезанное гусиное перо. Рядом с ним толпилась кучка оборванных мальчишек во главе с молодым мужчиной, и было ясно, что седой мужик объясняет, как оперять стрелы, ибо он одновременно говорил и пояснял свои слова, выбрасывая вперед стрелу, зажатую между большим и указательным пальцем, чтобы показать, каким образом влияет оперение на точность ее полета. Один из пареньков задал вопрос, и наставник ответил, указывая пальцем на какую-то особенность стрелы, а потом одобрительно потрепал его по плечу.

Когда Сиристроу приблизился, по-прежнему следуя за Анкреем и чувствуя себя по-дурацки в цветочной гирлянде, щекочущей мочки ушей, все разом обернулись, а молодой мужчина тотчас направился к нему, хлопками стряхивая опилки с ладоней и говоря через плечо:

— Все в порядке, Кавас, ты продолжай, а когда закончишь — взгляни на плашки, что принес Анкрей, хорошо?

Поскольку Анкрей явно не собирался докладывать, кого и зачем привел, Сиристроу, призвав на помощь все свое скудное знание бекланского, старательно выговорил:

— Я здесь, чтобы увидеться с губернатором.

— Я и есть губернатор, — с улыбкой ответил мужчина.

Он наклонил голову и поднес ладонь ко лбу, а потом, словно слегка нервничая, вытер ее о рукав и приветственно протянул руку, которую Сиристроу машинально пожал, испытывая, однако, сильное замешательство. Может, он употребил неправильное слово для обозначения губернатора? Он попробовал еще раз:

— Мне нужен… э-э… правитель… правитель города.

— Да, я правитель города. Верно, Анкрей?

— Да, господин. Вот, я принес вам толстые плашки и привел чужеземного принца, как вы просили. А тот малый, Горлан, он говорит, чтоб я передал вам….

— Ладно, Анкрей, позже расскажешь. Будь добр, доложи сайет, что принц уже здесь, а потом попроси Зильфею принести вина и орехов в приемную комнату. Проследи, чтобы все было в порядке, и позаботься о слуге принца.

— Будет сделано, господин.

Направляясь вместе с хозяином к дому, Сиристроу пробормотал:

— Если я правильно понимаю значение слова, то должен заметить, что я никакой не принц.

— Ничего страшного, — весело откликнулся губернатор. — Пускай вас считают принцем: вам от этого одна выгода, а людям приятно.

Впервые за несколько дней Сиристроу рассмеялся и, сумев наконец посмотреть прямо на губернатора без непристойной и даже оскорбительной оторопи, принялся составлять о нем мнение. Выглядел тот лет на тридцать, но точно сказать было трудно, поскольку, несмотря на внешнюю веселость, в нем чувствовалась глубокая серьезность, заставлявшая предположить, что на самом деле он старше. Не было понятно также, является он преимущественно человеком действия или человеком мысли, ибо в нем чувствовалась одновременно и скрытая опасная сила, и какая-то печаль, что ли, некое затаенное страдание. Если же перейти к вещам более очевидным — губернатор определенно не принадлежал к знатному сословью. Во-первых, он, честно говоря, был не особенно опрятен и чист, хотя загрубелые руки, трудовой пот и грязные потеки на щеках изобличали в нем скорее городского ремесленника, нежели деревенского дурня. Но было в нем еще нечто, что выдает неаристократа гораздо явственнее, чем любая грязь: серьезный пыл человека, страстно желающего сделать мир лучше. В общем и целом, решил Сиристроу, губернатор — личность довольно загадочная и неординарная, требующая весьма осторожного подхода. В мочке одного уха у него была уродливая рваная дырка, но без серьги, а левая рука двигалась несколько скованно, точно из-за старой раны. Какое прошлое у него за плечами и как он стал губернатором Зерая? Он не производил впечатления ни корыстолюбца, жаждущего обогащения, ни честолюбца, стремящегося к власти. Идеалист? Единственный человек, согласившийся принять должность? «Впрочем, не важно, — подумал Сиристроу, — мы в любом случае ничего не знаем об этой стране, а зерайский губернатор, какое бы прошлое он ни имел, слишком мелкая рыбешка для сети, которую король Луин поручил мне растянуть здесь». Позже он встретится с другими, более важными представителями власти, хотя мнение, составленное о нем здесь, достигнет их раньше, чем он сам.

Они вошли в просто обставленную, чистую комнату с каменным полом, устланным соломой, где в очаге горел бледный огонь, обесцвеченный солнечным светом. Губернатор, улыбнувшись, осторожно снял цветочную гирлянду с плеч Сиристроу и положил на стол. Сплетенная не очень прочно, она уже начинала расползаться.

— По дороге ко мне подошли дети и надели это на меня, — объяснил Сиристроу.

— Вот как? А вы, случайно, не знаете, кто именно?

— Маленькая Васа, господин, — раздался чистый девичий голос. — Мне Анкрей сказал. И несколько ее ортельгийских друзей. Прикажете налить вина?

