При виде Эллерота память Кельдерека, уже частично восстановившаяся — как душевные силы изможденного пловца, чьи ноги уже изредка касаются дна, или сознание пробуждающегося ото сна человека, чей слух уже улавливает звуки реальности, но еще не распознает в них пение птиц и шум дождя, — вдруг разом прояснилась, словно запотевшее зеркало, протертое раздраженной рукой. Голоса йельдашейских офицеров, флаг с икетскими звездами, слабо трепещущий на городской стене над садом, эмблемы на груди солдат, стоящих рядом, — все это вдруг обрело недвусмысленное, ужасное значение. Так немощный старик, улыбающийся своей невестке, склонившейся над постелью, внезапно понимает, что означает ее страшный взгляд и подушка, которую она подносит к его лицу. Кельдерек пронзительно вскрикнул, пошатнулся и упал бы наземь, не подхвати солдаты его под руки. Он отчаянно дернулся, пытаясь вырваться, а потом опомнился и неподвижно замер, уставившись немигающим взглядом, точно зажатая в руке птица.

— Как ты здесь оказался, Крендрик? — спросил Эллерот.

Кельдерек не ответил.

— Ты ищешь убежища от своих же подданных?

Кельдерек отрицательно мотнул головой и покачнулся, словно теряя сознание.

— Усадите его! — велел Эллерот.

Один из офицеров бросился в дом за табуретом, а когда он вернулся, за ним следовали два или три стражника, сменившиеся с поста, которые остановились поодаль среди деревьев и с любопытством глазели, пока тризат не приказал им ступать обратно в дом.

— Крендрик, — сказал Эллерот, подаваясь к человеку, сгорбленно сидевшему перед ним на табурете, — еще раз спрашиваю тебя. Ты здесь как беженец из Беклы?

— Я… я не беженец, — чуть слышно проговорил Кельдерек.

— Мы знаем, что в Бекле произошло восстание. Ты говоришь, это не имеет никакого отношения к тому, что ты пришел сюда один и еле живой от усталости?

— Про восстание мне ничего не ведомо. Я покинул Беклу часом позже вас, через ту же дверь в городской стене.

— За мной гнался?

— Нет.

Лицо Кельдерека приняло застывшее выражение, и начальник стражи уже хотел ударить его, чтобы привести в чувство, но Эллерот вскинул ладонь в запретительном жесте и стал ждать, не сводя с Кельдерека пристального взгляда.

— Я пошел за Шардиком. Таков мой долг перед богом! — вдруг истерически выкрикнул Кельдерек, впервые за все время поднимая глаза. — Я следовал за ним от Беклы до Гельтских гор.

— А потом?

— Я потерял его, а позже наткнулся на ваших солдат.

На лбу у него выступила испарина, он судорожно хватал ртом воздух.

— И решил, что это твои солдаты?

— Что́ я решил, не имеет значения.

Эллерот порылся в куче свитков, лежащих на скамье рядом с ним.

— Твоя печать? — спросил он, показывая какой-то документ.

Кельдерек взглянул:

— Да.

— Что это за документ?

Кельдерек не ответил.

— Тогда я скажу тебе. Это лицензия, выданная тобой в Бекле некоему Нигону и разрешающая последнему взять оброк малолетними рабами в Лапане. У меня здесь несколько таких документов.

Ненависть и презрение людей, стоявших вокруг, ощущались почти физически, как свинцовое зимнее небо, грозящее просыпаться снегопадом. Кельдерек, сгорбившийся на табурете, дрожал всем телом, словно от лютого холода. Аромат планеллы донесся до него и растаял, мимолетный и едва уловимый, как писк летучих мышей в сумерках.

— Ну ладно, Крендрик, — отрывисто промолвил Эллерот, вставая со скамьи, — я получил обратно свою безделушку, а тебе, похоже, и впрямь нечего нам сообщить. Посему я вернусь к своим делам, а ты можешь продолжить поиски медведя.

