К полудню следующего дня Кельдерек был на грани полного истощения. Голод, смертельная усталость, недосыпание источили тело, как жук истачивает кровлю, ржавчина — железную цистерну или страх — сердце солдата: отнимая все больше и больше, оставляя все меньше и меньше прочности, чтобы противостоять действию земного притяжения, ненастья, опасности и страха. Когда же и как наступает предел? Возможно, какой-нибудь инженер, прибывший наконец с инспекцией, с удивлением обнаруживает, что может проткнуть пальцем исщербленные, бумажно тонкие листы железа. Возможно, злая шутка товарища или метательный снаряд противника, пролетевший совсем рядом, вдруг заставляет того, кто еще вчера был достойным солдатом, зарываться лицом в ладони, рыдая и лепеча, что малое дитя; точно так же гнилые обрешетины и стропила, изъеденные древоточцем, в конце концов превращаются в щепки и труху. Зачастую никаких событий, ускоряющих катастрофу, не происходит, и медленное разрушение — водяной цистерны в пустыне или морального духа удаленного малочисленного гарнизона — продолжается само собой до тех пор, пока не остается уже ничего подлежащего восстановлению. Короля Беклы больше не существовало, но ортельгийский охотник еще не понял этого.

Шардик достиг предгорий вскоре после рассвета. Местность здесь была дикая и пустынная, и чем дальше Кельдерек шел, тем труднопроходимее она становилась. Он поднимался все выше, пробираясь через густые заросли деревьев или между нагромождениями валунов, где часто видимость впереди ограничивалась двадцатью-тридцатью шагами. Иногда, движимый безотчетной уверенностью, что именно этим путем проследовал медведь, Кельдерек выходил на открытые участки склонов — для того лишь, чтобы спешно спрятаться в каком-нибудь ненадежном укрытии, когда Шардик, тяжело хромая, выбредал из леса позади него. И почти каждый раз в таких случаях он мог лишиться жизни. Однако в Шардике произошла перемена — перемена, которая с течением часов становилась все очевиднее для Кельдерека, к чьим страданиям прибавилось сначала чувство острой жалости, а потом и настоящий страх, что же будет дальше.

Подобно тому как в великолепном особняке знатного семейства, где некогда по вечерам десятки окон сияли огнями, к парадным дверям подъезжали экипажи с родственниками и друзьями и все вокруг свидетельствовало о богатстве и власти, но где ныне медленно угасает сокрушенный горем овдовевший вельможа, чей единственный сын погиб на войне, и в темных комнатах горят лишь несколько свечей, зажженных в сумерках дряхлым слугой, уже не способным ни на какую другую работу по дому, — так же и в Шардике теперь еле мерцали остатки силы и ярости, дающие лишь бледное представление о былой свирепой мощи. Конечно, никакое нападение громадному медведю не грозило — кто отважился бы напасть на него? — но у него уже едва хватало сил самому прокормиться, во всяком случае, так казалось. Один раз, наткнувшись на свежий труп волка, он предпринял жалкую попытку его съесть. Кельдереку показалось, будто у зверя ослабло зрение, и немного погодя он начал этим пользоваться, следуя за ним ближе, чем он сам или самая проворная из девушек осмеливались в прежние дни на Ортельге. Близость к Шардику придавала ему сил, хотя надежда встретить в горной глуши кого-нибудь, кто сможет помочь или доставить в Беклу сообщение, неуклонно таяла.

Во второй половине дня они достигли крутосклонной долины на могучем хребте, тянущемся на восток над лесами, и по ней продолжили своей медленный таинственный путь. В какой-то момент, очнувшись ото сна наяву, в котором боль представлялась роем мух, облепивших тело, Кельдерек увидел прямо перед собой на фоне неба медведя, пристально смотрящего с высокой скалы на Бекланскую равнину далеко внизу. Исполинский зверь неестественно горбился, а когда наконец двинулся с места, весь скособочился и тяжело припадал на одну переднюю лапу. Однако, когда Кельдерек сам взобрался на скалу, Шардик уже переходил через широкий уступ горы внизу, на прежнем расстоянии от своего преследователя.

Спустившись к подножию хребта, Кельдерек оказался на каменистой пустоши, окаймленной вдали густым лесом. Шардика нигде видно не было.