В комнату вошла молодая женщина, неся поднос с серебряными чашами и кувшином. Когда она поставила поднос на стол и, повернувшись к Сиристроу, приложила ладонь ко лбу, он невольно содрогнулся от жалости, так как сразу понял, что она немного не в своем уме. Ее большие улыбающиеся глаза посмотрели на него открытым пристальным взглядом, не приличествующим служанке и женщине, потом, не меняя выражения, обратились на бабочку с развернутыми крыльями, сидевшую на стене, и наконец устремились на губернатора. Тот ласково взял женщину за обе руки:

— О, Васа? Значит, принцу повезло, правда? Спасибо, Зильфея, и да, конечно же, налей нам вина. Только я выпью чуть позже — сначала мне надо умыться и переодеться. Я должен принять вас по всей форме, — промолвил он, поворачиваясь к Сиристроу. — Ваше прибытие имеет огромное значение для всех нас — для всей страны на самом деле. Я уже отправил в Кебин посыльного с известием. Вы позволите мне ненадолго покинуть вас? Как видите, — он развел руками, — сейчас я выгляжу совершенно неподобающим образом, но моя жена составит вам общество, пока я не вернусь. Она придет с минуты на минуту. А между тем, я надеюсь, вы отдадите должное вину. Это одно из лучших наших вин, хотя в вашей стране, вероятно, есть гораздо изысканнее. Его изготавливают в Йельде, на юге.

Губернатор удалился, а Зильфея принялась выметать золу из очага и подкладывать поленья в огонь. Сиристроу стоял в солнечных лучах, все еще чувствуя терпкий травяной аромат планеллы, источаемый гирляндой. Откуда-то издалека донесся крик неизвестной птицы, очень необычный: две протяжные мелодичные ноты, а потом короткая переливчатая трель. Вино и впрямь оказалось на удивление хорошим, не хуже закалонских: вне сомнения, король Луин останется доволен любым торговым соглашением, предусматривающим среди всего прочего поставки здешнего вина в Закалон. Нужно держать это в уме. Сиристроу быстро поднял глаза, когда в комнату вошла другая молодая особа.

Невзирая на пожилой возраст, Сиристроу по-прежнему знал толк в женщинах, и эта сразу всецело завладела его вниманием. В первый миг он отметил лишь поразительную грациозность движений: плавную, почти торжественную поступь, свидетельствовавшую о спокойствии и самообладании. Потом, когда женщина подошла ближе, он увидел, что она настоящая красавица, хотя уже и не в расцвете юности, с огромными темными глазами и тяжелой черной косой, перекинутой на грудь. Во весь перед прямого темно-красного платья, от плеч до щиколоток, серебром и золотом была вышита фигура вздыбленного медведя на фоне живописного пейзажа с рекой и деревьями, выполненного с чрезвычайным тщанием. Рисунок был почти по-дикарски груб и примитивен, но расцветка и качество шитья поражали настолько, что Сиристроу, как говорится, чуть не забыл о мече ради ножен. Изделия такого рода, подумал советник, будут пользоваться огромным спросом в Закалоне. Однако как здесь принято держаться с женщинами высокого звания? Видимо, совершенно непринужденно, раз губернатор позволил своей супруге остаться с ним наедине, а значит, несомненно, предполагал, что между ними завяжется беседа. Ну что ж, он совсем не против. В конце концов, возможно, он недооценивал эту страну, хотя по первому впечатлению от Зерая встретить здесь особу образованную и культурную было бы странно.

Хозяйка дома с достоинством и изяществом приветствовала его на бекланском, но не вполне уверенном, и Сиристроу заключил, что для нее, как и для слуги-великана, этот язык не родной. Из окна, подле которого они стояли, были видны недостроенные товарные склады и пристань на берегу бурной реки. Женщина с улыбкой спросила, не страшно ли было переправляться, и Сиристроу ответил, что очень даже страшно.

— Я отчаянная трусиха, — промолвила она, наливая вина себе и подливая ему. — Ни за что не соглашусь переправиться через реку, сколько бы здесь ни жила.

— Мне известно, что ваш город называется Зераем, — сказал Сиристроу. — А селение на другом берегу имеет название или совсем недавно возникло и еще не поименовано?

— Это еще и не селение в полном смысле слова, как вы видели, — ответила женщина, отбрасывая длинную косу за спину. — Не знаю, как там его называют дильгайцы, — не удивлюсь, если что-нибудь вроде Туда-Сюда. Но мы называем его Бель-ка-Тразет.

— Благозвучное название. Оно имеет смысл?

— Это имя человека, замыслившего навести здесь паромную переправу и придумавшего, как это сделать. Но он умер, так и не увидев своего замысла осуществленным.

— Очень жаль. Пью за него.

— Я тоже. — Она дотронулась своей чашей до чаши Сиристроу, и те легонько звякнули при соприкосновении.

— Скажите, пожалуйста… — медленно проговорил советник, с трудом подбирая слова, — как вы понимаете, я ничего не знаю о вашей стране и должен узнать по возможности больше… какую роль здесь играют женщины в… э-э… в жизни… то есть общественной жизни? Могут ли они владеть землей, покупать и продавать, обращаться в суд и тому подобное — или же они ведут уединенное существование?

— Нет, ничем подобным они не занимаются, — ответила хозяйка дома с нескрываемым изумлением. — А в вашей стране занимаются?

— Да, подобные вещи женщине вполне по силам — скажем, состоятельной вдове, желающей следовать своим правам и самостоятельно вести свои дела.

— Никогда в жизни о таком не слышала.

— Но вы… прошу прощения… ваши манеры наводят меня на мысль, что представительницы вашего пола здесь пользуются большой свободой.

