Из тьмы за окраиной деревни Кельдерек наблюдал за суматохой, как человек наблюдал бы с дерева за дракой внизу. Мужественный пример, поданный старейшиной, не оказал сколько-нибудь заметного воздействия на крестьян, и никаких упорядоченных действий против Шардика предпринято не было. Одни из них просто спрятались в своих домах, заложив двери засовами. Другие выступили из деревни — или, по крайней мере, громкими криками дали знать, что выступают, — с целью вернуть обратно всех коров, каких сумеют отыскать в мерклом лунном свете. У колодца посреди селения возбужденно гомонила толпа с факелами, явно не собиравшаяся двигаться с места. Несколько человек проследовали за старейшиной к загонам и сейчас пытались восстановить ограждения, чтобы оставшиеся коровы не убежали. Один или два раза Кельдерек мельком увидел на зыбком фоне факельных огней громадный силуэт Шардика, шастающего по окраине деревни. Пылающих факелов зверь не боялся: привык к ним за долгие годы заточения. И жители деревни, судя по всему, даже и не помышляли напасть на него.

Когда наконец молодая луна вышла из-за облаков, не столько улучшая видимость, сколько заставляя осознать бескрайность туманного пространства вокруг, Кельдерек понял, что Шардик ушел. Вытащив из ножен короткий меч Каваса, он прохромал к пустому загону с разбитой оградой и там наткнулся сначала на труп коровы, растерзанный медведем, а потом на дрожащего теленка, чье копытце застряло в расщепленном столбе ограды. В течение последнего часа это беспомощное маленькое существо находилось ближе всех к свирепому Шардику. Кельдерек освободил копытце, отнес теленка в соседний загон и поставил на землю позади мужчины, опиравшегося на ограду. Никто не обратил на него внимания, и Кельдерек немного постоял на месте, одной рукой поддерживая теленка, — тот пару раз лизнул ему ладонь, а потом убежал прочь.

Внезапно в отдалении раздались беспорядочные крики, полные ужаса, и Кельдерек быстро зашагал в ту сторону. Где шум и паника, там наверняка и Шардик. Вскоре мимо него пронеслось трое или четверо мужиков, сломя голову бежавших обратно в деревню. Один подвывал от страха, и никто не остановился и не заговорил с Кельдереком. Уже секунду спустя он различил в лунном свете черную косматую фигуру. Похоже, Шардик преследовал мужчин, неожиданно наткнувшихся на него в темноте, но Кельдерек, за долгие годы тесного общения научившийся распознавать настроение и эмоциональное состояние зверя, каким-то шестым чувством понял, что медведь скорее встревожен, нежели разгневан. Невзирая на опасность, гордость Кельдерека восстала против самой мысли о том, чтобы пуститься наутек следом за перепуганными деревенщинами. Или он не правитель Беклы, Око Божье, король-жрец Шардика? Когда медведь подошел ближе в пустынной лунной тьме, он бросился наземь ничком, прикрывая голову руками, зажмурился и стал ждать.

Шардик остановился над ним, как воловья телега останавливается перед собакой, спящей посреди дороги. Одна лапа дотронулась до него: длинные когти легонько скребанули по спине, дробно стукнув друг о друга. Плечи и шею обдало влажное горячее дыхание. Кельдерека вновь охватило знакомое головокружительное чувство восторга и ужаса, какое испытывает человек, стоящий на краю бездонной пропасти. Вот оно, великое таинство короля-жреца. Ни Зельда, ни Гед-ла-Дан, ни Эллерот, бан Саркида, не смогли бы лечь так и лежать, всецело предавшись воле владыки Шардика. Но сейчас никто не видит и никто не узнает. Такой акт жертвенной преданности ценнее и истиннее любого из тех, что он совершал на Ортельге или в Королевском доме Беклы. «Возьми мою жизнь, владыка Шардик, — беззвучно молился он. — Возьми мою жизнь, ибо она принадлежит тебе». Потом пришла неожиданная мысль: «А вдруг именно здесь мне и явится великое откровение, которое я столь долго искал в Бекле? Откровение об истине, ниспосланное богом через владыку Шардика? Не самый ли подходящий момент сейчас, когда мы с Шардиком остались один на один, вдали от всех, как не случалось ни разу с того далекого дня, когда я беспомощно лежал подле него, ожидая нападения леопарда?»

