О Бекла, овеянный легендами город, укрытый в глубине веков, как Тиуанако за твердыней Андов, как Петра среди Эдомских гор, как Атлантида под толщей океана! Город загадок и секретов, погруженный в религиозную тайну глубже, чем Элевсин Хлебородный, чем каменные гиганты острова Пасхи или Кереитское царство пресвитера Иоанна. Полуразрушенные серые стены, по чьим дозорным путям гуляют лишь облака, в чьих проломах гудит ветер, точно Краковский трубач или колосс Мемнона в пустыне; отраженные в прудах и каналах звезды; благоухающие сады цветов — все обратилось в подобие слов, услышанных в чудесном сне, который не вспомнить, как ни старайся. Самая история Беклы лежит погребенная под землей, по сей день неизведанная: монеты, четки и игральные доски, улица под улицей, черепки под черепками, очаг под очагом, прах под прахом. Давно раскопаны Троя и Микены, вырублены джунгли в Зимбабве, исследованы и нанесены на карты бессчетные мили диких степей вокруг Урумчи и Улан-Батора. Но кто рассеет лунный мрак, окутывающий Беклу, или раздвинет завесу тьмы, дабы выглянуть из глубин более пустынных и далеких, чем океанские бездны, где в черном безмолвии плавают бассогигас и этуза? Лишь изредка в древних преданиях мы находим обрывочные, смутные сведения о могущественной столице, принесенные из незапамятного прошлого потоком Времени подобно тому, как несколько веков назад атлантические течения принесли из Америки к берегам Испании и Португалии обломки резного дерева; или видим летучие образы великого города во снах — с палуб вечного и неизменного флота богов, что плавает по ночам, доставляя своих безгласных пассажиров в те же самые запредельные области, кои в свое время посещали жена Пилата, Иосиф Прекрасный и мудрая Пенелопа Итакская со своими двадцатью гусями.

На юге городская стена поднималась по склону горы Крэндор и дугой в две лиги длиной огибала вершину с крепостью, расположенной на отвесном срезе огромной каменоломни. Головокружительная лестница восходила по срезу скалы на высоту шестидесяти локтей и исчезала в тоннеле, что тянулся вверх сквозь каменную толщу и приводил в громадный полутемный подвал, где хранилось зерно. Единственным другим входом в крепость были так называемые Красные ворота в южной стене — низкая арка, через которую протекал железистый ручей, ниже по отлогому южному склону Крэндора образовывавший цепь водопадов под названием Белые Девы. В давние времена люди расширили и углубили русло перед Красными воротами, но оставили в нем узкую и извилистую скальную дорожку, пролегающую на глубине полутора локтей. Все, кто знал хитрые изгибы подводной тропы, могли спокойно перейти бродом рукотворный пруд и — коли пустят — подняться в крепость по лестнице, известной как Жерло.

Однако взор человека, впервые оказавшегося в Бекле, привлекала прежде всего не гора Крэндор, а Леопардовый холм под ней, с террасированными склонами, засаженными виноградом, цветами и цитрусовым тендрионом. На гребне холма, в окружении пышных садов, возвышался Дворец Баронов, чьи стройные круглые башни, слегка сужающиеся кверху, блестели в свете, лившемся с розовых мраморных балконов. Башен насчитывалось ровно двадцать, по восемь на длинных сторонах здания, по четыре на коротких; и столь ровно, столь гладко были выложены их круглые стены, что под отвесными лучами солнца ни единый камень не отбрасывал ни тончайшей полоски тени на соседний снизу, и темнели на них лишь оконные проемы в форме замочных скважин, освещавшие винтовые лестницы внутри. Высоко над землей, вровень с макушками могучих деревьев, каждую башню опоясывал балкон, издали похожий на капитель колонны и достаточно широкий, чтобы два человека могли свободно прогуливаться по нему плечом к плечу. Все мраморные балконные парапеты имели одинаковую высоту и строение, но вот вырезанные на них барельефы с леопардами, лилиями, птицами или рыбами ни разу не повторялись, так что нередко какой-нибудь вельможа говорил своему приятелю: «Сегодня я выпью с тобой на Брамбовой башне» — или предлагал даме своего сердца: «Давайте встретимся вечером на Трепсисовой башне и полюбуемся закатом перед ужином». Над этими великолепными «вороньими гнездами» поднимались изящные ажурные шпили — красные, синие и зеленые — с медными колоколами, звучащими наподобие гонгов. Когда начинали звонить все колокола разом, по четыре на каждую ноту, их переливчатые металлические голоса смешивались с собственным эхом, отраженным от крутых склонов Крэндора, наслаивались друга на друга и широко разносились над городом, оповещая жителей о начале праздника, гулянья или иного общественного торжества, — и люди весело смеялись оттого, что звуки бесконечно множились, смущая слух, подобно тому как бесконечно множатся, смущая зрение, отражения в зеркалах, поставленных одно против другого.