Тан-Рион резко втянул в себя воздух. Молодой йельдашейский офицер шагнул вперед:

— Мой повелитель…

Эллерот вновь поднял ладонь:

— У меня есть свои причины, Детрин. Безусловно, если кто и имеет право помиловать этого человека, так это я.

— Но, повелитель, — запротестовал Тан-Рион, — этот негодяй… король-жрец Шардика… само провидение отдало его в наши руки… люди не поймут…

— Поверьте мне на слово, ни он, ни медведь теперь не представляют для нас опасности. А если вас беспокоит единственно вопрос мести, сделайте одолжение, убедите людей от нее воздержаться. Я располагаю сведениями, дающими мне основания считать, что нам следует пощадить этого человека.

Мягкие эти слова были произнесены твердым тоном, не допускающим дальнейших возражений. Офицеры молчали.

— Ты пойдешь на восток, Крендрик, — сказал Эллерот. — Это устроит нас обоих не только потому, что таким образом ты будешь двигаться в противоположную от Беклы сторону, но и потому, что волею случая твой медведь идет именно в восточном направлении.

С площади у дома теперь доносился нарастающий шум: возмущенный ропот, невнятные гневные крики и резкие голоса солдат, пытающихся утихомирить толпу.

— Мы дадим тебе еды в дорогу и новые башмаки, — продолжил Эллерот. — Боюсь, больше я ничего не могу для тебя сделать. Я прекрасно вижу твое плачевное состояние, но, если ты здесь останешься, тебя попросту разорвут на куски. Не забывай, что Молло был родом из Кебина. И уразумей одно: если ты еще когда-нибудь попадешься в руки наших солдат, тебя убьют на месте. Повторяю, убьют на месте. Во второй раз спасти тебя я не смогу. — Он повернулся к начальнику стражи. — Приставьте к нему охрану, чтоб довели до речного брода, и велите глашатаю сообщить, что я лично распорядился не трогать этого человека.

Эллерот кивнул солдатам — те тотчас опять подхватили Кельдерека под руки и повели было прочь, но он вдруг рывком обернулся и выкрикнул:

— Где владыка Шардик? Что вы имели в виду… когда сказали, что теперь он не представляет опасности?

Один из солдат схватил Кельдерека за волосы, но Эллерот знаком приказал отпустить его.

— Мы твоего медведя не трогали, Крендрик. Не было необходимости.

Кельдерек дико уставился на него, дрожа мелкой дрожью. Эллерот выдержал паузу. Шум толпы теперь разносился по всему саду, и солдаты искоса переглянулись.

— Твой медведь умирает, Крендрик, — медленно произнес Эллерот. — Один из наших патрулей наткнулся на него в горах три дня назад и следовал за ним на восток, пока зверь не перешел вброд через Врако в верхнем течении. Сомнений нет: ему недолго осталось. До меня также дошла еще одна новость — не важно, каким образом. Что ты и медведь спускались в Уртские избоины и вернулись оттуда живыми. Что там с тобой приключилось, тебе лучше знать, но именно поэтому я пощадил твою жизнь. Я не проливаю кровь вопреки божьей воле. А теперь ступай.

В комнате домоправителя один из солдат смачно плюнул Кельдереку в лицо:

— Ты, грязный ублюдок, сжег бану руку к чертовой матери, да?

— А он теперь велит нам отпустить тебя, — прорычал другой солдат. — Ты, гнусный ортельгийский работорговец! Где его сын, а? Ты о нем позаботился, верно? Не ты ли отдал приказ Геншеду?

— Где его сын? — повторил первый солдат, но Крендрик по-прежнему молчал, потупив голову. — Ты меня слышишь? — Он грубо схватил его за подбородок, заставляя поднять лицо, и презрительно посмотрел в глаза.

— Я слышу тебя, — невнятно проговорил Кельдерек, не пытаясь высвободить подбородок из крепкой хватки. — Но не понимаю, о чем ты.

Оба мужчины саркастически рассмеялись.

— О нет, — сказал первый. — Ведь это не ты наладил в Бекле работорговлю? Или все-таки ты?

Кельдерек молча кивнул.