Именно здесь, в меркнущем свете дня, Кельдерека покинули последние силы, как физические, так и умственные. Он попробовал отыскать медвежьи следы, но сначала бестолково ходил кругами, не помня, где уже смотрел, а где нет, а немного погодя и вовсе забыл, что ищет. Наткнувшись на крохотное озерцо, он напился, потом опустил горящие ноги в воду, чтоб охладить, и вскрикнул от острой, жгучей боли. Он нашел узкую тропу, не шире кроличьей, и пополз по ней на четвереньках, бормоча «Возьми мою жизнь, владыка Шардик», хотя значение этих слов никак не мог вспомнить. Когда попытался встать, в глазах у него помутилось и в ушах зашумело — такой шум, будто где-то рядом вода бежит.

Тропинка привела в сухое ущелье, и здесь Кельдерек долго сидел, привалившись спиной к дереву и тупо уставившись на скалу напротив, где когда-то давно молния оставила черный след в виде сломанного копья.

До другого конца ущелья он дополз уже в глубоких сумерках. С полным упадком физических сил (встать и идти Кельдерек не мог) пришло ощущение, будто он превратился в существо, полностью лишенное воли: пассивное, как дерево на ветру или водоросль в потоке воды. Последнее, что он запомнил, — как лежит пластом на земле, дрожа всем телом и судорожно цепляясь за траву в попытке подтянуться еще немного вперед.

Когда Кельдерек проснулся, стояла глубокая ночь, луну заволакивали облака, и вокруг него широко простиралась глухая дикая местность, окутанная мраком. Он сел, закашлялся и тотчас зажал рот, отчасти опасаясь привлечь шумом какого-нибудь хищника, но главным образом испугавшись пустынной ночной тьмы и своего нового, леденящего душу одиночества. Следуя за Шардиком, он боялся только самого Шардика, и ничего больше. Теперь Шардик пропал неведомо куда; и подобно тому как солдаты, потерявшие сурового и требовательного командира, которого все уважали и боялись, хлопотливо суетятся, с показным усердием выполняя разные незначительные или бессмысленные обязанности в тщетных попытках отвлечься от мысли, что они остались без того, кто всегда стоял между ними и врагом, — так же и Кельдерек сейчас старательно растирал замерзшие ноги и кашлял в согнутую руку, словно сосредоточенность на неприятных телесных ощущениях могла помочь отрешиться от зловещей тишины, гнетущей темноты и тревожного впечатления чьего-то грозного присутствия совсем рядом, на периферии зрения.

Внезапно он встрепенулся, затаил дыхание и повернул голову, недоверчиво прислушиваясь. Действительно ли откуда-то издалека донеслись человеческие голоса, или померещилось? Нет, ни звука вокруг. Кельдерек встал и обнаружил, что теперь может идти, пускай каждый шаг дается с болью. Но в какую сторону ему идти и с какой целью? На юг, к Бекле? Или лучше укрыться где-нибудь и дождаться рассвета в надежде снова выследить Шардика?

Потом вдруг Кельдерек опять, буквально на мгновение, услышал далекий шум голосов. Уже в следующий миг вновь воцарилась полная тишина, но оно и понятно: звуки раздавались где-то очень далеко и, вполне возможно, ушей его достиг лишь один, самый громкий выкрик. Насколько он мог судить (если расстояние и общая усталость не искажали восприятия), голосов было много. Может, шум доносится из какой-то деревни, где проводится религиозное празднество или народное гулянье? Нигде окрест Кельдерек не видел ни огонька, как ни всматривался. Он даже не понимал толком, с какой стороны долетели звуки. Однако при мысли о крове, пище и ночлеге среди себе подобных, о безопасности и спасении от страшного одиночества он торопливо зашагал — вернее, заковылял — сначала в одну сторону, потом в другую, потом в третью и так метался, пока не осознал всей глупости своего поведения. Тогда он сел и напряженно прислушался.

Наконец, спустя неопределенное время, шум снова докатился до него и угас, подобно волне, сходящей на нет в густых тростниковых зарослях. Такое впечатление, будто где-то очень далеко вдруг открыли дверь, за которой находилось большое скопление людей, и тотчас же захлопнули. Однако то были звуки не ритуального песнопения и не разгульного праздника, а скорее какого-то массового беспорядка: мятежа или тревожной сумятицы. Само по себе это не имело для него значения: город, охваченный волнением, все равно остается городом. Но откуда здесь взяться городу? Где вообще он находится и может ли рассчитывать, что ему окажут помощь, когда узнают, кто он такой?