Стены самого дворца отступали от подножия башен на несколько шагов. Однако — и ах, как красиво это смотрелось! — под самой кровлей часть стены за каждой башней косо выступала вперед, подпертая массивными консолями, и обхватывала ее широким кольцом так, что все они со своими острыми навершиями выглядели гигантскими вертикальными копьями, пронизывающими стены и поддерживающими крышу огромного шатра. На мраморных парапетах были рельефно вырезаны округлые листья и бутоны лилии и лотоса, похожие на языки пламени, а к ним мастера-камнерезы добавили там и сям изображения насекомых, травянистых лиан и капель росы — все во много раз больше натуральной величины. Жесткий свет полуденного солнца не придавал красоты этим искусным орнаментам, скорее подчеркивал выразительность затененного северного фасада, который возвышался над оживленными улицами, торжественно-суровый, как судья в судебном заседании. Но вечером, когда жара спадала и резкие тени размывались, косые красные лучи смягчали очертания стен, башен и являли взору все великолепие затейливой каменной резьбы — так что в закатную пору дворец походил на изнеженную красавицу, убравшую себя цветами и драгоценностями в предвкушении радостной встречи или долгожданного возвращения в родной дом. А на утренней заре, когда гонги двух городских водяных часов ударяли один за другим, возвещая о наступлении нового дня, дворец опять принимал иной облик и походил на тихое озеро, полное полураскрытых кувшинок, среди которых кружат стрекозы и стремительно носятся ласточки, зачерпывая клювом воду.

Над новым каменным карьером, немного поодаль от Леопардового холма, стоял Королевский дом: прямоугольное здание с огромным залом посередине и коридорами с рядами комнат по периметру — в прошлом оно служило казармой, но сейчас предназначалось для других целей и для другого обитателя. Рядом, к северу от кипарисовых садов и озера Крюк, находилось многочисленное скопление каменных зданий, напоминавших дома на Квизо, но более крупных. В иных из них жили высокопоставленные ортельгийцы, другие отводились для заложников или делегаций из разных провинций, прибывавших с петициями к королю или генералам чуть не каждый день в это тревожное время, когда империя вела войну за спорные приграничные территории. Обнесенная каменной оградой дорога вела за кипарисовые сады к Павлиньим воротам, единственному проходу в крепостной стене, отделяющей нижний город от верхнего.

Бекла в период правления ортельгийцев

Нижний город — собственно город, со своими мощеными улицами и пыльными переулками, днем заполоненный шумом и всевозможными, часто неприятными, запахами, а ночью озаренный луной и напоенный жасминовым ароматом; со своими калеками и попрошайками, с разной живностью и всяким товаром, с повсеместными следами боев и грабежей, с изрубленными дверями и почерневшими от огня стенами — вернется ли и он тоже из тьмы забвения? Вот здесь проходила улица менял, а дальше, по обеим сторонам падубовой аллеи, стояли дома торговцев драгоценностями — с зарешеченными высокими окнами и парой крепких парней у ворот, чтоб допрашивать каждого незнакомца, по какому он делу. Сонные мухи на открытых прилавках со сластями; запахи кожи, навоза, пряностей, пота и трав; пестрые ряды корзин на фруктовом рынке; загоны для рабов и аукционные помосты на невольничьем рынке, где повсюду пригожие мальчики, продувные чужестранцы и иноземные наречия; сапожники, деловито орудующие молотком и шилом среди шумной толкотни; куртизанки, неторопливо идущие своей особой плавной походкой, звеня драгоценностями, и искоса поглядывающие по сторонам; разноцветные лепестки в воде; летящие над улицей громкие голоса, сообщающие о продаже или ценовом предложении загадочными словами, понятными лишь адресату; перебранки, вранье, посулы, мелкие воришки, протяжные крики разносчиков, превращенные временем в песни; улицы каменщиков, плотников, ткачей, астрологов, лекарей и гадателей. Юркие ящерицы, крысы и собаки, куры и утки в вольерах, певчие птицы в клетках. Скотный рынок был сожжен дотла в ходе сражения, и на одной из перекошенных дверей храма Крэна кто-то грубо намалевал медвежью голову: два круглых уха, два глаза и клыкастая пасть. Разрушенные Тамарриковые ворота — рукотворное чудо, уступавшее в великолепии лишь Дворцу Баронов, — не подлежали восстановлению: ничего не осталось от золотых концентрических кругов филигранной работы; и от солнечного диска с фаллическим гномоном; и от спирали с часовыми делениями, украшенной изображениями юных дев, чьи прекрасные лики выглядывали из-за зеленых ветвей сикомора, листьев папоротника и синих бород лишайника; и от воздушной арфы, и от серебряного барабана, который бил сам собой, когда священные голуби слетали с высоты за кормом. Искореженные обломки великого творения мастера Флейтиля, созданного столетие назад, когда никто и помыслить не мог, что в Беклу придет война, убитые горем горожане тайно собрали среди развалин ночью накануне того дня, когда солдаты генерала Гед-ла-Дана пригнали туда подневольных работников, чтобы заложили огромную брешь в городской стене. Двое оставшихся ворот — Синие и Лилейные — были очень крепкими и вполне устраивали Беклу, оказавшуюся в опасном положении города, окруженного явными и скрытыми врагами.