Но как узнать откровение и чего именно следует ожидать? Каким образом оно будет явлено — через внутреннее озарение или в виде некоего внешнего знака? И умрет ли он, постигнув великую тайну, или же останется в живых, чтобы поведать истину человечеству? «Если я должен заплатить жизнью, — подумал он, — да будет так».

Зверь низко опустил голову, обнюхивая Кельдерека. Громадное косматое тело загораживало его от легкого ветерка, и он не ощущал ни малейшего движения воздуха, словно находился с подветренной стороны дома. «Убей меня, коли так надо, — молился он. — Забери мою жизнь… что мне смертная боль, если я постигну все знание, всю истину».

Шардик двинулся прочь. В отчаянии Кельдерек еще раз мысленно воззвал к нему: «Дай мне знак, владыка Шардик… о мой владыка, снизойди и дай хоть какой-нибудь знак, хоть какой-нибудь ключ к природе твоей священной истины!» Глухое рычащее дыхание медведя стихло в отдалении еще прежде, чем земля под Кельдереком перестала дрожать от тяжелой поступи. Потом, пока он все лежал в полутрансе, до слуха его донесся детский плач.

Он с трудом поднялся с земли. В дюжине шагов от него стоял мальчишка лет семи-восьми, вне себя от страха, явно заблудившийся в темноте. Вероятно, он бродил здесь с теми самыми мужиками, пока они не пустились наутек от Шардика, бросив ребенка на произвол судьбы. Кельдерек, дрожавший всем телом и плохо соображавший после экстатического приступа, на неверных ногах подошел к нему, одной рукой обнял за плечи, а другой указал на далекие факельные огни у скотных загонов. Мальчик едва мог говорить от рыданий, но наконец Кельдерек разобрал слова «страшный дьявол».

— Он ушел… ушел, — успокоил Кельдерек. — Беги в деревню, не бойся, тебе ничего не грозит. Давай беги домой во весь дух! Вон туда, живо!

Затем, вновь возложив на себя тяжкое бремя долга, он двинулся по равнине следом за Шардиком.

Медведь продолжал идти на север — слегка уклоняясь к западу, судя по положению звезд. Звезды всю ночь двигались по небосводу, но больше ничто не двигалось и не менялось в пустынной местности. Только дул легкий ровный ветер, тихо похрустывали сухие стебли травы да изредка там и сям блестели крохотные озерца, у которых Кельдерек останавливался, чтобы напиться. Ко времени, когда свет утренней зари стал наползать на небо — медленно и неотвратимо, как болезнь прокрадывается в человеческое тело, — он уже чуть не падал от усталости. Перейдя через спокойный ручей и ступив на плоские гладкие камни на другом берегу, он в своем затуманенном состоянии не сразу понял, что это означает. Остановившись и оглядевшись по сторонам, Кельдерек наконец сообразил, что минуту назад пересек канал, идущий от Кебинского водохранилища к Бекле и теперь стоит на мощеной дороге, ведущей к Гельтским предгорьям.