Она рассмеялась, явно довольная:

— Не судите по мне, когда доберетесь до Беклы, иначе чей-нибудь муж вас зарежет. Я немного не такая, как все, — долго объяснять почему. Некогда я была жрицей, но, помимо всего прочего, моя жизнь… ну очень отличалась от жизни большинства женщин. Опять-таки Зерай все еще остается удаленной полуцивилизованной провинцией, и мой муж умеет договариваться почти со всеми мужчинами и женщинами, особенно когда речь идет о помощи детям. Я свободно веду дела от его имени, и люди не возражают — отчасти потому, что я жена губернатора, а отчасти потому, что нам требуется каждая голова и каждая пара рук, что у нас есть.

Может, в прошлом она была кем-нибудь вроде храмовой проститутки, подумал Сиристроу. Хотя не похоже. В ней ощущалась утонченность и чувствительность, несвойственные такого рода женщинам.

— Жрицей? — переспросил он. — Бога, которому поклоняются в вашей стране?

— Владыки Шардика. В известном смысле я по-прежнему остаюсь его жрицей — его слугой, во всяком случае. Девушка, которую вы видели здесь пару минут назад, Зильфея, тоже была в прошлом жрицей владыки Шардика. Она была тяжело ранена при выполнении своих священных обязанностей — вот так и стала такой, какая есть сейчас, бедняжка. Зильфея пришла сюда из Беклы. С нами она чувствует себя спокойнее и счастливее.

— Понимаю. Но Шардик — я уже второй раз сегодня слышу это имя. «Шардик отдал свою жизнь за детей, Шардик спас их». — У Сиристроу была великолепная фонетическая память.

Женщина изумленно хлопнула в ладоши:

— Да вы же сейчас по-дильгайски говорите! Где вы это слышали?

— Перевозчики на плоту пели сегодня утром.

— Дильгайцы? Неужели?

— Да. Но кто такой Шардик?

Она отступила на пару шагов назад и широко развела руки в стороны:

— Вот он, Шардик.

Сиристроу, слегка сбитый с толку, присмотрелся к платью. Да, вышивка поистине необычная. Громадный красноглазый медведь, весь словно бы в языках пламени, стоит с оскаленной пастью перед мужчиной с натянутым луком, а позади и чуть в стороне, на лесистом речном берегу, жмутся друг к другу оборванные дети. Понятно, что здесь изображалась какая-то драматичная сцена, но смысл ее оставался смутным. Поклонение зверю? Или человеческое жертвоприношение? Сиристроу боялся, что попал в затруднительное положение, а он еще недостаточно хорошо владеет бекланским. Нельзя каким-нибудь неосторожным словом оскорбить чувства этой жизнерадостной женщины, явно имеющей большое влияние на мужа.

— Надеюсь, мне представится возможность узнать о нем побольше, — наконец промолвил он. — Прекрасное платье — и великолепная вышивка. Оно изготовлено в Бекле или где-нибудь поближе?

Женщина снова рассмеялась:

— О, гораздо ближе. Ткань доставили из Йельды, но я и мои служанки расшили платье здесь, в этом самом доме. У нас ушло на это полгода.

— Превосходная работа, просто превосходная. Это… э-э… священное одеяние?

— Нет, не священное, но я держу его для… ну, для разных важных случаев. Вот для вас надела, как видите.

— Вы оказали мне честь — и платье под стать своей хозяйке. Если я правильно выразил свою мысль на языке, который изучаю всего два месяца! — Сиристроу получал огромное удовольствие от беседы.

Женщина ответила лишь взглядом, острым, ясным и веселым, как у грача, и Сиристроу ощутил легкий укол сожаления: повреждена у него рука или нет, все равно губернатор гораздо моложе.

— Как вы полагаете, подобного рода платья — не столь прекрасные, как ваше, но похожие — можно будет поставлять на рынки моей страны?

Теперь она поддразнивала Сиристроу, потирая руки и подобострастно кланяясь, как какой-нибудь елейный старый купец, старающийся угодить богатому покупателю.

— Разумеется, господин хороший, вне всякого сомнения. Будем счастливы. Сколько штук изволите? — Потом приняла серьезный вид. — Вам нужно обсудить это с моим мужем. Вы убедитесь, что он знает все о любых товарах, которые изготавливают или продают повсюду от Икета до Ортельги. Он просто влюблен в торговлю, страстно в нее верит, называет ее кровью, что обращается в теле мира, и придумывает для нее много разных других восторженных сравнений и уподоблений, особенно когда пьет йельдашейское вино. Позвольте, я вам еще налью. — И она снова взяла серебряный кувшин. — Как называется ваша страна?

— Закалон. Там очень красиво — большие города, утопающие в зелени и цветах. Надеюсь, вы как-нибудь посетите нас, если только преодолеете свое нежелание переправляться через реку.

— Возможно. В жизни я мало путешествовала. Даже в Бекле не бывала ни разу, не говоря уже об Икет-Йельдашее.

— Тем больше причин стать первой женщиной, посетившей Закалон. Приезжайте, возбудите зависть в наших дамах. Коли вы любите пышные торжества, вам следует прибыть к великому… э-э… празднику летнего солнцестояния, если так правильно сказать.