Этим облачным весенним утром поверхность Крюка, подернутая рябью от южного ветра, напоминала тускло блестящую глазурь с мелким рельефным узором. У пустынного юго-восточного берега, от которого отлого поднимались вверх по склонам Крэндора городские пастбища, бродили по отмелям журавли, сварливо перекликаясь, изгибая длинные шеи и вороша клювами водоросли в поисках пищи. А на противоположном берегу в кипарисовом саду прогуливались парами и группами или сидели в зеленых беседках люди. Иные из них держались важно, ступали чинно, и слуги несли за ними плащи, бумаги и писчие принадлежности. Другие же — косматые грубоголосые мужики, сущие разбойники с виду, — часто разражались громким хохотом и хлопали друг друга по плечу, изображая непринужденность, но явно чувствуя себя скованно в незнакомом, непривычно опрятном окружении. Некоторые, желая указать на свою принадлежность к военному сословию, но не имея возможности явиться сюда с оружием, приказали слугам нести за ними пустые ножны, так чтобы все видели. Многие мужчины, похоже, не знали друг друга: при встрече они обменивались сугубо формальными приветствиями — поклоном, серьезным кивком, парой ничего не значащих слов. Спустя время все собравшиеся в кипарисовом саду начали обнаруживать признаки нетерпения, даже легкого раздражения. Очевидно, они чего-то ждали и были недовольны задержкой.

Наконец кто-то заметил вдали женскую фигуру в алом плаще, с серебряным посохом, шагающую к саду со стороны Королевского дома. Все потянулись в направлении ворот, и к моменту, когда женщина приблизилась, там уже собралось человек сорок-пятьдесят. Когда она вошла, одни столпились вокруг нее, а другие с делано безразличным видом стояли или прохаживались взад-вперед на расстоянии слышимости. Женщина обвела всех суровым, бесстрастным взглядом, приветственно подняла руку, украшенную алыми деревянными кольцами, и начала говорить. Говорила она на бекланском, но было ясно, что это не родной ее язык. Медленные, плавные модуляции речи изобличали в ней уроженку провинции Тельтеарна, и она, как все знали, была жрицей завоевателей, родом с Ортельги.

— Мои повелители, король рад приветствовать и видеть вас в Бекле. Он благодарен каждому из вас, ибо вы радеете о могуществе и безопасности империи. Как всем вам известно…

Тут жрицу перебил прерывистый, возбужденный голос, принадлежавший коренастому мужчине с прямыми жидкими волосами — судя по акценту, жителю западной провинции Палтеш.

— Госпожа Шельдра… сайет… скажите нам… король… владыка Крендрик… с ним ничего не стряслось?

Шельдра без тени улыбки повернулась к нему и одним своим взглядом заставила умолкнуть. А затем продолжила:

— Как всем вам известно, он намеревался принять вас нынче утром во дворце и провести первое собрание Совета во второй половине дня. Однако ему пришлось изменить планы.

Она сделала паузу, но никаких реплик не последовало. Все выжидательно смотрели на нее; стоявшие поодаль мужчины переглянулись, вскинув брови, и подошли поближе.

— Генерал Гед-ла-Дан должен был прибыть в Беклу вчера вечером с представителями восточного Лапана. Однако их задержали непредвиденные обстоятельства. На рассвете к королю явился посыльный с сообщением, что они будут здесь только сегодня вечером. Посему король просит вас набраться терпения и подождать еще один день. Аудиенция состоится завтра в это время, а Совет соберется после полудня. Пока же вы гости города, и король будет рад всем, кто пожелает отужинать с ним во дворце через час после захода солнца.

Высокий, гладко выбритый мужчина в лисьем плаще, надетом поверх белого складчатого килта и пурпурного жакета с вышитым гербом в виде трех пшеничных снопов, изящной поступью приблизился откуда-то со стороны и устремил взор на толпу с таким видом, будто только сейчас заметил. Он остановился, выдержал паузу, а потом обратился к Шельдре поверх голов учтивым, почти извиняющимся тоном благовоспитанного господина, допрашивающего чужого слугу:

— Хотелось бы знать, что именно задержало генерала. Не будете ли вы так добры объяснить мне?

Шельдра не ответила и, похоже, сделала над собой известное усилие, чтобы сохранить самообладание. Казалось, она не столько обдумывала вопрос, сколько надеялась, что он улетучится сам собой, словно докучливое насекомое. Заметного замешательства она не выказала, но через несколько секунд отвернулась, избегая встречаться с пристальным взглядом высокого мужчины, точно гувернантка или дуэнья в богатом доме, поставленная перед неприятной необходимостью благосклонно принять нежелательные знаки внимания от какого-нибудь друга семейства. Она уже собиралась удалиться, когда господин в лисьем плаще, сохраняя любезный и снисходительный вид, быстро прошел к ней через толпу.