Хотя час был ранний, он пристально всмотрелся в даль в слабой надежде увидеть какого-нибудь путешественника — ну там торговца, направляющегося на Караванный рынок, к Флейтилевым весам, армейского снабженца из провинции или ортельгийского посыльного, возвращающегося из краев по другую сторону Гельтских гор, — кого угодно, кто смог бы доставить в Беклу сообщение. Но вокруг, сколько хватало глаз, не было ни единой живой души; ни даже какой-нибудь захудалой лачуги или далекого дыма походного костра не видел Кельдерек, как ни напрягал зрение. Насколько он знал, дорога в значительной своей части пролегала по достаточно оживленной местности. Может, где-нибудь здесь неподалеку находится постоялая станция для гуртовщиков и караванщиков — несколько хижин, колодец да обветшалый сарай для скота? Нет, ничего похожего нигде окрест. Вот же не повезло, что он вышел на дорогу в столь ранний час, да еще в такой глухомани. Не повезло — или Шардик умышленно держался в стороне от дороги, пока не почувствовал, что может ее пересечь, не рискуя попасться на глаза путникам? Медведь уже удалился на порядочное расстояние и теперь поднимался вверх по склону за большаком. Скоро он перевалит через гребень холма и скроется из виду. Однако Кельдерек по-прежнему медлил, в отчаянии озираясь кругом. Вскоре стало ясно, что, даже если сейчас кто-нибудь и покажется вдали, он все равно не сможет и поговорить с путником, и снова отыскать след медведя. Тем не менее он еще довольно долго стоял посреди дороги, словно интуитивно понимая, что уже никогда больше не увидит этого великого творения империи, которую он завоевал и которой правил. Наконец, испустив протяжный стон, как человек, утративший последнюю надежду на помощь и не знающий, что теперь с ним станется, Кельдерек направился к месту, где Шардик скрылся за гребнем возвышенности.

Часом позже, с трудом дохромав до вершины очередного холма, примерно в полулиге к северо-западу, Кельдерек с изумлением увидел внизу совершенно другую местность. Не унылую степную равнину с редким травостоем, но зеленую плодородную долину в окружении холмов, населенную и возделанную, простиравшуюся перед ним на добрую лигу. По сути, она представляла собой один огромный пастбищный луг — и на нем, в первых лучах солнца, уже паслись три или четыре стада. Кельдерек разглядел две деревушки, а бледные струйки дыма на горизонте наводили на мысль и о других селениях, процветающих в этом чудесном оазисе.

Неподалеку от подножия холма, в глубокой впадине, земля была разрезана, а скорее, даже расколота в высшей степени странными оврагами, мгновенно приковавшими взгляд Кельдерека, — так приковывает взгляд высоченный отвесный утес, живописный каскад водопадов или причудливая скала, которой ветра и дожди за тысячелетия придали форму, скажем, сжавшейся перед прыжком пантеры или человеческого черепа. Такое впечатление, будто в незапамятном прошлом какой-то великан пробороздил поверхность долины гигантской острозубой вилкой. Три расселины, примерно параллельные и почти одинаковой длины, тянулись близко друг к другу на тысячу шагов. Столь узкими и обрывистыми были эти диковинные овраги, что ветви деревьев, растущих по обоим крутым склонам каждого, почти смыкались над ними подобием свода, скрывая от взора Кельдерека темные недра. Солнце, поднимавшееся у него за спиной, еще сильнее сгустило тени, по всей вероятности всегда лежавшие в этих почти подземных рощах. По краям расселин росла трава до пояса, и ни одной тропинки ни с какой стороны к ним не вело. Пока Кельдерек смотрел, ветер на миг усилился, по размытым облачным теням на лугах прокатилась волнистая рябь и листья на верхних ветвях, едва поднимавшихся над травой вокруг оврагов, разом затрепетали и снова замерли.

Кельдерек слегка задрожал от страха, почуяв неведомую опасность. У него возникло такое ощущение, будто дух здешних мест проснулся, заметил чужака и взволновался. Однако он по-прежнему никого не видел поблизости — кроме, разумеется, Шардика, направлявшегося к ближайшей из трех расселин. Медведь медленно протопал через заросли высокой травы, остановился на краю обрыва и с минуту вглядывался вниз, поворачивая голову туда-сюда. Потом стремительно и плавно, как выдра соскальзывает с крутого берега в реку, он нырнул в укромную темноту оврага.