Кельдерек осознал, что ощупью двигается в направлении, откуда, как теперь казалось, и доносился шум. Луна, по-прежнему затянутая облаками, давала мало света, но он видел и чувствовал, что идет вниз по отлогому склону, между кустов и валунов, приближаясь то ли к лесу, то ли к противоположному склону, густо чернеющему во мраке.

Плащ зацепился за колючий куст, и Кельдерек повернулся, чтоб отцепиться. В тот же миг где-то в темноте, не далее чем на расстоянии брошенного камня от него, раздался пронзительный крик боли, какой испускает человек, получив тяжелую рану. От неожиданности Кельдерек ненадолго лишился всякого соображения, как если бы рядом с ним ударила молния. Весь дрожа, он застыл на месте и чуть погодя услышал судорожный полувсхлип-полувздох, а потом несколько слов на бекланском, произнесенных сдавленным голосом, который оборвался, как лопнувшая веревка.

— Она даст мне целый кошель золота!

И вновь настала тишина, не нарушаемая ни малейшим шумом борьбы или бегства.

— Кто здесь? — крикнул Кельдерек.

Ни звука в ответ, ни шороха. Человек, кто бы он ни был, либо испустил дух, либо потерял сознание. Кто же напал на него в темноте? Кельдерек стремительно опустился на одно колено, выхватил меч и замер в напряженном ожидании. С трудом сдерживая дыхание и позывы к опорожнению кишечника, он пригнулся ниже, когда луна на мгновение проглянула сквозь облака, а потом вновь скрылась. Страх обессиливал, и Кельдерек понимал, что слишком слаб, чтобы нанести смертельный удар.

Не Шардик ли убил там человека? Но почему не слышно никакого шума? Он посмотрел вверх, на тускло светящуюся облачную гряду, и увидел над ней полосу чистого неба. Как только луна в следующий раз выйдет из-за облаков, надо будет быстро оглядеться кругом и действовать молниеносно.

Внизу, у подножия склона, зашевелились деревья. Порыв ветра, пролетающий между ними, достигнет до него через считаные секунды. Кельдерек ждал. В воздухе по-прежнему не было ни дуновения, однако шорох среди деревьев усилился. Там не листья шуршат и не ветви колышутся, внезапно понял Кельдерек. Между деревьями двигаются люди! Да, вот и голоса слышатся… нет, снова все тихо… но вот опять они раздаются… те самые голоса… теперь уже нет сомнения, голоса человеческие! Причем голоса ортельгийцев — он даже разбирал отдельные слова, — ортельгийцев, приближающихся к нему!

После всех опасностей и тягот пути — какой невероятный подарок судьбы! Что здесь случилось и в какой части Гельтских гор он находится? Он либо каким-то необъяснимым образом наткнулся на солдат армии Гед-ла-Дана (которая, в конце концов, могла переместиться куда угодно за минувшую неделю), либо, что вероятнее, встретил солдат королевской стражи из Беклы, разыскивающих его и Шардика в соответствии с приказом. Слезы облегчения подступили к глазам, и кровь быстрее побежала по жилам, как у влюбленных при встрече. Поднявшись на ноги, он увидел, что луна уже выплывает из-за облачной гряды и вокруг становится светлее. Голоса приближались, спускаясь с лесистого холма напротив. Кельдерек захромал вниз по склону с криком:

— Я Крендрик! Я Крендрик!

Он вышел на тропу, ведущую к лесу. По ней-то, очевидно, и шагали навстречу солдаты, совершающие ночной переход. Вот-вот впереди покажутся огни факелов: не могут же они идти в темноте без факелов. Кельдерек споткнулся и упал, но тотчас поднялся, собрав силы, и торопливо заковылял дальше, по-прежнему крича. У подножия склона он остановился, напряженно всматриваясь в темноту между деревьями.

Тишина. Ни голосов, ни огней. Он задержал дыхание и прислушался, но ни звука не доносилось с тропы наверху.

— Не уходите! — завопил он во всю силу легких. — Подождите! Подождите!

Эхо разнеслось далеко вокруг и замерло.

Потом с открытого склона позади него с непонятным запозданием прикатилась волна кричащих голосов, гневных и испуганных. Они звучали странно, то крепчая, то угасая, словно голоса тяжелобольных людей, пытающихся рассказать о делах давно минувших дней. Мгновение спустя луна выплыла из-за облаков, проливая на землю туманный свет, и Кельдерек узнал местность.