— Видите ли, мне чрезвычайно важно знать, поскольку, если я не ошибаюсь, армия генерала в настоящее время находится в провинции Лапан, а если у него там какие-то неприятности, значит неприятности и у меня тоже. Уверен, при данных обстоятельствах вы извините мою назойливость.

Шельдра промямлила ответ, приличествовавший не королевской посланнице, а какой-нибудь неотесанной угрюмой кухарке в фермерском доме:

— Он остался с войском, кажется… я так слышала. Скоро прибудет.

— Благодарю вас. Несомненно, у него были на то причины? Вы же не станете скрывать от меня, коли вам что-то известно?

Шельдра мотнула головой, как кобыла, осаждаемая мухами:

— Наш враг в Икете… генерал Эркетлис… генерал Гед-ла-Дан хотел убедиться, что все в полном порядке, прежде чем выступить в Беклу. А теперь, господа, я должна вас покинуть… до завтра…

Чуть ли не расталкивая мужчин, она двинулась прочь с неловкой и более чем неподобающей поспешностью.

Господин в пурпурном жакете с геральдическими снопами неторопливо направился к обсаженному кустарником берегу озера, задумчиво глядя на бродящих в воде журавлей вдали и поигрывая подвешенным к его поясу на тонкой золотой цепочке круглым серебряным футлярчиком с ароматическим шариком. Поежившись от ветра, он плотнее закутался в плащ, приподняв полы над мокрой травой нарочито изящным жестом, напоминающим плавные движения танцовщицы. Потом остановился полюбоваться точечным розовато-лиловым узором, льдисто блестевшим на лепестках первоцветного сальдиса, а в следующий миг кто-то дернул его за рукав сзади, и он обернулся через плечо. Рядом с ним стоял, широко ухмыляясь, мужчина грубой и слегка потрепанной наружности, имевший скептический вид человека, который много повидал на своем веку, тяжелым трудом добился положения и благосостояния, а теперь относился к первому и второму с философическим равнодушием.

— Молло! — воскликнул знатный господин, раскрывая объятия. — Дорогой мой, какая приятная неожиданность! Я думал, ты в Терекенальте… за Врако… в заоблачных высях… где угодно, только не здесь. Когда бы не уныние, навеваемое на меня этим поганым городом, я бы сумел выказать всю радость от встречи с тобой, а не малую лишь часть оной.

С этими словами он крепко обнял Молло, несколько смущенного, но ничуть не раздосадованного таким проявлением чувств, а потом отступил от него на шаг, по-прежнему держа за руку, словно в некоем церемонном придворном танце, и смерил оценивающим взглядом, медленно качая головой и продолжая говорить на йельдашейском — языке Икета и южных провинций:

— Да, сдаем, сдаем понемногу! Небось весь издырявлен дикарскими стрелами и насквозь пропитан дрянным пойлом приграничных казарм. Интересно, почему через дыры от первых не вытекает хотя бы часть последнего? Но расскажи же, каким ветром тебя сюда занесло — и как там Кебин и все ваши расчудесные водосмотрители.

— Я теперь губернатор Кебина, — ухмыльнулся Молло. — Так что город, почитай, пропал.

— Дружище, поздравляю! Значит, водяные крысы поступили на службу к волку? Весьма, весьма благоразумно.

Он полупроговорил-полупропел пару строчек:

— Вот-вот, — ухмыльнулся Молло. — После войны, в которой мы с тобой поучаствовали…

— Когда ты спас мне жизнь…

— Ага, не иначе, в помрачении рассудка, помоги мне бог. Так вот, после той войны я не захотел возвращаться в Кебин. Что меня там ждало? Подслеповатый папаша, днями напролет сидящий у камина, да старший братец, из кожи вон лезущий, чтобы ни Шрейну, ни мне не досталось ни клочка поместной земли. Шрейн собрал отряд в сорок мужиков и вступил в бекланскую армию, но я не горел таким желанием и решил пойти дальше. Дикарские стрелы и дрянное пойло — вот именно, ты все правильно понял.

— Налетай, убивай, добычу загребай, да?

— Ага, если не можешь украсть — возьми силой. Я сделался полезным человеком и дослужился до губернатора дильгайского короля — честная работа разнообразия ради…

— В Дильгае-то? Да брось, Молло…

— Ну, сравнительно честная, во всяком случае. Куча забот и хлопот, слишком большая ответственность…

— Представляю, каково тебе пришлось, когда ты оказался единоличным начальником форта Ужасный за Тельтеарной.