Сейчас он заснет, подумал Кельдерек. Со времени его побега прошли уже сутки, а даже Шардику не по силам дойти от Беклы до Гельтских гор без единой основательной передышки. Он наверняка остановился бы и раньше, найдись на равнине мало-мальское укрытие. Шардик, обитатель лесов и гор, на открытой местности чувствует себя страшно неуютно, и вновь обретенная свобода для него не слаще заточения, откуда он сбежал. К оврагам, судя по всему, никто никогда и близко не приближался, вероятно, даже пастухи старались держаться от них подальше, ибо они представляли опасность для скота; и скорее всего, самой своей необычностью диковинные расселины вызывали у местных жителей суеверный ужас. Сумеречные заросли, не пахнущие ни зверем, ни человеком, наверняка показались Шардику желанным убежищем. Вполне возможно, он с удовольствием задержится здесь на день-другой, если будет избавлен от необходимости искать пищу.

Чем дольше Кельдерек размышлял, тем больше укреплялся в мысли, что овраг дает отличную возможность поймать Шардика прежде, чем тот достигнет гор. Несколько воспрянув духом, он принялся обдумывать план действий. На сей раз нужно любой ценой убедить местных жителей в своих добрых намерениях. Он посулит большую награду (на самом деле любую, какую они попросят: освобождение от рыночных пошлин, от обязанности отдавать оброк рабами, от военной службы) при условии, что они задержат Шардика в овраге до времени, пока не подоспеют люди из Беклы. Особого труда это не составит. Пара коз, пара коров — вода там, скорее всего, есть. Посыльный, если поторопится, достигнет столицы еще до заката, и подмога прибудет завтра к вечеру. Надо передать Шельдре, чтобы взяла с собой необходимые сонные снадобья.

Плохо, что сам он так изнурен. Чтобы не свалиться от усталости, он должен поспать хоть немного. Может, просто лечь прямо здесь и надеяться, что Шардик никуда не уйдет в ближайшие несколько часов? Нет, сперва нужно добраться до одной из деревень и отправить посыльного в Беклу. Только прежде следует найти какого-нибудь пастуха и уговорить посторожить у оврага до его возвращения.

Внезапно Кельдерек уловил голоса поодаль и быстро повернулся. Двое мужчин, очевидно поднявшихся из долины, неторопливо шагали прочь от него вдоль по гребню. Странно, что они его не заметили, а если заметили — почему с ним не заговорили? Он крикнул: «Эй, постойте!» — и торопливо двинулся к ним. Один из них был паренек лет семнадцати, другой — высокий старик вида внушительного и властного, в синем плаще и с посохом длиной в собственный рост. На простого крестьянина он никак не походил, и Кельдерек несказанно обрадовался: ну наконец-то повезло встретить человека, способного и понять, о чем его просят, и выполнить просьбу.

— Господин, — сказал Кельдерек, — прошу вас, не судите обо мне по наружности. Дело в том, что я шел без роздыха целые сутки и смертельно устал. Мне очень нужна ваша помощь. Если бы вы изволили присесть со мной рядом… меня уже ноги не держат… я бы поведал вам, каким образом очутился здесь.

Старик положил ладонь Кельдереку на плечо.

— Сначала скажите мне, — степенно промолвил он, указывая посохом на овраги внизу, — известно ли вам, как называется это место?

— Нет, я здесь впервые. Почему вы спрашиваете?

— Давайте присядем. Я искренне вам сочувствую, но теперь ваше трудное путешествие закончилось.