Порой в кошмарном сне человек, почувствовав прикосновение к плечу, оборачивается и встречает остекленелый, но полный ненависти взгляд своего смертельного врага, которого уже давно нет в живых; или открывает дверь своей комнаты и падает в яму, кишащую могильными червями; или смотрит в улыбающееся лицо своей возлюбленной и видит, как оно сморщивается, разрушается, разлагается у него на глазах, пока перед ним не остается голый желтый череп, скалящий зубы. А что, если подобные кошмары — невозможные в действительности и жуткие, словно зрелища, увиденные в окне, выходящем в преисподнюю, — являются не снами вовсе, а чудовищной реальностью некоего низшего уровня, которая вмиг уничтожает все несомненные факты яви и увлекает сознание, как крокодил свою живую жертву, в кромешную тьму, где рассудок в безумном отчаянии ищет хоть какую-нибудь опору, но ни одной не находит? Там, в лунном свете, взору Кельдерека предстал Гельтский тракт, поднимавшийся по голому покатому плато, среди разбросанных валунов и кустов, к горному гребню, над которым смутно виднелись отвесные скалы теснины. Справа, в густой тени, тянулся обрыв ущелья, защищавшего левый фланг Гел-Этлина, а позади Кельдерека простирался тот самый лес, откуда пять с лишним лет назад внезапно появился Шардик, страшнее разъяренного демона, и набросился на бекланских военачальников.

Пологий склон был усеян могильными холмиками, а поодаль темнел высокий курган, на котором росло два-три молодых деревца. У обочины дороги лежал плоский прямоугольный камень с грубо вырезанной на нем эмблемой в виде сокола и несколькими письменными символами. Один из них, часто встречавшийся в табличках с надписями на улицах и площадях Беклы, означал «на этом месте». Отовсюду, то нарастая, то ослабевая, подобно волнам, наплывал призрачный шум сражения, напоминающий звуки дневной жизни не больше, чем туманный рассвет напоминает ясный полдень. Яростные вопли, стоны умирающих, истошные команды, рыдания, мольбы о пощаде, звон мечей, топот ног — все смутное, неясное, слаборазличимое, как ощущения от ползающих по лицу мух, которые испытывает раненый человек, беспомощно лежащий в луже собственной крови. Схватившись за голову и раскачиваясь из стороны в сторону, Кельдерек заорал дурным голосом: протяжные дикие крики, похожие на рев идиота, но вполне достаточные для общения с мертвецами; нечленораздельные слова, но вполне достаточные для того, чтобы выразить безумный страх и отчаяние. Истерзанный, истощенный, сокрушенный и отторгнутый от привычной реальности, он был подобен древесному листу, сорванному с родной ветки осенним ветром и несомому сквозь воющий бурный воздух в сырую тьму внизу.

Скуля и лепеча, он повалился наземь и почувствовал, как трещат и ломаются под ним грудные кости какого-то непогребенного скелета. В белом свете луны он пополз на четвереньках через могилы, через груды ржавого оружия, через дощатое колесо, накрывающее останки бедняги, который годы назад забрался под него в тщетной попытке спрятаться. Листья папоротника у него во рту превратились в червей, песок в глазах стал смрадным прахом. Он познал бесконечное страдание, когда сгнил и истлел, как все полегшие здесь солдаты, и распался на мельчайшие частицы, что повисли в воздухе среди великого множества призрачных голосов, которые накатывали волнами, снова и снова разбиваясь о берег пустынного бранного поля, где неприкаянные души убиенных изливали на него боль и злобу многократ яростнее и страшнее, чем на любого из тех, кто когда-либо забредал сюда, не предупрежденный о том, что место это следует обходить далеко стороной.

Кто в силах описать страдания, достигшие последнего предела? Или невыносимую картину мира, сотворенного единственно для жестоких мучений и страха: страдания полураздавленного жука, приклеенного к земле собственными внутренностями; или слабо бьющейся на песке рыбы, раздираемой клювом и когтями голодной чайки; или умирающей обезьяны, облепленной личинками паразитов; или молодого солдата с выпущенными кишками, визжащего на руках товарищей; или малого ребенка, который горько плачет в одиночестве, на всю жизнь раненный предательством тех, кто в своем эгоизме отрекся от него? Спаси нас, Господи! Даруй нам лишь возможность видеть солнце да есть скудный хлеб насущный до скончания наших дней, и мы не попросим ни о чем больше. А когда змея на наших глазах пожирает выпавшего из гнезда птенчика, мы благодарим Тебя за милосердно ниспосланное нам благо безразличия.