— Да, правильно. Вы настоящий молодец! Ну что ж, может быть, вполне может быть… А скажите, господин…

— Сиристроу… сайет. — Он улыбнулся, только сейчас вспомнив слово «сайет».

— Скажите, У-Сиристроу, вы собираетесь задержаться здесь на несколько дней или же сразу отправитесь в Кебин?

— Это решать губернатору. Но мне еще нужно перевезти моих спутников и… и животных из… из… э-э… Бельда-Бразета…

— Бель-ка-Тразета.

— Из Бель-ка-Тразета. И в любом случае я немного нездоров после долгого похода. Думаю, мы выступим в Кебин не раньше чем через несколько дней. Путешествие через дикие леса и пустыню было трудным, и моим людям необходимо отдохнуть и, возможно, немного… не знаю этого слова… ну там попить вина, повеселиться…

— Развлечься.

— Вот-вот, развлечься. Прошу прощения, я запишу это слово.

С улыбкой покачивая головой, она пронаблюдала, как Сиристроу записывает, а потом сказала:

— Если вы задержитесь здесь на пять дней, то сможете принять участие в нашем весеннем празднике. Это очень веселое торжество: вы получите замечательную возможность развлечься, ну и увидеть красивейшую церемонию на берегу — по крайней мере для нас она имеет огромное значение, особенно для детей. Праздник называется День Шеры — день, когда огни божьи горят ярко, как звезды.

— Огни божьи?

— Это выражение моего мужа. Он называет детей «огни божьи». Но я говорила о церемонии. Огромный деревянный плот усыпают цветами и зелеными ветками, а потом поджигают, и он уплывает вниз по реке, объятый пламенем. Иногда плотов три или четыре. Дети лепят из глины медведей и украшают цветами — трепсисом и меликоном, — а вечером кладут фигурки на дощечки и пускают по течению.

— Это в память о чем-то?

— Да, в память о владыке Шардике и Шере. В этом году мы ожидаем на праздник нашу старую дорогую подругу — она уже в пути и, если все сложится благополучно, прибудет через два или три дня. Она была моей наставницей — давным-давно, когда я была ребенком…

— То есть совсем недавно.

— Благодарю вас. Я люблю комплименты, особенно теперь, когда у меня самой двое детей. Если вам нездоровится, я настоятельно советую задержаться здесь и обратиться к ней за помощью. Она самая искусная целительница в стране. На самом деле отчасти именно поэтому она и направляется к нам — не только на праздник, но и для того, чтобы позаботиться о больных детях. К концу зимы у нас многие хворают.

Сиристроу хотел расспросить подробнее, но тут в комнату вошел губернатор. Он сменил грубую рабочую одежду на простую черную тунику с вышитой на груди медвежьей головой между серебряными снопами, и этот строгий наряд, разительно отличавшийся от великолепного одеяния женщины, подчеркивал серьезное выражение его резких черт и почти мистическое спокойствие, которым дышал весь его облик. Когда губернатор опустил взгляд, чтобы налить себе вина, Сиристроу внимательно всмотрелся в его лицо и внезапно понял, что этот человек по сути своей тоже метафизик, хотя и не обладающий ни научным словесным запасом, ни ясными идеями и понятиями. Странно, но на ум советнику пришли слова закалонского поэта Митрана, которые говорит герой Серат своей супруге после любовного соития: «Свободный от всяких желаний, я пребываю в средоточии мира, где печаль и радость — одно». В следующий миг, однако, губернатор поднял глаза, чаши застучали на подносе, и чары рассеялись.

Сиристроу похвалил вино. Хозяйка дома извинилась и покинула комнату, а губернатор, пригласив гостя сесть, тотчас заговорил о перспективах торговли — с пылким воодушевлением жениха, говорящего о предстоящей свадьбе. Советнику, не ожидавшему ничего или почти ничего от беседы с неотесанным правителем пограничного городка, пришлось поднапрячь ум. Вопросы губернатора сыпались как стрелы. Далеко ли находится Закалон? Сколько постоянных лагерей или фортов потребуется, чтобы обслуживать торговый путь? Уверен ли Сиристроу, что в тамошних лесах нет враждебно настроенных обитателей? Да, торговые суда смогут спускаться по Тельтеарне, но вот смогут ли подниматься? Что же до языковой проблемы — если угодно, он отправит сорок старших детей в Закалон, чтобы из них подготовили проводников и переводчиков. Дети обучаются быстрее, чем взрослые, а многие просто обеими руками ухватятся за такую блестящую возможность. Какие товары может предложить Закалон? Лошади — что за звери такие? Он недоуменно уставился на собеседника, когда тот принялся объяснять, потом возникли непреодолимые языковые трудности, и в конечном счете оба расхохотались, когда Сиристроу попытался нарисовать на столе лошадь пальцем, обмакнутым в пролитое вино. Потом советник пообещал губернатору, что уже завтра, на этом берегу или на другом, он увидит, как человек едет на лошади со скоростью, больше чем вдвое превосходящей скорость его бега. Если это правда, сказал губернатор, тогда в ближайшие годы Закалону не придется думать ни о каких иных товарах для обмена. Но как думает Сиристроу, если честно, какова торговая ценность этих самых лошадей — со скидкой, разумеется, на издержки по их доставке из Закалона? Они стали прикидывать обменную стоимость вина, железа и разных изделий ручной работы, вроде великолепного платья, вызвавшего восхищение у Сиристроу.