— Дело было в провинции Кламсид. Тоже, кстати, неплохой способ набить себе карманы, если, конечно, выживешь. Именно там я узнал о смерти Шрейна — он погиб пять лет назад, во время битвы в Предгорье, когда Гел-Этлин потерял свою армию. Бедняга! В общем, с полгода назад является ко мне один дильгайский купец за разрешением на поездку — мерзкий тип по имени Лаллок. Когда мы остаемся наедине, он спрашивает: «Вы повелитель Молло из Кебина Водоносного?» — «Я губернатор Молло, — отвечаю, — и на дух не переношу елейных льстецов». — «Нет-нет, мой повелитель, — говорит малый, — никакой лести».

— Лэсты, ты хочешь сказать.

— Ну да, лэсты. Так и не научился изображать их дурацкий говор. «Я только что вернулся из Кебина, где провел дождливый сезон, — говорит он, — у меня для вас новости. Ваш брат умер, все имущество перешло к вам, но никто понятия не имеет, где вас искать. По закону у вас три месяца, чтобы заявить о своих правах на наследство». «На черта мне это надо?» — подумал я в первый момент, но потом поразмыслил хорошенько и понял, что хочу вернуться домой. И вот я по собственному почину назначил губернатором своего заместителя, отправил к королю сообщение о своем самовольном уходе с должности — и был таков.

— Жители провинции, небось, объявили траур? Свиньи рыдали навзрыд в своих почивальнях?

— Возможно… я не заметил. В любом случае первых от вторых не отличить. Путешествие было чертовски трудным, в такое-то время года. Я чуть не утонул, переправляясь через Тельтеарну ночью.

— А почему ночью-то?

— Я здорово спешил.

— Чтоб не догнали?

— Ага, вот именно. Я перешел горы по Гельтскому тракту — хотел увидеть место, где погиб Шрейн, — помолился за упокой души, совершил жертвоприношение, все как положено. Господи, что за жуткое место! Даже рассказывать не хочется — призраки там, должно быть, толще болотных жаб. Я бы и за все золото Беклы не согласился провести там ночь. Во всяком случае, Шрейн покоится с миром — об этом я позаботился. Когда я спустился к равнине — причем на выходе из гор с меня содрали пошлину, это что-то новенькое, — так вот, тогда уже смеркалось, и я подумал: «Сегодня мне до Кебина не добраться, пойду-ка я к старому Смарру Торруину, который разводил племенных быков при жизни моего отца». А когда дотащился дотуда с парой попутчиков, так и обалдел: дом просто не узнать — слуг тьма-тьмущая, все кругом из серебра, все бабы в шелках да драгоценностях. Впрочем, сам Смарр нисколько не изменился, и он меня хорошо помнил. Когда мы с ним выпивали после ужина, я сказал: «Да, похоже, разведение быков дело прибыльное». — «О, разве ты не знаешь? — говорит Смарр. — Меня ж назначили губернатором Предгорья и смотрителем Гельтского тракта». — «Как так вышло, интересно знать?» — спросил я. А он отвечает: «Главное — вовремя сделать решительный шаг; тут дело такое: либо все потеряешь, либо всего добьешься. Узнав подробности о битве в Предгорье, я сразу понял, что ортельгийцы возьмут Беклу: здесь двух мнений быть не могло, они просто должны были победить. Я это ясно понимал, но больше никто. Ну, я помчался прямиком к их генералам — нагнал, когда они шли через равнину к Бекле, — и пообещал оказать всю посильную помощь. Видишь ли, за день до сражения лучшую половину своей армии Гел-Этлин отправил в Кебин чинить плотину — и что это, спрашивается, если не знак свыше? Дожди уже начались, но все равно бекланское войско, остававшееся в Кебине, находилось у них в тылу, а такое положение вещей не может радовать ни одного генерала. Я отрезал бекланцам путь к столице — взял своих парней и разрушил три моста, потом послал в Кебин ложные сведения, перехватил их гонцов…» — «Боже, — говорю я Смарру, — ведь это страшно рискованно — сделать ставку на ортельгийцев!» — «Вовсе нет, — говорит Смарр. — Во время грозы я всегда могу предсказать, когда ударит молния, и мне совершенно не важно знать, куда именно она ударит. Говорю тебе, ортельгийцы должны были победить. Та половина войска бедолаги Гел-Этлина просто распалась в конечном счете — никогда больше не сражалась. Они выступили из Кебина под проливным дождем, потом вернулись обратно, перешли на голодный паек — ну а потом мятеж и повальное дезертирство. Ко времени, когда посыльный Сантиль-ке-Эркетлиса добрался наконец до Кебина, там уже заправляла мятежная группировка, так они его чуть не вздернули. В их успехе была большая моя заслуга, каковое обстоятельство я, разумеется, не преминул довести до сведения этого их короля Крен дика. Вот так и вышло, дружище, что ортельгийцы назначили меня губернатором Предгорья и смотрителем Гельтского тракта — доходная должность, скажу тебе». Потом вдруг Смарр прищуривается этак и спрашивает: «А ты что, вернулся, чтоб заявить о правах на семейное имущество?» — «Так точно», — отвечаю. «Знаешь, — говорит он, — я на дух не переносил твоего братца — скряга, каких поискать, руки загребущие, глаза завидущие, — но ты славный малый. У них в Кебине сейчас нет губернатора. До недавних пор должность отправлял один чужеземец — некто Оркад, раньше состоявший на службе у бекланцев. Он хорошо знал водохранилище, ортельгийцы-то вообще понятия не имеют, как за ним смотреть, но его на днях убили. Ты из местных, так что тебя не тронут, и ортельгийцы предпочитают ставить правителями местных жителей, покуда могут им доверять. После всего случившегося мне они, разумеется, доверяют, и, если я замолвлю словечко генералу Зельде, тебя, скорее всего, назначат на должность». Короче говоря, я согласился, чтобы Смарр поговорил насчет меня с генералом Зельдой, и вот так я заделался губернатором Кебина.

