— …И оставить все, что я имел в Дильгае!..

— Охолони, Молло.

— Я не намерен жить в этой паршивой империи… и ближе чем в десяти днях пути от ее границы… этот треклятый медвежий жрец… как он там себя называет?.. Килдрик, ага…

— Будь благоразумен, Молло. Возьми себя в руки. Ты ведь покинул Дильгай не потому, что рассчитывал заделаться губернатором Кебина, и уж тем более не потому, что правители Беклы тебе что-то пообещали. А потому лишь, что хотел вступить в наследство семейным поместьем, во всяком случае, ты мне так сказал. Эту возможность никто у тебя не отнимает, и сейчас ты находишься ровно в том же положении, в каком был недавним вечером, когда ужинал со своим приятелем-скотоводом.

— Не говори чепухи. Все в Кебине знают, что генерал Зельда назначил меня на должность по рекомендации Смарра. Перед отбытием в Беклу я провел долгое совещание с городскими старейшинами насчет нашего взноса в летнюю кампанию. Они не собирались расщедриваться: провинция-то у нас небогатая — и никогда особо не процветала. «Не волнуйтесь, — сказал я. — Я поговорю с ними в Бекле — позабочусь, чтобы взносы на военные нужды вас не разорили». И что, по-твоему, они теперь скажут? Скажут, что меня прогнали с должности, поскольку я не сумел выжать из провинции достаточно денег…

— Возможно, так оно и есть.

— Но черт возьми, никто здесь еще даже не поинтересовался, какую сумму мы положили выплатить, так что у них нет повода для недовольства. Но в любом случае кебинские землевладельцы будут считать, что я их подвел — плохо разыграл свои карты, — а теперь на мое место поставят какого-нибудь малого, который даже не из местных, и уж он-то сдерет с них вдвое больше без всякого зазрения совести. Кто мне поверит, если я скажу, что понятия не имею, почему мое назначение не утвердили? Мне еще повезет, если никто не попытается прикончить меня в отместку. Не то чтобы меня это беспокоило, впрочем. Ну есть ли лучший способ разозлить человека, чем дать ему что-нибудь, а потом вдруг отнять?

— Пожалуй, нет. Но, дорогой Молло, чего еще ты ожидал, заводя дружбу с этими медведепоклонниками? Меня удивляет, что возможность такого поворота событий не пришла тебе в голову с самого начала.

— А разве сам ты не завел с ними дружбу?

— Ни в коем случае — скорее наоборот. Ко времени, когда эти дикари неожиданно явились изумленному миру, я уже был баном Саркида, и именно они долго и пристально ко мне присматривались, прежде чем решили, с учетом всех обстоятельств, оставить меня в покое, — хотя еще неизвестно, разумно ли они поступили. Но смиренно идти к ним на поклон, как ты, и практически выпрашивать хлебную должность; предлагать, в сущности, всячески содействовать поражению Эркетлиса и дальнейшему развитию работорговли… А кроме того, они все ужасно скучны и неинтересны. Вот намедни вечером, в городе, я справлялся насчет театральных представлений. «Да что вы, — сказал старик, к которому я обратился с вопросом, — это все прекратилось с началом войны. Они говорят, мол, нет лишних денег на такие забавы, но мы-то уверены, все дело в том, что ортельгийцы ни черта не смыслят в драматическом искусстве. И еще в том, что театральные действа издревле входили в культ Крэна». Не могу даже передать, до чего мне стало скучно, когда я это услышал.

— Но как ни крути, Эллерот, твое пребывание в должности саркидского бана утверждено от имени Шардика. Этого ты не можешь отрицать.

— Так я и не отрицаю, дружище.

— Тогда скажи, дела с работорговлей сейчас обстоят лучше, чем в те времена, когда мы с тобой сражались плечом к плечу под командованием Сантиля?

— Если этот вопрос задан всерьез, то он явно не заслуживает серьезного ответа. Но видишь ли, Молло, я же не гуманист какой-нибудь, а обычный землевладелец, пытающийся жить мирной жизнью и обеспечивать себе средства к существованию. Ты даже не представляешь, как трудно успокоить и заставить прилежно работать людей, живущих с мыслью, что они или их дети в любой момент могут оказаться в рабстве. Странно, но их это беспокоит. Настоящая проблема с работорговлей в том, что это страшно недальновидная политика… грязная и непорядочная. Но не станет же человек покидать свое родовое гнездо потому лишь, что за углом поселился какой-то сомнительный медведь.