Губернатор крикнул подать еще вина, и слабоумная девушка выполнила распоряжение, чувствуя приподнятое настроение мужчин и сияя улыбкой при виде своего хозяина, такого воодушевленного и счастливого. Сиристроу выпил за Зерай. Губернатор выпил за Закалон. Они поздравили друг друга с успешной встречей и принялись вдохновенно рисовать картины будущего, где люди путешествуют вольно, как птицы небесные, а через Зерай провозят товары со всех концов света. По просьбе гостя губернатор спел куплет песенки, которую исполняли дети на улице, и пояснил, что на самом деле она на ортельгийском — его родном языке — и пропетые строки являются частью песенной игры в кота, поймавшего рыбку.

— Но что касается вашего путешествия в Беклу, — спохватился губернатор, возвращаясь к действительности, — дорога между Зераем и Кебином пока недостроена. На протяжении семи лиг она замощена, но на протяжении других восьми представляет собой не более чем извилистую грязную тропу.

— Мы справимся, не беспокойтесь. Но мне хотелось бы задержаться здесь до вашего весеннего праздника — День Шеры называется, да? Ваша жена говорила о нем. Рассказала о горящем плоте — в честь владыки Шардика, насколько я понял. Кроме того, полагаю, мне будет полезно встретиться с вашей старой подругой, что должна прибыть на торжество: во время путешествия мне нездоровилось, а ваша жена говорит, что она великая целительница.

— Тугинда?

— Кажется, ваша жена не упоминала ее… имени. Или это звание?

— В ее случае и то и другое.

— Она прибудет по той самой недостроенной дороге?

— Нет, по реке. Нам повезло, что у нас есть водный путь из северных областей. Провинция наша все еще дикая, хотя уже не такая глухая, как раньше. Там и сям мы основываем поселения, хотя детей никогда не посылаем в опасные отдаленные местности. По пути в Кебин есть детская деревня, вы через нее пройдете. Пока что она небольшая — десять старых солдат и их жены опекают около сотни детей, — но мы собираемся ее расширить, как только земля там начнет давать урожаи побогаче.

— Меня удивляет количество детей в вашем городе, — сказал Сиристроу. — Похоже, их здесь очень много — они работают на пристани, я видел, и на строительстве товарных складов. Такое впечатление, что добрых две трети населения здесь дети.

— Да, так и есть — примерно две трети.

— Значит, они не все потомство местных жителей?

— А, так про детей вам еще не рассказали? Ну да, конечно, вы же совсем недавно в городе. Они прибыли сюда из разных уголков страны — из Беклы, Икета, Теттита, Дарая, Ортельги, даже из Терекенальта. Это все дети, по той или иной причине потерявшие родителей или семьи. Боюсь, многих из них просто бросили. Никто не принуждает их селиться здесь, но для многих это лучше, чем нищета и лишения. Жизнь у нас нелегкая, но, по крайней мере, они чувствуют себя нужными и полезными, а это само по себе очень им помогает.

— А кто их присылает сюда?

— Я поддерживаю связь с самыми разными людьми, которые так или иначе работали на меня, когда я… э-э… жил в Бекле. И бан Саркида оказывает нам большую помощь.

Сиристроу невольно почувствовал легкое отвращение: очевидно, молодой губернатор, страстно увлеченный торговлей, развивает провинцию и строит здесь порт, пользуясь трудом обездоленных сирот.

— И какой срок они обязаны у вас отработать?

— Они никому ничего не обязаны. Они вольны уйти, если захотят, но большинству идти некуда.

— Значит, они не рабы в полном смысле слова?

— Они рабы, когда прибывают сюда: рабы сиротства, рабы чужого равнодушия и даже жестокости. Мы стараемся освободить их, но зачастую это очень непросто.

Сиристроу начал улавливать связь между этим и тем, что среди всего прочего говорила ему хозяйка дома немногим ранее.

— Это имеет какое-то отношение к владыке Шардику?

— А что вам известно о владыке Шардике? — удивленно спросил губернатор.

— Ваша жена упоминала о нем и о празднике в его честь. Кроме того, перевозчики на плоту пели песню: «Шардик умер за детей». Мне бы хотелось узнать побольше о культе Шардика. Я интересуюсь подобными вещами, и, вообще-то, я… э-э… учитель, можно сказать.

Губернатор, задумчиво взбалтывавший вино в своей чаше, поднял глаза и улыбнулся:

— Вот уж кем мне никогда не стать. У меня язык плоховато подвешен, но, по счастью, для служения владыке Шардику мне особого красноречия не требуется. Мое учение состоит просто-напросто в том, что на свете не должно быть брошенных или несчастных детей. В конечном счете только от этого зависит судьба мира, ведь дети — наше будущее. Если в мире не останется несчастных детей, за будущее можно не тревожиться.

Он говорил со скромной уверенностью горного проводника, рассказывающего путешественникам об ущельях и пиках, которые хорошо знает, сколь бы дикой и пустынной ни была местность. Сиристроу понял не все сказанное, но затруднился сформулировать уточняющие вопросы на чужом языке, а потому вернулся к словам, прозвучавшим минутой ранее.

— Вы сказали «рабы сиротства и чужого равнодушия» — что это значит?