— Понятно. И ты общаешься с водохранилищем, привлекая на помощь свои глубочайшие познания в водяном деле?

Я и близко не представляю, как за ним смотреть, но рассчитываю найти здесь, в Бекле, какого-нибудь сведущего человека и забрать с собой.

— А он будет на собрании Совета, твой славный старый приятель-быковод?

— Смарр-то? Ну уж нет — он прислал своего помощника. Он не дурак.

— И давно ты губернатор Кебина?

— Три дня. Говорю же, все произошло совсем недавно. Генерал Зельда как раз проводил набор в войско в тех краях, и Смарр увиделся с ним назавтра после нашего разговора. А уже на следующий день после моего возвращения в Кебин генерал прислал ко мне офицера с сообщением о моем назначении и приказом явиться в Беклу собственной персоной. И вот я здесь, Эллерот, и сразу натыкаюсь на тебя!

— Бан Эллерот — поклонись трижды, прежде чем ко мне обратиться.

— Да уж, мы с тобой заделались важными птицами, ничего не скажешь. Саркидский бан? И давно ли ты ходишь в банах?

— Вот уже несколько лет, со смерти моего бедного отца. Но расскажи-ка лучше, что тебе известно о новой, современной Бекле и ее милосердных и просвещенных правителях.

В этот момент их нагнали двое других делегатов, серьезно разговаривавших на катрийском наречии хистоль — диалекте восточного Терекенальта. Один из них, проходя мимо, повернул голову и несколько мгновений хмуро смотрел на Эллерота через плечо, а потом продолжил беседу.

— Ты следи за языком-то, — сказал Молло. — Здесь лучше так не высказываться, тем более при посторонних.

— По-твоему, эти высокородные болваны понимают йельдашейский? За нарядами да внешними манерами умственного убожества не скроешь. У них на лбу написано, что они тупые.

— Наружность зачастую обманчива. Осторожность прежде всего — это я накрепко уяснил себе, вот почему до сих пор жив.

— Ну хорошо, коли ты желаешь уединиться, мы доставим тебе такое удовольствие, хотя и с риском продрогнуть на ветру. Вон там парень с лодкой — йо-хо-хо! — и он, несомненно, имеет свою цену, как и все в этом мире.

Обратившись к лодочнику на великолепном бекланском с чуть заметным йельдашейским акцентом, Эллерот дал ему десятимельдовую монету, застегнул на шее лисий плащ, поднял ворот и вступил в лодку. Молло последовал за ним.

Парень погреб на середину озера, и мелкие суетливые волны размеренно заплескались о носовые борта. Эллерот хранил молчание, пристально осматривая пастбищные угодья, что начинались через дорогу от Королевского дома, тянулись вдоль западного берега и простирались до северных склонов Крэндора вдали.

— Пустынное место, а? — наконец промолвил он на йельдашейском.

— Пустынное? — отозвался Молло. — Да я бы не сказал.

— Ну ладно, сравнительно редко посещаемое. И луга такие ровные… ни единого препятствия. Замечательно. — Встретив недоуменный взгляд Молло, он улыбнулся. — Впрочем, вернемся к нашему разговору, который был возмутительнейшим образом прерван. Что ты знаешь о Бекле и помешанных на своем медведе дикарях с Тельтеарны?

— Да почти ничего. Не было времени разузнать.

— Тебе известно, например, что после битвы в Предгорье, пять с половиной лет назад, они даже не похоронили мертвецов — ни своих, ни чужих? Бросили на съедение волкам да стервятникам.

— Оно и неудивительно. Говорю же, я был на поле боя — и ниоткуда еще я не убирался с такой радостью. Два моих попутчика чуть не спятили со страху, а ведь дело происходило средь бела дня. Я сделал все, что положено, для упокоения души Шрейна и быстренько сделал ноги.

— А ты видел что-нибудь?

— Нет, просто нас всех жуть одолевала. О, ты имеешь в виду останки убитых? Нет — мы не сходили с дороги, знаешь ли, а с нее вскоре после сражения все трупы убрали гельтцы, я так слышал.

— Ну да. Ортельгийцы, разумеется, не стали утруждаться. Впрочем, было бы странно ожидать от них уважения к павшим, верно?