— Ага, то есть это ты признаёшь? Но ты, конечно же, ни сном ни духом, что старший сын повелителя Эллерота пропал больше месяца назад и что наши патрули искали его повсюду от Лапана до Кебина? О нет, ты у нас ведать ничего не ведаешь, верно?

Он замахнулся ладонью и злобно ухмыльнулся, когда Кельдерек отпрянул.

— Я ничего про это не знаю, — пробормотал Кельдерек. — Но почему в пропаже мальчика ты винишь работорговца? Река, дикие звери…

Несколько мгновений солдат буравил его взглядом, а потом — видимо, убедившись, что он и впрямь ничего не знает, — ответил:

— Мы знаем, кто захватил паренька. Геншед из Терекенальта.

— Я впервые о таком слышу. Среди людей, получивших разрешение на торговлю в бекланских провинциях, нет никого по имени Геншед.

— Да ты и святого выведешь из терпения! О нем все слышали, об этой грязной свинье. Хотя вполне возможно, у него действительно нет разрешения, — думаю, даже ты не выдал бы разрешение такому мерзавцу. Но работает он на законных торговцев — если это можно назвать работой.

— И ты говоришь, этот человек захватил наследника саркидского бана?

— Полмесяца назад в восточном Лапане мы поймали работорговца по имени Нигон с тремя надсмотрщиками, которые вели на продажу сорок рабов. Полагаю, сейчас ты заявишь, что и никакого Нигона тоже не знаешь?

— Нет, Нигона я помню.

— Так вот, он сказал генералу Эркетлису, что Геншед забрал мальчишку в плен и направляется на север через Тонильду. Наши патрули прочесали всю Тонильду вплоть до Теттита. Если Геншед и был там, теперь его уже и след простыл.

— Но с чего ты взял, что я имею к этому какое-то отношение? — вскричал Кельдерек. — Если то, что ты говоришь, правда, тогда я не лучше тебя понимаю, почему Эллерот пощадил мою жизнь.

— Он, может, и пощадил, — прорычал первый солдат. — Он у нас благородный аристократ, с возвышенными понятиями. Но мы-то не такие, ясно тебе, гнусный работорговец? Лично я считаю, если кто и знает местонахождение Геншеда, так это ты. Что ты вообще делал в этих краях? Разве он сумел бы бесследно скрыться без посторонней помощи?

Он схватил со стола тяжелую мерную рейку и расхохотался, когда Кельдерек вскинул руку, прикрывая голову.

— А ну, прекратить! — рявкнул начальник стражи, выросший в дверях. — Ты слышал, что сказал Однорукий? Не трогать этого малого!

— Если они на такое согласятся, господин, — ответил солдат. — Вы только послушайте! — Он придвинул табурет к высокому окну, встал на него и выглянул наружу; шум толпы неуклонно усиливался, хотя слов было по-прежнему не разобрать. — Если они и согласятся отпустить негодяя подобру-поздорову, то единственно из уважения к воле Однорукого.

Тихонько сев в сторонке, Кельдерек закрыл глаза и попытался собраться с мыслями. Порой человек вдруг случайно слышит слова, которые произносятся без всякой недоброжелательности по отношению к нему или даже вообще не имеют к нему прямого касательства, но которые тем не менее знаменуют для него личную беду или несчастье, — например, известие о крахе коммерческого предприятия, о поражении армии, о чьем-то разорении или бесчестье некой женщины. Услышав, он стоит в остолбенении, изо всех сил убеждая себя, что такого просто быть не может, стараясь найти основания, чтобы усомниться в достоверности новости или по крайней мере в правильности своего умозаключения о пагубных последствиях события для него самого. Но самый факт, что слова предназначались не ему и к нему никак не относились, лишь укрепляет в нем наихудшие опасения. Несмотря на отчаянные ухищрения ума, он ясно понимает, что услышанное наверняка правда. Однако остается слабая вероятность, что все-таки это неправда. И вот он оказывается в положении проигрывающего шахматиста, который не допускает мысли о поражении и по-прежнему напряженно изучает позицию на доске в поисках хоть малейшего шанса на спасение. Так Кельдерек снова и снова прокручивал в уме слова, сказанные Эллеротом. Если Шардик умирает… но ведь Шардик не может умереть! Если Шардик умирает… если Шардик умирает, зачем ему, Кельдереку, жить дальше? Почему солнце все еще светит? Каков теперь замысел божий? Погруженный в глубокое сосредоточенное размышление — благо внимание стражников наконец отвлеклось от него, — Кельдерек неподвижно смотрел в голую стену, как если бы видел в ней подобие бескрайней, непостижимой пустоты, простершейся между полюсами мира.