Губернатор встал, медленно подошел к окну и устремил задумчивый взгляд на реку и пристань. Наконец он заговорил, неуверенно, с запинками, и Сиристроу с удивлением понял, что прежде этому человеку редко выпадал случай (если вообще выпадал когда-нибудь) выразить свои мысли на сей счет.

— Дети… они рождаются от взаимной любви и наслаждения… во всяком случае, так должно быть. И богу угодно, чтобы они росли… ну, образно выражаясь, водонепроницаемыми, как крепкие челны… способными работать и резвиться, получать и отдавать, смеяться и плакать. Рабство — подлинное рабство — начинается тогда, когда у них отнимают возможность быть цельными. Никому не нужные, обездоленные и брошенные — да, они самые настоящие рабы, даже если сами не понимают этого.

Сиристроу не испытывал желания углубляться в тему. Одно дело — проявить вежливый интерес к чужеземным верованиям и обычаям, и совсем другое — выслушивать пылкие излияния непросвещенного человека.

— Но возможно, среди брошенных детей есть и вполне довольные жизнью?

— Кто из них сказал вам это? — спросил губернатор, столь забавно изображая неподдельный интерес, что Сиристроу невольно рассмеялся.

Тем не менее он напряженно соображал, как бы поделикатнее положить конец неприятному разговору. Он сам его затеял, задав вопрос, и просто резко переменить тему было бы неучтиво. Лучше всего, пожалуй, сначала затронуть какую-нибудь другую сторону вопроса, а потом незаметно направить беседу в более приятное русло. Искусство дипломатии преимущественно состоит в том, чтобы не задевать чувства собеседников.

— Так вы говорите, Шардик был медведем?

— Да, владыка Шардик был медведем.

— И он был… э-э… ну, который послан свыше? Боюсь, я не помню слова.

— Божественный?

— О, точно. Благодарю вас.

— Он был силой божьей, но при этом самым настоящим медведем.

— И давно ли он являлся?

— Недавно — я присутствовал при его смерти.

— Вы?

Губернатор ничего не ответил, и Сиристроу, теперь всерьез заинтересованный, решился задать следующий вопрос:

— Обычный медведь — и все же вы говорите о его учении. Как же он учил вас?

— Своей святой смертью он явил нам истину, прежде от нас сокрытую.

Сиристроу, слегка раздраженный, воздержался от того, чтобы скептически пожать плечами, но все же не удержался от следующего вопроса, хотя и постарался принять вид искренний, неуверенный и даже робкий:

— А не может ли какой-нибудь глупец высказать предположение — дурацкое, конечно, но оно все же может возникнуть, — что все произошедшее было чистой случайностью… что на самом деле медведь никакой не посланник божий?..

Он умолк, испугавшись своих слов. Нет, не следовало этого говорить. Надо все-таки следить за своим языком.

Губернатор молчал так долго, что Сиристроу испугался, уж не оскорбил ли он его своими словами. Такую оплошность будет нелегко исправить. Он уже открыл было рот, но так ничего и не успел сказать, поскольку губернатор взглянул на него с едва заметной улыбкой человека, твердо убежденного в своей правоте, но забавляющегося собственным своим неумением перевести мысли в слова, и после паузы промолвил:

— Эти ваши животные, которых мы будем покупать у вас… То есть ты на них садишься и они тебя везут очень быстро?

— Лошади. И что?

— Должно быть, они умные — умнее наших волов?

— Трудно сказать. Пожалуй, поумнее будут. Вы это к чему?

— Если бы для них и для нас играли музыку, полагаю, их чуткий слух уловил бы звуки, недоступные для нашего с вами уха. Однако, несмотря на это, они мало что понимают. Мы с вами можем заплакать, а они — нет. Те, кому истина явилась, не питают никаких сомнений. Однако всегда найдутся другие, точно знающие, что ничего необычного не произошло.

Он наклонился и подкинул полено в огонь. Начинало смеркаться, ветер стих, и Сиристроу видел в окно, что у берега поверхность реки теперь совсем гладкая. Возможно, если переправляться завтра с утра пораньше, это будет уже не так страшно.

— Я много странствовал, — сказал губернатор. — Я видел мир поруганный и лежащий в руинах. Но сейчас у меня нет времени предаваться скорбным размышлениям. Дети, знаете ли, они требуют нашего внимания. Когда-то я молился: «Забери мою жизнь, владыка Шардик», и моя молитва была услышана. Он забрал мою жизнь.

Сиристроу встрепенулся, наконец-то почувствовав себя в своей тарелке. Избавление от бремени вины, насколько он знал, главное назначение большинства — если не всех — религий.

— Вы полагаете, что Шардик снимает с вас… э-э… то есть прощает вас?

— Насчет этого мне ничего не ведомо, — ответил губернатор. — Но если ты твердо знаешь, что нужно делать, прощение не имеет особого значения — значение имеют только твои труды. Бог знает, что в жизни своей я сотворил много зла, но все это теперь в прошлом.

Он умолк, заслышав шаги за дверью комнаты, уже погрузившейся в полумрак. Вошел Анкрей и выжидательно остановился у порога. Губернатор подозвал его.

— Там к вам дети пришли, господин, — доложил великан. — Которые намедни приходили, их Кавас привел. А тот малый с пристани, Горлан…

— Коминион?