Кельдерек, плохо соображавший от усталости, пропустил последние слова мимо ушей и первым долгом сообщил, что он король Беклы. Старик не выказал ни удивления, ни недоверия, просто кивнул, неотрывно глядя на него с суровой, отстраненной жалостью, подобной той, какую испытывает палач на плахе или священник у жертвенного алтаря. Смущенный этим пристальным взором, Кельдерек отвел глаза и продолжал говорить, уставившись на зеленую долину со странными оврагами. Он не упомянул ни об Эллероте с Молло, ни о походе Сантиль-ке-Эркетлиса на север, а поведал лишь про обрушение кровли Королевского дома, о побеге Шардика и о том, как он последовал за медведем, потеряв в тумане своих спутников, а потом отправил случайно встреченного гонца в город с приказом выслать за ним поисковый отряд. Он описал свой путь через равнину и под конец сообщил, что Шардик, которого нужно поймать и вернуть в Беклу во что бы то ни стало, спрятался в овраге внизу, где сейчас спит, вне сомнения.

— И будьте уверены, господин, — в заключение сказал Кельдерек, заставив себя вновь посмотреть старику в глаза и выдержать немигающий взгляд, — любой вред, причиненный владыке Шардику или мне, будет жестоко отомщен, как только о случившемся станет известно — а известно станет всенепременно. Но помощь ваших людей… ведь вы явно пользуетесь здесь влиянием и авторитетом… так вот, ваша помощь в поимке Шардика будет щедро вознаграждена. По завершении дела вы назовете любую награду в пределах разумного — и мы вам ее пожалуем.

Старик хранил молчание. Озадаченному Кельдереку показалось, что он, хотя и выслушал все внимательно, не исполнился ни страха перед жестокой местью, ни надежды на щедрую награду. Коротко глянув на паренька, Кельдерек не прочел у него на лице ничего, кроме готовности выполнить любой приказ хозяина.

Старик поднялся на ноги и помог встать Кельдереку.

— Вам нужно поспать, — произнес он мягким, но решительным тоном, каким родитель обращается к ребенку, выслушав рассказ о приключениях, случившихся с ним за день. — Я провожу вас…

Кельдерек пришел в раздражение и недоумение оттого, что старик не придал ни малейшего значения его угрозам и посулам.

— Мне нужно поесть, — резко сказал он. — И необходимо передать сообщение в Беклу. Дорога рядом, до Беклы можно добраться к наступлению темноты, хотя уверяю вас, посыльный еще днем встретит на дороге моих солдат!

Без дальнейших слов старик сделал знак пареньку, который тотчас встал, раскрыл свою котомку и сунул в руки Кельдереку. В ней лежали черный хлеб, козий сыр и с полдюжины сушеных тендрионов — остатки зимних запасов, по всему вероятию. Кельдерек, твердо решивший сохранять достоинство, поблагодарил кивком и положил котомку на землю рядом.

— Сообщение… — снова начал он.

Старик по-прежнему молчал, но голос подал юноша:

— Я доставлю ваше сообщение, господин. Прямо сейчас и двинусь в путь.

Кельдерек заставил паренька два или три раза повторить вслух и текст сообщения, и свои распоряжения. Старик стоял неподвижно, опираясь на посох и глядя в землю; весь его облик выражал не столько задумчивость, сколько спокойное терпение, с каким путешествующий вельможа или барон ждет, пока слуга не расспросит дорогу у хозяина гостиницы. Когда Кельдерек вручил посыльному деньги (подчеркнув, что тот получит гораздо больше сначала по прибытии к месту назначения, а потом по возвращении обратно с подмогой), паренек на них даже не взглянул, поблагодарил одним лишь поклоном и сразу зашагал в направлении дороги. Кельдерек долго смотрел ему вслед, полный сомнений, затем наконец повернулся к старику, стоявшему в прежней позе.

— Благодарю вас за помощь, господин. Поверьте, я этого не забуду. Вы правы, мне нужно поспать, но мне нельзя далеко удаляться от владыки Шардика: если он вновь тронется в путь, мой священный долг — последовать за ним. Нет ли у вас кого-нибудь, кто мог бы посторожить около меня и разбудить в случае необходимости?

— Давайте спустимся к восточной Избоине, — сказал старик. — Там вы найдете тенистое место, а я пришлю к вам человека, который посторожит, пока вы спите.