Сын и наследник Эллерота оказался в руках незаконного работорговца? Да, такое очень даже возможно — уж кому, как не Кельдереку, это знать? Он не раз слышал о подобных деятелях — получал многочисленные жалобы на их бесчинства в отдаленных провинциях Бекланской империи. Он прекрасно знает, что в ортельгийских владениях многих людей забирают в рабство незаконно и отводят не на невольничий рынок Беклы, а на север через Тонильду и Кебин или на запад через Палтеш, чтобы продать в Катрии или Терекенальте. Хотя за подобные правонарушения предусматриваются строгие наказания, вероятность поимки незаконного работорговца остается ничтожной, пока продолжается война. Но чтобы этот Геншед, кто бы он ни был, захватил сына и наследника саркидского бана! Ясное дело, он потребует выкуп, как только доставит мальчика в целости и сохранности в Терекенальт. Однако с чего вдруг Эллерот, переживающий такое горе и имеющий полное основание обвинить в своем несчастье ненавистного короля-жреца Беклы, решил его пощадить? Кельдерек поломал голову над этим вопросом, но ответа так и не придумал. Потом мысли его вернулись к Шардику, а еще немного погодя он вообще перестал думать и задремал, слыша не столько гневный гул толпы, сколько стук капель, падающих в бочку под окном.

Начальник стражи вернулся в сопровождении дородного чернобородого офицера, в полных доспехах и шлеме, который уставился на Кельдерека, раздраженно похлопывая себя по ляжке ножнами с мечом.

— Этот, что ли?

Начальник стражи кивнул.

— Ты, давай живо за мной, бога ради, пока мы еще умудряемся хоть как-то сдерживать людей. Не знаю, как тебе, а мне хочется пожить еще немного. На вот мешок, там башмаки и еды на два дня — так бан распорядился. Башмаки потом наденешь.

Кельдерек проследовал за ним по коридору и через двор к сторожке привратника. Под аркой за закрытыми воротами стояли в две колонны человек двадцать солдат. Офицер поставил Кельдерека в самую середину между ними, сам встал прямо за ним, крепко взял за плечо и проговорил в ухо:

— Теперь делай все в точности, как я скажу, иначе у тебя не будет и возможности пожалеть о своем ослушании. Ты пройдешь через этот чертов город к восточным воротам: если ты до них не дойдешь, то и я не дойду, а значит, ты должен дойти, чего бы ни стоило. Сейчас народ немного угомонился, поскольку им сказали, что такова воля бана, но, стоит тебе дать хоть малейший повод, нам всем крышка. Они шибко не любят работорговцев и детоубийц, знаешь ли. Не говори ни слова, не размахивай своими чертовыми руками, вообще ничего не делай, а главное, шагай не останавливаясь, понял? Приготовиться! — крикнул он тризату, стоявшему впереди. — Двинулись, и да поможет нам бог!

Ворота открылись, солдаты зашагали вперед, и вместе с ними Кельдерек вышел на яркий солнечный свет, бьющий прямо в глаза. На миг ослепленный, он споткнулся, и сильная рука капитана тотчас подхватила его под мышку, поддерживая и толкая.

— Остановишься — мечом проткну.

Разноцветные пятна, плававшие перед глазами, медленно растаяли и исчезли. Кельдерек увидел землю под ногами и осознал, что идет неверной поступью, сгорбившись, вытянув вперед шею и потупив взор, точно нищий старик с клюкой. Он расправил плечи, огляделся по сторонам — и от неожиданности встал как вкопанный и вскинул к лицу руку, словно защищаясь от удара.