В сером свете утренней зари Кельдерек поднялся с земли новым человеком, рожденным из глубокого горя: без памяти, без цели и смысла жизни, неспособным отличить день от ночи и друга от врага. На гребне горы перед ним, полупрозрачная, как радуга, стояла боевым строем бекланская армия: мечи, щиты и топоры, знамена с соколом, длинные йельдашейские копья, цветастые дильгайские наряды. И Кельдерек блаженно улыбнулся, как несмышленый младенец, который по пробуждении видит возле своей кроватки повстанцев и мятежников, пришедших убить и его вослед за всеми прочими обитателями дома. Но пока он смотрел, видение потускнело, поблекло и исчезло, точно брошенная в огонь картина, и сверкающие доспехи превратились в блики первых солнечных лучей на камнях и кустах. Тогда Кельдерек побрел прочь в поисках солдат, на ходу срывая яркие цветы, привлекающие взор, жуя листья и траву, перевязывая длинный глубокий порез на предплечье полосой, оторванной от грязной истрепанной рубахи. Он шел по дороге в сторону Бекланской равнины, понятия не имея, где находится и куда направляется, и часто останавливаясь передохнуть: хотя боль и смертельная усталость теперь казались естественным состоянием, он все же понимал, что передышка принесет какое-никакое облегчение. Нагнавшие Кельдерека путники бросили ему черствую ковригу, с облегчением увидев, что оборванный бродяга не представляет для них опасности, и он вспомнил вкус хлеба, когда жадно вгрызся в нее зубами. Поскольку слабость, вызванная страшным потрясением, все не проходила, он вырезал посох, которым теперь стучал-постукивал по камням. Спал он мало и беспокойным, прерывистым сном, ибо в сонном забытьи ему постоянно виделись тревожные образы, ускользающие из памяти: буйный огонь и широкая река; плачущие дети, взятые в рабство: косматый зверь с когтистыми лапами, высотой с двухэтажный дом.

Сколько дней он шел и кто были люди, дававшие ему приют и помогавшие иным образом? Ходят разные слухи — о птицах, приносивших ему пищу, о летучих мышах, указывавших путь в ночной темноте, о хищных зверях, не трогавших его, когда он разделял с ними логово. Все это легенды, но едва ли они искажают тот факт, что Кельдерек, неспособный сам о себе позаботиться, остался в живых благодаря помощи, которую получал без всяких просьб со своей стороны. Чужая беда легко вызывает сочувствие, когда очевидно, что страдалец совершенно безобиден, и даже если он вооружен — кто испугается человека, который ковыляет себе с посохом, глазея по сторонам и улыбаясь солнцу? Одни по одежде принимали Кельдерека за солдата-дезертира; другие говорили: «Нет, должно быть, он слабоумный бродяга, укравший где-то солдатскую форму или в нужде своей раздевший мертвеца». Однако никто ни разу не обидел его и не прогнал прочь — несомненно, потому, что выглядел он совсем слабым, еле-еле душа в теле, и никому не хотелось своим безучастием приближать смерть горемычного доходяги. Двое или трое из тех, кто разрешил Кельдереку переночевать в своем сарае или надворной постройке (как, например, жена привратника в поместье Смарра Торруина, губернатора Предгорья), даже пытались уговорить его отдохнуть подольше, а потом, глядишь, и найти какую-нибудь работу, ибо война забрала много трудоспособных мужчин. Но он — даром что благодарно улыбался, а другой раз даже играл с детьми в пыли — явно почти ничего не понимал, и доброжелатели лишь качали головой, когда он наконец брал свой посох и отправлялся дальше своим путем. Двигался Кельдерек по-прежнему на восток, но за день теперь преодолевал всего лигу-полторы, поскольку часто подолгу сидел на солнце в пустынных местах и большую часть времени шел не по дорогам, а по безлюдной равнине вдоль предгорий, интуитивно чувствуя, что именно здесь он может случайно встретить полузабытого могучего зверя, которого вроде бы когда-то потерял и который имеет крайне важное отношение к его жизни, хотя какое именно, он не помнил. Человеческие голоса, порой долетавшие издали, нагоняли на него дикий страх, и он старался держаться подальше от деревень, хотя один раз пошел на поводу у подвыпившего пастуха, который привел его к себе домой, накормил, а потом то ли взял в качестве платы, то ли просто отобрал у него меч.