Прижав ладонь к воспаленным от усталости глазам, Кельдерек предпринял последнюю попытку пробиться сквозь невозмутимое спокойствие старика:

— Мои солдаты… великая награда… ваши люди будут благословлять вас… я полагаюсь на вас, господин… — Он потерял нить мысли и пробормотал по-ортельгийски: — Счастье, что я здесь оказался…

— Вас прислал бог, и наше дело — исполнить его волю, — раздалось в ответ.

Кельдерек решил, что это какое-то местное образное выражение, каким принято отвечать на благодарности гостя или путника. Он поднял котомку и оперся на подставленную руку провожатого. В молчании они двинулись вниз по склону, петляя между маленькими куполами муравейников и травянистыми кочками, и вскоре приблизились к зарослям высокой травы у расселин. Здесь старик без единого слова остановился, поклонился и уже широко зашагал прочь, когда Кельдерек запоздало сообразил, что тот уходит.

— Мы с вами еще увидимся? — громко спросил он, но старик, казалось, не услышал.

Пожав плечами, Кельдерек снял с плеча котомку с едой и сел на землю. Хлеб был черствым, весь сок в тендрионах давным-давно высох. Съев все до последней крошки, Кельдерек почувствовал жажду и осмотрелся по сторонам. Воды взять негде, разве только в каком-нибудь из оврагов есть родник или озерцо, но искать во всех трех у него нет сил. Он решил заглянуть в ближайший: Шардик вряд ли нападет на него, даже если вдруг бодрствует. Ну а если ни блеска, ни плеска воды он в сумраке не различит, так просто обойдется без питья, вот и все.

Спутанная трава и бурьян стояли по пояс. «Летом здесь, должно быть, заросли почти непроходимые, — подумал Кельдерек, — настоящая чаща». Всего через несколько шагов он споткнулся о какой-то твердый предмет и нагнулся, чтобы его поднять. Это оказался меч, местами изъеденный ржавчиной почти насквозь, с изящной рукоятью, украшенной почерневшей серебряной инкрустацией в виде узора из цветов и листьев: меч аристократа. Гадая, откуда он здесь взялся, Кельдерек лениво рубанул мечом по траве. Клинок переломился у основания, как сухая корка, и улетел в крапиву. Кельдерек швырнул рукоять следом и двинулся дальше.

Обрыв оврага вблизи оказался даже круче, чем выглядел издали: почти отвесным. Зловещее что-то чудилось в атмосфере этого места, невозделанного и бесплодного посреди изобильной равнины. И что-то странное слышалось в шуме легкого ветерка в листве: прерывистые низкие стоны, подобные стонам зимнего ветра в огромном дымоходе, но тихие, словно приглушенные расстоянием. Теперь затуманенному усталостью воображению Кельдерека края расселины представились краями глубокой ножевой раны. Он приблизился к самому обрыву и посмотрел вниз.

Под ним простирались верхние ветви деревьев, растущих ниже по склону. Блеск листвы, гудение и мелькание насекомых. Две огромные бабочки, только что проснувшиеся после зимы, махали кроваво-красными крыльями на уровне его пояса. Взгляд Кельдерека медленно проскользил по макушкам древесных крон и вернулся к крутому склону под ногами. Дунул ветер, ветви шевельнулись, и Кельдерек вдруг в страхе отпрянул назад — словно человек, внезапно понявший, что улыбчивый незнакомец, с которым он разговаривает, на самом деле безумец, собирающийся напасть на него и убить. Судорожно цепляясь за кусты, он напряженно вгляделся в расселину.