— Ко времени, когда они разбили армию Гел-Этлина, зарядили дожди и уже стемнело, разве нет? Они отчаянно спешили добраться до Беклы.

— Да, но и после падения Беклы ни один ортельгиец ничего не предпринял, хотя они наверняка постоянно шастали туда-сюда между Беклой и своим речным островом. Ужасно скучный предмет для размышлений, ты не находишь? Смертельно скучный.

— Я как-то не думал об этой стороне дела.

— Ну так подумай.

Повернув, лодка проплыла сначала вдоль южного берега Крюка, потом пошла вдоль восточного; при ее приближении журавли взлетели шумной белокрылой стаей. Эллерот, слегка перегнувшись через борт, лениво обводил пальцем в воде зыбкий контур собственной тени, скользящий по поверхности.

Немного погодя Молло сказал:

— Я так и не понял, почему Бекла пала. Ортельгийцы появились неожиданно и выбили Тамарриковые ворота. Ну ладно, Тамарриковые ворота оказались никуда не годными с военной точки зрения. Но чем занимался Сантиль-ке-Эркетлис? Почему не попытался удержать крепость? Ведь там можно обороняться вечно. — Он указал на отвесную стену каменоломни и вздымавшуюся над ней вершину Крэндора.

— Так он и удерживал, — ответил Эллерот, — весь дождливый сезон и еще какое-то время — четыре месяца в общей сложности. Все надеялся, что придет подкрепление из Икета или даже войско из Кебина — то самое, о котором позаботился твой замечательный приятель-быковод. Ортельгийцы долго его не трогали — думаю, прониклись к нему глубоким уважением, — но когда дожди закончились, а Сантиль-ке-Эркетлис по-прежнему оставался там, они начали беспокоиться. Видишь ли, им нужно было выдвинуть армию к Икету, и они не собирались оставлять здесь ни одного подразделения для присмотра за Сантилем, чтоб не высовывался из крепости. А потому они от него избавились.

— Избавились — так вот взяли и избавились? О чем ты говоришь? Каким образом?

Эллерот легко ударил по воде ребром ладони, посылая тонкий веер брызг вдоль борта.

— Да, Молло, похоже, во время своих странствий ты мало чего узнал о способах ведения военных действий. В Бекле было много детей, пускай далеко не все они приходились родней солдатам и офицерам крепостного гарнизона. Каждый день ортельгийцы вешали двух ребятишек в каменоломне под крепостью. Разумеется, не было недостатка и в матерях, которым разрешалось подниматься наверх и умолять Эркетлиса заключить соглашение, пока ортельгийцы не прибегли к еще более изощренным мерам. Через несколько дней генерал заявил, что готов покинуть цитадель, если только войску позволят выйти в полном вооружении и беспрепятственно дойти до Икета. Ортельгийцы приняли условия. Тремя днями позже они атаковали Эркетлиса на марше, но он ожидал чего-то подобного и весьма успешно отразил нападение. Собственно говоря, бой происходил неподалеку от моего поместья в Саркиде.

Молло открыл было рот, но Эллерот, сидевший за спиной лодочника, продолжил все тем же спокойным тоном:

— Сейчас мы наткнемся на огромное бревно, которое наверняка проломит нос лодки.

Лодочник тотчас перестал грести и быстро обернулся.

— Где оно, господин? — спросил он на бекланском. — Я ничего не вижу.

— А я вижу, что ты прекрасно понимаешь меня, когда я говорю на йельдашейском, — ответил Эллерот, — но это не преступление. Сдается мне, похолодало, да и ветер усилился. Отвези-ка нас обратно, братец, пока мы не подхватили тельтеарнскую лихорадку. Ты хорошо потрудился — вот тебе еще мельд. Уверен, ты не любитель потрепать языком.

— Благослови вас господь, — сказал парень, налегая на правое весло.

— И куда мы сейчас? — спросил Молло, когда они вышли на берег в саду. — Ко мне или к тебе? Здесь нам нельзя разговаривать.

— Да брось, Молло, там же во всех стенах уже давно продырявлены отверстия для подслушивания, Ох уж эти твои дильгайцы — ну ничему тебя не научили! Мы с тобой прогуляемся по городу — прячь лист в лесу, как говорится. Слушай, а жрица, что разговаривала с нами сегодня, лицом на козодоя похожая, — тебе не кажется, что она…

Мужчины неторопливо прошли по огороженной дороге к Павлиньим воротам. Невидимый стражник налег на ворот подъемного механизма, и тяжелая дверь скользнула вверх, открывая маленькое замкнутое помещение в толще стены, известное как Лунный притвор, потом опустил и таким же образом открыл ворота с другой стороны. Это был единственный проход между верхним и нижним городом, и привратники, бдительные и необщительные, как сторожевые псы, не пропускали ни единого человека без соответствующего распоряжения сверху. Когда Эллерот и Молло вышли в нижний город, тяжелые гладкие ворота с окованными железом боковыми краями, заходящими на каменные стены, медленно опустились за ними. Несколько секунд мужчины стояли над шумными улицами, с ухмылкой переглядываясь, точно мальчишки, собирающиеся одновременно прыгнуть в озеро с обрывистого берега.