Вечером на пятый или шестой день странствия, медленно поднявшись на гребень невысокой гряды, Кельдерек увидел внизу крыши Кебина Водоносного — славного города-крепости, с фруктовыми рощами, примыкающими к нему с юго-запада, и длинным извилистым водохранилищем, расположенным к северу от него, между двумя зелеными отрогами. Подернутое чешуйчатой рябью от ветра, сверху оно походило на какое-то диковинное гибкое животное, запертое за дамбой с ее воротами и шлюзами. Место было оживленным: и в пределах городских стен, и за ними наблюдалось деловитое движение. Кельдерек сидел на склоне, задумчиво уставившись на скопление хижин и струи дыма, плывущие над лугами за городом, когда вдруг заметил среди деревьев группу солдат — человек восемь или девять, — идущую по направлению к нему.

Он живо вскочил на ноги и бросился навстречу, приветственно вскинув руку и крича:

— Стойте! Стойте!

Мужчины остановились, удивленные повелительным тоном оборванного бродяги, и обратили недоуменные взоры на своего тризата, старого вояку с глуповатым добродушным лицом, который производил впечатление человека, поднявшегося по службе до самой высокой должности, на какую мог рассчитывать по своим способностям, и теперь не мечтающего ни о чем, помимо спокойной, безбедной жизни.

— Что это значит, триз? — спросил один из солдат, когда Кельдерек остановился перед ними со сложенными на груди руками, обводя всех оценивающим взглядом.

Тризат сдвинул кожаный шлем на затылок и потер лоб ладонью.

— Не знаю, какая-то нищебродская уловка. Слышь, малый… — Он положил ладонь Кельдереку на плечо. — Тебе здесь искать нечего, так что проваливай подобру-поздорову, будь умницей.

Кельдерек дернул плечом, сбрасывая руку, и в упор посмотрел на тризата.

— Солдаты… — твердо произнес он. — Сообщение… Бекла… — Он умолк и нахмурился, когда мужчины подступили ближе, а потом снова заговорил: — Солдаты… сенандрил, владыка Шардик… Бекла, сообщение… — И снова остановился.

— Он нам голову морочит, да? — подал голос другой мужчина.

— Да непохоже что-то, — ответил тризат. — Сдается мне, парень со смыслом говорит. Сдается, он понимает, что мы не знаем его языка.

— А что за язык-то?

— Ортельгийский, — проворчал первый солдат, сплевывая в пыль. — Что-то насчет его жизни и какого-то послания.

— Тогда, может, и впрямь что-то важное, — сказал тризат. — Если он ортельгиец, может, у него какое-то сообщение для нас из Беклы. Ты можешь объяснить, кто ты такой? — обратился он к Кельдереку, который встретил его взгляд, но ничего не ответил.

— Мне так думается, он действительно пришел из Беклы, но у него отшибло соображение… ну там от страшного потрясения или еще по какой причине, — предположил все тот же мужчина.

— Ладно, так и постановим, — кивнул тризат. — Он ортельгиец. Возможно, тайный агент повелителя Эллерота Однорукого. И либо эти скоты в Бекле жестоко пытали его — ведь что они сотворили с баном, сожгли руку к чертовой матери, ублюдки! — либо он помешался рассудком, пока шел аж из самой Беклы, чтобы найти нас.

— Он же едва на ногах держится, бедняга, — сказал смуглый мужик, опоясанный широким кожаным ремнем саркидской работы, с изображением хлебных снопов на пряжке. — Должно быть, шел, пока силы не кончились. Все-таки путь неблизкий, мы тоже при всем старании не прошли бы на север многим дальше, верно?

— Ладно, — сказал тризат, — как бы там ни было, надо взять малого с собой. Я должен доложиться до заката, а тогда пускай капитан с ним и разбирается. Слушай… — Тризат повысил голос и заговорил очень медленно, чтобы чужеземец, стоящий в полутора локтях от него, понял незнакомый язык. — Ты… пойдешь… с нами. Ты… передашь… сообщение… капитану. Понятно?