— Но почему ты явился сюда, к медведепоклонникам, собственной персоной?

— Возможно, как и ты, я хочу заключить наиболее выгодную для моей провинции сделку.

— Кебин находится на севере, а потому при любом раскладе останется в составе Беклы. Но Лапан — южная провинция, спорная территория. Ты мог бы открыто заявить о своих симпатиях к Эркетлису — отделиться от империи и забрать себе половину Лапана.

— Боже мой, а ведь и верно, мог бы! Как же я сам не додумался-то?

— Тебе лишь бы шутки шутить, Эллерот, а мне вот ни черта не смешно. Ладно с ним, с губернаторством. Но меня бесит, что они выставили меня дураком перед людьми, знающими меня с детства. Ты только вообрази: «Глядите, вон он, вон! Возомнил, что будет губернатором и станет всем нам указывать да приказывать, а теперь возвращается домой с поджатым хвостом. О, доброго вам утречка, господин Молло, чудесная погода, не правда ли?» Ну как я теперь вернусь в свое поместье? Честное слово, я готов на все, только бы отомстить проклятым ортельгийцам. И что бы я ни сделал, все будет им по заслугам. Здесь я с тобой заодно: не терплю непорядочности в делах.

— Ты говоришь серьезно, Молло?

— Чертовски серьезно. Да я на все готов, чтобы свести с ними счеты.

— В таком случае… э-э… давай-ка выйдем и прогуляемся в каком-нибудь приятном безлюдном месте, где поблизости нет густых живых изгородей… ах, какое славное утро! Знаешь, каждый раз, когда я вижу Дворец Баронов, он выглядит как-то по-новому, но всегда из ряда вон и, на радость, не по-ортельгийски… Так на чем я остановился? А, да: в таком случае, возможно, я сумею привести тебя шаг за шагом к высотам головокружительного восторга — ну или куда-то вроде того.

— Ты это о чем?

— Видишь ли, Молло, к сожалению, я не тот простой славный парень, каким кажусь. С виду я ах какая душка, но в груди моей бьется сердце черное, как таракан, и почти такое же отважное.

— Судя по всему, тебе есть что сказать. Так говори прямо — обещаю держать язык за зубами, коли надо.

— А и скажу, пожалуй. В общем, тебе следует знать, что однажды, лет этак пять назад, когда Сантиль проходил через Лапан по пути из Беклы в Икет, у меня возникло острое желание взять своих людей и присоединиться к нему.

— Удивляюсь, что ты этого не сделал. Верно, долго колебался, но перспектива потерять поместье и все прочее тебя таки остановила.

— О, я колебался со страшной силой — прям весь исколебался. Однако в конце концов заставил себя принять решение выдвигаться с войском к Икету, но тут ко мне явился Сантиль собственной персоной. Да-да, перед самым началом отчаянной кампании, когда срочно требовалось все организовать и превратить Икет в военно-снабженческую базу, этот поразительный человек нашел время, чтобы проделать путь в семь лиг, поговорить со мной и ночью вернуться обратно. Думаю, он понимал, что я не подчинюсь никому другому.

— Ты подчинился Сантилю? А с каким разговором он приходил?

— Он хотел, чтобы я остался на своем месте и убедительно разыгрывал благожелательный нейтралитет по отношению к Бекле. Он полагал, что так от меня будет больше пользы, чем в случае, если я покину Саркид и у власти там поставят какого-нибудь вражеского наместника. И он был совершенно прав, разумеется. Мне крайне неприятно, что люди считают, будто я решил воздержаться от участия в войне, но таким образом я оказываю Сантилю более существенную помощь, чем если бы бросался на ортельгийских копейщиков с криком «ура!». Он получает важные сведения о перемещениях господина Гед-ла-Дана и другого генерала, Зельды: оба они сталкиваются со всевозможными трудностями всякий раз, когда проводят боевые действия поблизости от Саркида. Ну там гонцы бесследно пропадают, разные странные неприятности происходят, реквизированные продукты вызывают повальное желудочное расстройство и тому подобное. По моему твердому убеждению, если бы не Саркид, ортельгийцы уже давно обошли бы Сантиля с западного фланга и, скорее всего, взяли бы Икет. Но дело, конечно, требует очень тонкого подхода. Гед-ла-Дан — человек трудный и опасный, и мне пришлось изрядно постараться, дабы убедить его, что я склонен поддерживать скорее ортельгийцев, нежели противную сторону. Вот уже несколько лет я делаю все, чтобы он оставался при таком мнении и, с учетом моего влияния и хорошего знания Саркида, предпочитал держать на должности местного правителя меня, а не какого-нибудь своего соплеменника.