Под деревьями не было ничего, кроме темноты: темноты пещеры, темноты стоячего воздуха, населенного слабыми, гулкими звуками. За комлями нижних деревьев голая каменистая земля круто уходила вниз, сначала в сумрак, потом в густую черноту. Звуки, доносившиеся до него, были эхом, похожим на колодезное, но многократно умноженным в полете из невообразимой глубины. В холодном воздухе слышался слабый тошнотворный запах — не смрад гниения и разложения, а скорее запах вековой пустоты, где нет ни жизни, ни смерти, некой бездонной пропасти, куда с начала времен не ступала ничья нога, не проникал ни единый луч света. Зачарованный ужасом, Кельдерек распластался на животе, нашарил поблизости камень и швырнул вниз между ветвями. В тот же миг в памяти у него всплыло смутное воспоминание: ночь, страх и тяжкая поступь неведомой судьбы в темноте. Но столь велик был ужас, владевший сейчас Кельдереком, что воспоминание улетучилось, как сон, так и не прояснившись. Камень прошелестел в листве, ударился о ветку — и все, больше не раздалось ни звука. Мягкая почва? Сухие листья? Он бросил еще один камень, целясь в середину расселины, — и опять не услышал звука падения.

Шардик… где он? Кельдерек пристально всмотрелся в сумрак, ища хоть какое-нибудь подобие уступа на обрывистом склоне; ладони у него вспотели, ступни закололо от леденящего страха перед провалом, зияющим под ним.

Неожиданно, в порыве молитвы и отчаяния, он возопил:

— Шардик! Владыка Шардик!

А в следующий миг, казалось, все зловещие призраки и ночные духи, заточенные там в кромешном мраке, разом вырвались на волю и набросились на него. Их отвратительные вопли не были эхом, ибо не имели ничего общего с голосом Кельдерека. То были голоса горячечного бреда, буйного безумия, самого ада. Низкие и одновременно невыносимо пронзительные; далекие и одновременно мучительно режущие слух, давящие на глазные яблоки, забивающие легкие, как удушливая пыль, — они дышали гнусным, дьявольским злорадством обитателей проклятой вечности, которые терпят жестокие муки от одного вида друг друга во мраке. Сдавленно всхлипывая, прикрывая голову руками, Кельдерек отполз назад и заткнул уши. Мало-помалу жуткие звуки стихли, обычные ощущения и восприятия вернулись к нему, и, постепенно успокоившись, он погрузился в глубокий сон.

Много часов он крепко спал, не чувствуя, как припекает весеннее солнце, как по лицу и рукам ползают мухи. Таинственные глубинные силы, которые во сне оживают в темных недрах сознания, поднимаются в сумеречные области, где притягивают и поглощают образы реальности, а потом всплывают пузырями сновидений, — бесплотные, невесомые и бесформенные силы эти не вызвали в Кельдереке ни малейшего телесного движения, пока следовали своими путями во вселенной, заключенной в отдельно взятом черепе. Пробудившись спустя долгое время, он сначала увидел свет дня, уже вечереющего, а чуть погодя услышал беспорядочные человеческие крики, отдаленно напоминающие ужасные голоса, что нагнали на него лютого страха утром. Но то ли потому, что теперь он лежал не над пропастью, то ли потому, что не сам он собственным воплем породил этот сумбурный шум, — на сей раз он просто встревожился, а не испугался до беспамятства. То были крики живых людей, отзывавшиеся обычным эхом. Кельдерек осторожно привстал и огляделся. Слева от него, на южном конце оврага, где утром скрылся Шардик, трое или четверо мужчин, лихорадочно выбравшись из зарослей, пустились прочь со всех ног. Низкорослые лохматые мужики, вооруженные копьями и явно охваченные ужасом. Пока Кельдерек смотрел, один из них бросил копье на землю, а другой споткнулся, упал врастяжку, поднялся на колени… В следующий миг кусты на краю расселины резко раздвинулись, и появился Шардик.