— Сообщение, — повторил Кельдерек на йельдашейском. — Сообщение… Шардик. — Он умолк и надсадно закашлялся, опираясь на посох.

— Все в порядке, не волнуйся, — ободряюще сказал тризат, затягивая и застегивая ремень, который ослабил для разговора. — Мы… — он обвел рукой своих солдат, — отведем… тебя… в город… капитан… так? Вы бы помогли бедняге, — добавил он, обращаясь к двоим мужчинам, стоявшим рядом. — Иначе мы и к утру не доберемся.

Кельдерек, поддерживаемый с двух сторон солдатами, двинулся вниз по склону. Он обрадовался помощи, оказанной достаточно уважительно: никто ведь не знал, какого звания человеком он может оказаться. Из всего разговора Кельдерек не понял почти ни слова и в любом случае сейчас отчаянно старался вспомнить, какое сообщение должен отослать теперь, когда наконец отыскал солдат, таинственным образом исчезнувших на рассвете. Возможно, подумал он, у них найдется немного еды.

Основные силы армии стояли лагерем на лугах за стенами Кебина: чтобы не обременять жителей, в городе на постой встали только старшие офицеры со своими помощниками и слугами, а также особые войска, разведывательные и фортификационные, подчиняющиеся непосредственно главнокомандующему. Тризат и его люди, принадлежащие к последним, вошли в городские ворота буквально за минуту до их закрытия на ночь и, не обращая внимания на вопросы товарищей и зевак, провели Кельдерека к дому под южной стеной. Здесь молодой офицер с икетскими звездами на груди осведомился, кто он такой и откуда, сначала на йельдашейском, а потом — увидев, что вопрос остался непонятым, — на бекланском. На это Кельдерек ответил, что у него сообщение. А на просьбу уточнить, что за сообщение, тупо повторил «Бекла» и больше ничего сказать не смог. Молодой офицер, не желая пугать беднягу, чей грязный и голодный вид вызывал у него жалость, отдал приказ помыть его, накормить и уложить спать.

На следующее утро, когда один из поваров — добродушный, славный парень — снова промывал Кельдереку рану на предплечье, в комнату вошел другой офицер, постарше, в сопровождении двух солдат, и поприветствовал его с сердечной учтивостью.

— Мое имя Тан-Рион, — представился он на бекланском. — Прошу простить нам нашу настойчивость и любопытство, но для армии, ведущей боевые действия, дорога каждая минута. Нам нужно знать, кто ты такой. Тризат, нашедший тебя, говорит, что ты явился к нему по собственной воле и сказал, что у тебя сообщение из Беклы. Если это так, может, ты скажешь, в чем оно заключается?

После двух сытных приемов пищи, долгого сна на удобной кровати и помощи, оказанной поваром, Кельдерек успокоился и немного пришел в себя.

— Сообщение… надо было отправить в Беклу, — с запинкой проговорил он, — но теперь случай… упущен.

Офицер недоуменно уставился на него:

— В Беклу? Так, значит, ты никакого сообщения не принес?

— Я… должен отправить сообщение.

— Оно имеет какое-то отношение к боям в Бекле?

— Боям?

— Ты знаешь, что в столице произошло восстание? Началось девять дней назад. Насколько нам известно, бои по-прежнему продолжаются. Ты пришел из Дильгая или откуда?

В голове у Кельдерека опять все смешалось. Не дождавшись ответа, офицер пожал плечами:

— Прошу прощения… я вижу, что ты не в себе… но время не терпит. Нам придется тебя обыскать — для начала.

Кельдерек, за последние дни привыкший к унижению, не стал сопротивляться, когда солдаты с грубоватой учтивостью приступили к делу. Все найденные предметы они выкладывали на подоконник: черствую корку хлеба, лоскут сапожной кожи, оселок жнеца, подобранный в канаве два дня назад, мешочек с сухими ароматическими травами, который ему дала жена привратника против вшей и заразных болезней, и камешек с красными прожилками — талисман Каваса.

— Все в порядке, приятель, — сказал один из солдат, возвращая Кельдереку куртку. — Не волнуйся, уже почти закончили.

Внезапно другой солдат присвистнул и тихо чертыхнулся, а потом, не говоря больше ни слова, повернулся к старшему офицеру и протянул на ладони маленький предмет, блестящий на солнце: золотого оленя, эмблему Сантиль-ке-Эркетлиса.