Улица Оружейников круто спускалась по склону к украшенной колоннадой прямоугольной площади под названием Караванный рынок, где таможенники проверяли и взвешивали все привозимые в город товары. С одной стороны площади находились городские товарные склады с погрузочно-разгрузочными помостами и громадными бронзовыми весами Флейтиля, на которых взвесить телегу с двумя волами не сложнее, чем обычный мешок муки. Пока Молло наблюдал, как на весы укладывают разновесные гири против сорока болванок гельтского железа, к нему, опираясь на костыль, подковылял чумазый оборванный мальчишка, отвесил неуклюжий кособокий поклон и затянул плачущим голосом:

— Ни отца у меня, господин, ни матери… жизнь тяжкая, хоть вешайся… два мельда — сущий пустяк для господина вроде вас… лицо у вас доброе… и сразу видать, вы человек удачливый… не желаете провести время с хорошенькой девушкой… остерегайтесь жуликов… в Бекле полно жуликов… полно воров… хотя бы один мельд… а не угодно ли к гадалке наведаться… или, может, вам по душе азартные игры… так я встречу вас нынче вечером на этом самом месте… помогите горемычному сироте… с утра крошки во рту не было…

Левая нога у него была отрублена по середину голени, и обмотанная грязным тряпьем культя висела в полулокте над землей. Когда он качнулся вбок, перенося тяжесть тела на костыль, искалеченная нога безжизненно качнулась, словно все мышцы в ней отмерли. Один передний зуб у мальчишки отсутствовал, и, пока он шепелявил свои предложения и мольбы, красная от бетеля слюна стекала по подбородку. Вид он имел хитрый и настороженный; правую руку со скрюченными, как когти, пальцами чуть выставлял вперед ладонью вверх.

Внезапно Эллерот быстро шагнул к нему, схватил за подбородок и рывком поднял ему голову, чтоб посмотреть в глаза. Мальчишка пронзительно вскрикнул, дернулся назад и разразился потоком слов, звучащих невнятно теперь, когда челюсть еле двигалась, стиснутая железной хваткой Эллерота.

— Бедный сирота, господин… никакого дурного умысла… знатный господин не обидит убогого калеку… работы не найти… времена страсть тяжелые… рад услужить, чем могу…

— И давно ты ведешь такую жизнь? — сурово осведомился Эллерот.

— Не знаю, господин… — пролепетал мальчишка, отводя взгляд. — Года четыре или пять… не сделал ничего плохого, господин… ну или шесть, как вам будет угодно…

Свободной рукой Эллерот задрал рукав попрошайки. За широкий кожаный ремень, обхватывающий худое предплечье, был заткнут превосходный нож с серебряной рукоятью. Эллерот вытащил его и отдал Молло.

— Ты ведь и не почувствовал ничего, верно? Вот чем плох обычай носить ножи в ножнах на бедре. Хватит выть, парень, или я выпорю тебя на глазах у смотрителей рынка…

— Да я сам его выпорю, воет он или нет! — перебил разгневанный Молло. — Да я ему…

— Погоди, дружище. — Эллерот, по-прежнему державший оборвыша за подбородок, повернул его голову в сторону, а другой рукой откинул назад спутанные грязные волосы. В мочке уха у него была дырка размером с апельсиновую косточку. Эллерот дотронулся до нее пальцем, и мальчишка беззвучно заплакал.

— Геншед у аркон лоут та? — спросил Эллерот на терекенальтском языке, незнакомом Молло.

Давясь слезами, мальчишка кивнул с пренесчастнейшим видом.

— Геншед варон, шу варон иль пекеронта?

Паренек снова кивнул.

— Слушай, — сказал Эллерот, снова переходя на бекланский, — сейчас я дам тебе пару монет, но при этом громко выругаюсь и сделаю вид, будто ударил тебя, иначе сюда со всего рынка слетятся стервятниками десятки других горемык. Ничего не говори, быстро спрячь деньги и ступай восвояси — ты понял? Убирайся к черту! — заорал он, хватая мальчишку за плечо и отталкивая от себя. — Пошел вон! Спасу нет от этих грязных попрошаек.

Он резко повернулся и зашагал прочь.

— Какого дьявола… — начал Молло, устремляясь за ним, и тут же осекся. — Что бы там ни было, Эллерот, но ты же… ты же не плачешь, надеюсь?

— Дорогой Молло, если ты не в состоянии уследить за собственным ножом, висящим в ножнах у тебя на бедре, то можно ли ожидать, что ты уследишь за сменой выражений на каком-нибудь глупом лице, вроде моего, и правильно их истолкуешь? Пойдем-ка лучше выпьем — я не прочь пропустить глоточек, да и солнце начинает припекать. Самое время посидеть где-нибудь.