Подобно тому как матерая корова, разлученная со своим теленком, с яростным ревом проламывает ограду загона, с тяжелым топотом несется по деревне, в горе и гневе от причиненного ей зла, и в бешенстве прошибает глиняную стену хижины, чьи обитатели внезапно узревают перед собой гротескный источник страха и разрушения в виде рогатой головы и плеч, — так же и Шардик проломился сквозь кусты и бурьян на краю расселины, на миг остановился, злобно рыча, а потом бросился вперед и одним ударом лапы убил стоящего на коленях мужчину, тот даже вскрикнуть не успел. Уже в следующее мгновение он повернулся и двинулся по краю оврага к месту, где лежал Кельдерек. Кельдерек распластался в высокой траве и затаил дыхание, когда медведь проходил мимо меньше чем в полудюжине локтей от него. Он услышал дыхание зверя — сдавленные булькающие хрипы, какие издает раненый, судорожно хватающий ртом воздух, — и выглянул из травы сразу, как только осмелился. Шардик тяжело брел прочь; на шее у него зияла свежая рана, глубокая рваная дыра, сочащаяся кровью.

Кельдерек бегом бросился к мужчинам, стоявшим у тела своего мертвого товарища. Заметив незнакомца, они подобрали свои копья и повернулись к нему, быстро переговариваясь на грубом диалекте бекланского.

— Что вы наделали? — проорал Кельдерек. — Клянусь богом, я сожгу вас заживо!

Потрясая мечом, он шагнул к ближайшему мужику. Тот попятился, наставляя на него копье:

— Не подходите, господин! Иначе нам придется…

— Ну так и убей его, чего медлить-то, — сказал другой.

— Нет, не надо, — торопливо вмешался третий. — Он ведь не спускался в Избоину. А после всего случившегося…

— Где ваш чертов предводитель… священник, жрец, или как он там себя называет? — прокричал Кельдерек. — Старик в синем плаще. Он подстрекнул вас к нападению. А я ему доверился, вероломному лжецу! Клянусь, все деревни в вашей проклятой долине будут сожжены дотла… Где этот негодяй?

Он изумленно осекся, когда первый мужик вдруг бросил копье на землю, подошел к самому краю оврага и указал рукой вниз, оглядываясь на него.

— Отойди в сторону, — сурово велел Кельдерек. — Нет… подальше… вон туда. Я вам не доверяю, кровожадные грязееды.

Он снова опустился на колени на кромке обрыва. Здесь склон в верхней своей части спускался отлого, а двумя десятками локтей ниже Кельдерек разглядел за деревьями широкий травянистый уступ с крохотным озерцом и примятую, поломанную траву на месте, где лежал Шардик. Наполовину в озерце, лицом вниз, лежал человек в синем плаще. Череп у него был раздроблен, мозги наружу; рядом валялся окровавленный наконечник копья. Древка нигде видно не было — вероятно, упало в пропасть.

Услышав шорох позади, Кельдерек стремительно вскочил на ноги и повернулся. Но возвратившийся мужик был по-прежнему безоружен.

— Теперь вы должны уйти, господин, — прошептал он, дрожа всем телом и уставившись на Кельдерека как на выходца из потустороннего мира. — Я в жизни не видал ничего подобного, но я хорошо знаю, что бывает, когда они во плоти выходят из Избоины. Теперь вы увидели все своими глазами и знаете, что это существо обладает неземной силой. Это воля божья. Но именем бога заклинаю вас, господин, пощадите нас и уйдите!

Засим все трое повалились на колени, умоляюще стиснув руки и глядя на него с таким нескрываемым страхом и мольбой, что он пришел в недоумение.

— Теперь вас никто не тронет, господин, — горячо заверил первый мужчина. — Ни мы, ни кто другой. Если хотите, я пойду с вами хоть до самой границы Урты. Только уйдите!

— Хорошо, — ответил Кельдерек, — ты пойдешь со мной, и, если еще кто-нибудь из твоих навозных ублюдков попытается напасть на меня, ты умрешь первым. Нет, оставь копье — и пойдем.

Но уже через лигу Кельдерек отпустил своего несчастного покорного заложника, который смотрел на него с таким ужасом, будто видел перед собой призрака, восставшего из могилы. И дальше опять пошел один, следуя на почтительном расстоянии за Шардиком, бредущим через долину на север.