— Ну, иные и так его кличут, — согласился Анкрей. — А вот барон, он не стал бы…

— Ты мне скажи, что нужно Коминиону, — перебил губернатор.

— Говорит, нужны распоряжения на завтра, господин.

— Хорошо. Я схожу на пристань, там все с ним и обсудим.

Едва он повернулся к двери, как на пороге возник мальчонка лет шести — он неуверенно вступил в комнату, обвел взглядом всех присутствующих и остановился, серьезно уставившись на губернатора. Сиристроу наблюдал за происходящим, внутренне забавляясь.

— Привет, — промолвил хозяин дома, отвечая ребенку столь же серьезным взглядом. — Какая нужда привела тебя к нам?

— Мне нужен дяденька губернатор. Там возле дома сказали…

— Я и есть дяденька губернатор, и ты можешь пойти со мной, коли хочешь. — Он подхватил малыша на руки.

Мелатиса, вновь появившаяся в дверях, с улыбкой покачала головой:

— Где твое достоинство, милый Кельдерек Играй-с-Детьми? Что подумает господин посол?

— Что я одно из тех быстроногих животных, которых он намерен продавать нам.

И губернатор выбежал из комнаты с ребенком на плечах.

— Вы поужинаете с нами? — спросила Мелатиса, повернувшись в Сиристроу. — Ужин через час, и вам нет необходимости покидать нас. Вот только как нам развлечь вас тем временем?

— Прошу вас, сударыня, не беспокойтесь, — ответил Сиристроу, радуясь тому, что вновь оказался в обществе очаровательной хозяйки. В глубине души он считал, что она слишком хороша для своего мужа при всем его увлечении торговлей. — Мне нужно дописать письмо королю Закалона. Поскольку мы наконец достигли вашей страны, я намерен завтра же отправить посыльного с обстоятельным докладом о нашем прибытии и всех прочих событиях. Возможность дописать письмо придется мне очень кстати. Наш король с нетерпением ждет известий. — Он улыбнулся. — Я устроюсь, где прикажете, и никому не буду мешать.

Она удивленно вскинула брови:

— Вы действительно будете писать письмо? Сами?

— Да, сударыня… если можно.

— Конечно можно… если мы найдем, на чем и чем вам писать… что представляется весьма затруднительным. Вы позволите понаблюдать на вами немного? Я в своей жизни видела только двоих людей, умеющих писать: тугинду и Эллерота, саркидского бана. Но где же нам достать писчие принадлежности?

— Не стоит беспокоиться, сударыня. Мой слуга здесь, он может сходить за ними.

— Я попрошу, чтобы его прислали к вам. Думаю, вам будет удобнее расположиться в этой комнате. К вечеру холодает, а единственный другой очаг у нас в кухне, хотя позже Зильфея растопит еще один, в дальней комнате. Когда у нас гости, мы устраиваемся не хуже любого деревенского старейшины. Но ведь вы нас обогатите, правда? — И она улыбнулась, словно забавляясь отсутствием роскоши в своем доме.

— Вы сказали, у вас есть дети, сударыня?

— Двое, совсем еще маленькие. Старшему еще и трех не стукнуло.

— Вы позволите мне пообщаться с ними, пока мой слуга ходит по делу?

«…был приятно удивлен, обнаружив, что молодой губернатор города прекрасно представляет себе перспективы торговли. Он заверяет меня, что крупные города смогут поставлять нам следующие товары: металлы (железо точно и, возможно, золото, если я правильно понял), вино (оно здесь превосходное, лишь бы по дороге не скисало) и несколько разновидностей драгоценных камней (или полудрагоценных, я не разобрал). Взамен мы, по моему мнению, должны поставлять преимущественно лошадей. Вне сомнения, за них будут хорошо платить, поскольку здесь таких животных не водится. Разумеется, необходимо тщательно обдумать, как лучше наладить торговлю, ибо она полностью изменит жизнь этого народа и в обозримом будущем спрос на товары будет практически неограниченный.

Здешние жители, во всяком случае по первому впечатлению, мне скорее понравились, нежели наоборот. Они, конечно, полу-варвары, невежественные и безграмотные. Однако искусство у них, по крайней мере в некоторых своих формах, весьма развито. Мне сказали, что в Бекле есть очень красивые здания, и я в это верю. Иные ремесленные изделия (вроде виденной мной великолепной вышивки), несомненно, будут пользоваться огромным спросом в Закалоне.