— Шагай давай, черт тебя побери!

Площадь была битком забита: мужчины, женщины, дети толпились по обеим сторонам дороги, теснились у окон, облепляли крыши. Ни голоса, ни шепота, ни звука не раздавалось вокруг. Все молча смотрели на него, только на него одного, шагающего между колоннами солдат через площадь. Некоторые мужчины злобно хмурились и потрясали кулаками, но никто не произносил ни слова. Молодая женщина во вдовьем трауре стояла со скрещенными на груди руками, не вытирая слез, ручьями стекающих по щекам, а рядом с ней приподнималась на цыпочки и вытягивала шею ветхая старуха с судорожно дергающимися запавшими губами. Кельдерек на мгновение встретил прямой серьезный взгляд малолетнего мальчонки. Люди раскачивались, как трава, двигая туда-сюда головами, чтобы не потерять его из виду. Тишина висела такая, что у Кельдерека возникло странное впечатление, будто все эти люди находятся очень, очень далеко и голоса их не достигают пустынного затерянного места, где он идет между солдатами, слыша лишь хруст песка под мерно ступающими ногами.

Они покинули площадь и двинулись по узкой, мощенной булыжником улице, где шаги отражались от стен дробным эхом. Кельдерек старался смотреть только прямо перед собой, но все равно ощущал тяжелую тишину и пристальные взгляды неким подобием занесенного над ним меча. Он случайно встретился глазами с женщиной, которая быстро осенила себя знаком против нечисти, и снова опустил голову, точно забитый раб, съежившийся в ожидании удара. Он осознал, что дышит часто и невольно ускоряет шаг, уже почти бежит. Потом вдруг увидел себя со стороны, глазами толпы: изможденный, жалкий, презренный человечишка, торопливо ковыляющий перед капитаном, словно преследуемый охотниками зверь.

Улица привела на рыночную площадь, и здесь тоже со всех сторон смотрели бессчетные лица и стояла страшная тишина. Ни одна женщина не торговалась, ни один продавец не зазывал к своему прилавку. Когда они приблизились к фонтану (в Кебине было полно фонтанов), струя дрогнула, опала и иссякла. Кельдерек задался вопросом, кто же так точно рассчитал время и перекрыл ли он фонтан по собственной воле или по чьему-то распоряжению. Потом стал гадать, сколько еще осталось до восточных ворот, что будет, когда они наконец дойдут до них, и какие приказы отдаст капитан. На щеке солдата, шагавшего рядом с ним, белел длинный шрам, и Кельдерек подумал: «Если я наступлю вон на тот камень правой ногой, значит он получил шрам в бою. А если левой — значит в пьяной драке».

Однако никакие посторонние мысли не помогали отвлечься от ужаса, который внушало гробовое молчание людей и полные ненависти взгляды. Если Кельдереку не мерещилось со страху, в толпе нарастало напряжение, напоминающее предгрозовое. «Нам надо добраться до ворот, — пробормотал он. — Любой ценой, владыка Шардик, нам надо добраться дотуда, пока не грянула гроза».

Прямо перед лицом Кельдерека кружился рой мух, вспугнутых с кучи потрохов, лежавшей посреди дороги. На память пришли мухи гилон с прозрачным тельцем, тучами висевшие в тростниковых зарослях по берегам Тельтеарны. «Я превратился в муху гилон… их взгляды проходят сквозь меня… пронизывают насквозь… и встречаются со взглядами, смотрящими сквозь меня с другой стороны. Кости мои превращаются в воду. Сейчас я упаду».

Блуждающие мысли Кельдерека — точно мысли брошенного ребенка, постоянно вспоминающего о своем горе, — вернулись к словам Эллерота, произнесенным в саду.

«Твой медведь умирает, Крендрик…»

— Заткнись и шагай молча, — процедил сквозь зубы офицер.