— Ах вот оно как… Вообще-то, я мог бы и сам догадаться.

— Ну а сейчас ты испытаешь воистину неповторимый восторг. Твое сердце забьется со скоростью тысяча ударов в минуту — ну ладно, пускай пятьсот. Около месяца назад Сантиль нанес мне еще один ночной визит — в обличье виноторговца, к слову сказать. И сообщил, что этой весной он впервые за все время располагает достаточными силами для того, чтобы не только защитить Икет, но и начать крупное наступление на север. На самом деле, вполне возможно, в эту самую минуту он уже идет маршем в направлении Беклы.

— Но не на саму же Беклу?

— Все будет зависеть от того, какую поддержку он получит. Вероятно, поначалу он не предпримет попытки штурмовать город, а просто продвинется подальше на север и посмотрит, какие провинции встанут на его сторону. Конечно, если вдруг Сантилю представится возможность разбить ортельгийскую армию, он не преминет ею воспользоваться.

— А какую роль играешь ты во всем этом? Ты ведь явно как-то замешан.

— Ну, собственно говоря, я в данном случае самое гнусное и презренное существо — тайный агент.

— Да поди ты!

— Так и сделаю в свое время, уж не сомневайся. А тебе не приходит в голову, что если в Бекле произойдет какое-нибудь по-настоящему неприятное событие в тот самый момент, когда Сантиль двинется на приступ, то эти суеверные ребята здорово расстроятся? Во всяком случае, Сантилю такая мысль явилась. Потому-то и я прибыл сюда в качестве делегата.

— Но что ты собираешься сделать? И когда?

— Что-нибудь безрассудное, полагаю, окажется очень кстати. Я думал вывести из игры короля или одного из генералов, но это вряд ли получится. Вчера вечером я упустил отличную возможность за неимением оружия, и вряд ли мне еще представится такой случай. Но я хорошенько пораскинул мозгами. Уничтожение Королевского дома и смерть самого медведя — вот что будет иметь гибельные последствия для ортельгийцев. Чаша весов наверняка склонится в нашу пользу, когда слухи распространятся по армии.

— Но ведь это невозможно, Эллерот! Нам в жизни такого не проделать.

— С твоей помощью, полагаю, у нас все получится. Я хочу запалить Королевский дом.

— Так он же каменный! Что ему твой огонь?

— Но крыша, мой дорогой Молло? Все крыши у нас деревянные. Не перекроешь же камнем помещение такого размера. Там балки и стропила, поддерживающие кровлю. Сам посмотри — вон там, в дальнем конце, даже солома, отсюда видно. Огонь сделает свое дело, дай только время.

— Так огонь сразу заметят — и в любом случае здание хорошо охраняется. Как ты собираешься забраться на крышу с горящим факелом или с чем там еще? Да ты и близко не подойдешь к Королевскому дому — тебя стражники перехватят.

— Ага, вот именно здесь твоя помощь будет неоценима. Слушай внимательно. Нынче ночью в Бекле отмечается весенний Праздник огня. Доводилось видеть? После наступления темноты в городе гасят все до единого огни и воцаряется кромешный мрак. Потом зажигается новый огонь, и каждый хозяин дома засвечивает от него факел. После этого начинается чистое безумие. На каждой городской крыше пылает жаровня или хотя бы факел. На Крюке устраивают парад челнов, сплошь увешанных фонарями и похожих на огненных драконов. Они отражаются в воде — восхитительное зрелище. Потом — факельное шествие: густые клубы дыма, ослепительный блеск огней. Сегодня ночью пожара на крыше Королевского дома никто не заметит, пока не станет слишком поздно.

— Но они не оставляют медведя без охраны.

— Разумеется. Но с этим мы справимся, если ты действительно пылаешь гневом и жаждой мести, как говоришь. Я уже присмотрел место, где проще забраться на крышу, и на всякий случай купил веревку и «кошку». Когда стемнеет, мы с тобой зажжем факелы и направимся на праздник — с оружием под плащом, ясное дело. Мы проберемся к Королевскому дому и потихоньку устраним всех часовых, каких встретим. Потом я залезу на крышу и устрою пожар. В зале почти наверняка будет хотя бы одна жрица, а скорее всего, несколько. Если о них не позаботиться, они заметят огонь снизу и поднимут тревогу. Так что тебе придется войти внутрь и разобраться со всеми, кого там найдешь.