Ваше Величество знает о моем увлечении религиозными и метафизическими материями, и вы хорошо меня поймете, когда я доложу вам, что меня чрезвычайно заинтересовал местный древний культ, имеющий большое влияние не только на жизнь этой пограничной провинции, но также, насколько я выяснил, на жизнь центральных провинций, расположенных дальше на западе. Культ этот я бы охарактеризовал как смесь суеверия и визионерского гуманитаризма и отнесся бы к нему скептически, когда бы не поразительные последствия, из него проистекающие. Эти люди, если я правильно понял губернатора, почитают память гигантского медведя, коего полагают божественным. Разумеется, нет ничего необычного ни в варварском поклонении какому-нибудь большому и свирепому животному, будь то медведь, змея, бык или любое другое существо, ни в идее спасения через священную смерть. Согласно их верованию, смерть медведя каким-то образом (я еще не понял, каким именно) послужила к спасению детей-рабов, и поэтому они считают, что безопасность и счастье всех детей угодны божественному медведю, а забота о благополучии детей — их святая обязанность. Можно сказать, что они относятся к детям как к зреющему урожаю, из коего нельзя потерять ни малой толики. По всеобщему мнению, родители, причиняющие вред ребенку — расставаясь ли друг с другом, бросая ли своего отпрыска или же иным образом нанося ущерб его безопасности, — совершают зло, равносильное продаже ребенка в рабство. Все последователи Шардика, как называют божественного медведя, обязаны заботиться обо всех без изъятия бездомных и брошенных детях. В этом городе очень много малолетних сирот и беспризорников, доставленных из других провинций, и за ними здесь более или менее добросовестно приглядывают. Губернатор — человек явно небесталанный, хотя не особо высокого положения и, пожалуй, немного чудаковатый, — и его молодая жена являются ревностными поклонниками культа и на самом деле подчинили весь город детям, которых здесь примерно вдвое больше, чем взрослых. Они трудятся где под надзором мужчин и женщин, а где под надзором старших детей, и хотя многие произведения их рук сработаны неумело, неуклюже и грубо, это не имеет ни малейшего значения для такой малоразвитой провинции, где требуются быстрые результаты и внешний лоск ценится гораздо меньше практичности и полезности. Нельзя отрицать, что этот поразительно гуманный культ требует от человека щедрости и жертвенности — и здесь пример подает сам губернатор со своими домочадцами, ибо живут они просто и скромно, как все остальные. Да, условия жизни у детей здесь не самые лучшие, но у губернатора ровно такие же, и он всячески старается воспитывать в детях дух товарищества. Несмотря на суеверное поклонение медведю, я не могу не признать главную идею культа весьма ценной. Интересно наблюдать, как из легенды вырастает практический смысл — подобно тому, как самое это поселение сейчас вырастает из окрестных лесов, уже отдаленно напоминая города Вашего Величества, полные цивилизованных удобств, отсутствие коих, как Ваше Величество наверняка понимает, я ощущаю чрезвычайно остро».

Советник остановился, размял затекшие пальцы и поднял глаза. Уже почти стемнело. Он встал, отодвинув лавку, подошел к окну и устремил взгляд на запад. Дом губернатора находился на самой окраине, и между ним и дикой местностью, расстилавшейся дальше, не было ничего, кроме узкой тропинки и частокола, выполнявшего, надо полагать, роль городской стены. В свете желтого закатного зарева бескрайний лес простирался в темнеющую даль. На переднем плане Сиристроу видел разбросанные клочки возделанной земли, несколько оросительных канав, широкие полосы тростника и ручейки, бледно отблескивающие желтизной. Становилось прохладно. Похоже, опять поднимался ветер: Сиристроу различал, как в угрюмой глухой дали раскачиваются косматые деревья. Наступала ночь, промозглая и бесприютная, и на всем обозримом пространстве ни огонька, ни дымка. Сиристроу зябко поежился и уже собрался отойти от окна, когда вдруг услышал частые шлепающие шаги, приближающиеся по тропинке. Из праздного любопытства он остался на месте, и немного погодя показалась старуха в черном, с вязанкой хвороста за плечами. Она чуть ли не бежала, торопясь домой: босые ноги шлепали по земле, и вязанка подпрыгивала на спине. Старуха несла на руках маленькую белокурую девочку и что-то напевала ей вполголоса — что-то бессмысленное и ободрительное, как мерный звук мельничного колеса или пение птицы. Когда они проходили под окном, малышка вскинула глаза, заметила Сиристроу и помахала ладошкой. Он помахал в ответ, а в следующий миг почувствовал, что кто-то стоит позади него. Слегка смущенный, он обернулся и увидел служанку Зильфею. Девушка приблизилась и произнесла несколько слов, которых он не понял. Догадавшись, что гость пребывает в затруднении, она улыбнулась, показала поднос с незажженными светильниками и кивнула в сторону очага.

— О да, конечно, зажги их, — промолвил советник. — Ты мне нимало не помешаешь.

Взяв горящий прутик, Зильфея запалила фитили один за другим, предварительно подрезав каждый. Несколько ламп она расставила так, чтобы комната была хорошо освещена, а остальные унесла. Снова оставшись в одиночестве, Сиристроу сел подле очага, протянул руки к огню и, как в далеком детстве, принялся рисовать в воображении разные образы и картины: речной остров, сверкающий нож, зарешеченная клетка, какая-то старуха, глубокая лощина, мохнатый медведь. Жаркий огонь ровно гудел и резко потрескивал. Поленья дрогнули, осыпаясь золой, и видения растаяли.

В комнату быстро вошла Мелатиса, сменившая роскошное одеяние на обыденное серое платье до пят. Она несла свиной окорок на вертеле, и Сиристроу, проворно вскочив на ноги, с улыбкой спросил, не может ли и он тоже поучаствовать в приготовлении стола.

— В другой раз, возможно… в другой вечер, когда вы уже будете нашим добрым другом, каковым вы непременно станете. Видите, какой замечательный повод для пиршества дает нам ваш визит? Не холодно ли вам, У-Сиристроу? Хотите, я подкину еще дров?

— О нет, прошу вас, не беспокойтесь, — ответил Сиристроу. — Мне тепло у вашего очага.