Кельдерек и не сознавал, что говорит вслух. Неожиданный порыв ветра взвихрил густое облако пыли, но ни один из многих сотен людей вокруг, казалось, даже не прищурился. Дорога круто пошла вверх, и Кельдерек подался вперед всем телом и опустил голову, упершись глазами в землю и тяжело переставляя ноги, точно вол, тянущий в гору груженую подводу. Они уже покидали рыночную площадь, но мертвая тишина за спиной сковывала движения и влекла назад, как злые чары. Взгляды тысяч глаз ложились на него страшным бременем, которое не дотащить до восточных ворот, как ни тужься. Кельдерек сбился с шага, оступился и пошатнулся назад, наталкиваясь на капитана, следующего за ним по пятам. Обернулся и хрипло прошептал:

— Все, не могу больше.

И тотчас почувствовал, как острие кинжала втыкается в спину чуть выше пояса.

— Что бы там ни приказал саркидский бан, убью не задумываясь, коли толпа попрет на моих людей. Давай шагай!

Внезапно тишину прорезал детский плач — так в кромешной темноте вдруг вспыхивает огонь. Солдаты, которые нерешительно остановились, когда Кельдерек запнулся и покачнулся, а потом сгрудились вокруг него и капитана, разом встрепенулись, будто услышав боевую трубу, и повернули головы на звук. Девчушка лет пяти-шести, перебегавшая дорогу прямо перед ними, споткнулась, растянулась плашмя и теперь лежала в пыли, громко плача не столько от боли, сколько от страха при виде угрюмых мужчин, стоявших над ней. Какая-то женщина быстро выступила из толпы, подхватила девочку с земли и унесла прочь; голос ее, утешающий и успокаивающий ребенка, еще долго разносился в тишине.

Кельдерек поднял голову и вдохнул полной грудью. Неожиданный звук разорвал незримую, страшную паутину молчания, в которой он, подобно мухе, обмотанной липкой нитью, почти потерял волю к борьбе. Как вода бурно устремляется в сухую ремонтную канаву при разрушении земляной перемычки между ней и рекой и поднимает починенную лодку, возвращая обратно в родную стихию, — так звук детского голоса вернул Кельдереку страстное желание и твердую решимость выдержать все испытания и выжить во что бы то ни стало. Ему оставили жизнь — не важно почему; чем скорее он уберется из этого города, тем лучше. Если все здесь ненавидят его — что ж, он просто уйдет, и все.

Без дальнейших слов Кельдерек снова двинулся вверх по склону, с трудом переставляя ноги, глубоко взрывая пятками мягкий песок. Толпа теперь наседала с обеих сторон; солдаты отгоняли людей древками копий, капитан орал: «Назад! Назад! А ну, расступитесь!» Ни на что не обращая внимания, Кельдерек завернул за угол на вершине возвышенности — и оказался перед воротной башней. Ворота были отворены, и стражники уже выстроились по бокам от них, готовые преградить путь всякому, кто вознамерится последовать за конвойным отрядом за пределы города. Они с топотом прошли под гулкой каменной аркой, и через несколько мгновений Кельдерек услышал позади скрежет закрываемых ворот и лязг засовов.

— Не останавливайся! — рыкнул капитан, по-прежнему шагавший вплотную за ним.

Спустившись с поросшего деревьями холма, они подошли к каменистому броду через реку, стекавшую с лесистых холмов слева. Здесь солдаты, не дожидаясь приказов, рассыпались в стороны — одни сразу повалились на траву, другие опускались на колени у кромки воды, чтобы напиться. Офицер грубо схватил Кельдерека за плечо и развернул лицом к себе:

— Это Врако, граница провинции Кебин, как тебе, вероятно, известно. По приказу бана восточные ворота города будут закрыты еще час, а я буду какое-то время перекрывать брод. Ты переправишься здесь на другой берег, а потом можешь идти куда захочешь. — Он сделал паузу. — И еще одно. Если армия получит приказ патрулировать территорию к востоку от Врако, мы будем разыскивать тебя, и во второй раз тебе уже не спастись.

Он кивком дал понять, что разговор закончен, и Кельдерек устало побрел через брод, слыша за спиной злобные проклятия солдат; один из них швырнул в него камень, ударивший в валун рядом с коленом.