— А почему бы просто не убить медведя?

— Ты его видел когда-нибудь? Он чудовищных размеров, просто невероятных. В него нужно всадить с полдюжины тяжелых стрел, чтобы прикончить, а у нас нет лука, и нам нельзя привлекать к себе внимание, пытаясь его раздобыть.

— А чего бы медведю не выйти в Каменную Яму, когда пожар разгорится?

— Если к наступлению темноты зверь находится в здании, ворота между залом и Ямой опускают. Сейчас он в здании.

— Честно говоря, мне претит мысль убивать женщину — даже если она ортельгийская жрица.

— Мне тоже, но война есть война, дорогой Молло. Да и убивать не обязательно, надо лишь принять меры, чтобы они не подняли тревогу.

— Хорошо, допустим, я все сделал. Крыша охвачена огнем и вот-вот рухнет на медведя. Ты спускаешься и присоединяешься ко мне. Что дальше?

— А дальше мы исчезаем, как призраки с первыми петухами.

— Но куда? Единственный выход в нижний город — через Павлиньи ворота. Нам ни в жизнь не унести отсюда ноги.

— На самом деле такая возможность у нас имеется. Мне на нее Сантиль указал, и вчера днем я все разведал. Как ты знаешь, городская стена тянется на юг и охватывает весь Крэндор. Но наверху, около юго-восточного угла, в стене есть дверь, которой давно никто не пользуется. Сантиль сказал, ее сделал какой-то король в далеком прошлом — несомненно, для каких-то своих гнусных целей. Вчера я поднялся на гору и обследовал дверь. Она вся заросла терновником и бурьяном, но заперта на засовы только изнутри. Думаю, к ней уже многие годы никто не прикасался. Я смазал засовы и удостоверился, что она свободно открывается. Мне пришлось пережить неприятную минуту, когда на обратном пути я встретил так называемого короля и генерала Зельду, шедших в том направлении, но они повернули назад вскоре после того, как я прошел мимо. Так или иначе, это наш лучший шанс, и им стоит воспользоваться. Если нам удастся беспрепятственно подняться по склону за Крюком, мы вполне сможем выйти через ту дверь и за два-три дня добраться до армии Сантиля. И уж поверь, я помчусь с такой скоростью, что никакая погоня меня не настигнет.

— Шанс весьма слабый, я бы сказал. Да и вся затея более чем рискованная. А если нас поймают…

— Если ты предпочитаешь в ней не участвовать, дорогой Молло, так прямо и скажи. Но ты совсем недавно говорил, что готов на все, только бы отомстить ортельгийцам. Что касается меня, я не затем берег свою шкуру целых пять лет, чтобы явиться в Беклу и не рискнуть головой. Сантилю нужно нанести ортельгийцам чувствительный удар, и я должен сделать все от меня зависящее.

— Ну ладно, допустим, я убил жриц — разве нам не лучше потом просто смешаться с толпой и притвориться, будто ведать ничего не ведаем? Опознать нас будет некому, а пожар ведь мог вспыхнуть и случайно — от искры, принесенной ветром.

— Ты, конечно, можешь попытаться, коли хочешь, но они неминуемо обнаружат, что пожар занялся не случайно, — мне ведь придется вскрыть кровлю, чтоб огонь хорошо разгорелся. Подозрение непременно падет на меня — думаешь, на тебя не падет? Ведь чем не мотив твоя сегодняшняя унизительная отставка? Ты уверен, что выдержишь многодневные допросы и сумеешь убедительно отвести от себя подозрения? Вдобавок, если медведь погибнет, ортельгийцы обезумеют от ярости. Не исключено, они станут жестоко пытать всех до единого делегатов, чтобы получить признание. Нет, взвесив все обстоятельства, я предпочитаю свою дверь.

— Пожалуй, ты прав. Ладно, если дело выгорит и мы доберемся до Эркетлиса…

— Уж за наградой он не постоит, как ты сам, безусловно, понимаешь. Ты получишь больше, несоизмеримо больше, чем имел бы на посту губернатора Кебина.

— Нисколько не сомневаюсь. Ну что ж, если до наступления темноты я не дам слабака или не отыщу еще какого-нибудь серьезного изъяна в твоем плане — я с тобой. Слава богу, ждать осталось недолго.