Кельдерек сидел на корточках в темноте, напряженно прислушиваясь. Ночь была безлунная, а свет звезд сквозь древесную сень не пробивался. Охотник услышал медведя неподалеку и попытался понять, не удаляется ли тот. Но мгновение спустя опять наступила тишина, нарушаемая лишь гортанным кваканьем лягушек в отдалении. Немного погодя его настороженный слух уловил приглушенное ворчание. «Успокойся, владыка Шардик! Успокойся, мой повелитель!» — призвал Кельдерек и распластался ниц на земле в надежде, что медведь умиротворится, почувствовав его спокойствие. Вскоре он осознал, что впивается пальцами в мягкую землю и напрягает все мускулы, готовый в любую минуту вскочить на ноги. Охотник боялся не только владыки Шардика, растерянного и подозрительного; он испытывал страх еще и потому, что знал: сам Шардик тоже боится — непонятно чего.

Последние четыре дня медведь бродил по лесу и открытым прибрежным склонам: иногда шумно плескался среди тростниковых зарослей у южного берега, иногда уходил вглубь острова и забирался на гряду, но все время понемногу перемещался на восток, в сторону Ортельги, укрытой за защитной полосой леса, полной ловушек и частоколов. День и ночь почитатели Шардика следовали за ним. В душе у всех горел страх насильственной смерти, преодолеваемый исступленной надеждой и верой — надеждой неизвестно на что и верой в силу владыки Шардика, вернувшегося к своему народу через огонь и воду.

Сам Кельдерек постоянно оставался рядом с медведем: наблюдал за всеми его действиями, изучал настроения и повадки — наводящее ужас обыкновение раскачиваться всем телом в возбуждении или ярости; ленивое любопытство; медлительную силу, подобную мощному напору воды, переворачивающей валуны, уносящей тяжелые бревна и выкорчевывающей молодые деревья; глухое ворчание, похожее на собачье, в настороженном состоянии; стремление держаться подальше от раскаленных скал в ослепительный знойный полдень и привычку спать около воды ночью. Каждый вечер на закате женщины совершали Песнопение, выстраиваясь возле медведя полукругом — иногда ровным и симметричным, на открытом участке, но часто кривым и неправильным, среди деревьев или на скалистых склонах гряды. В первые дни почти все женщины, в экстатическом восторге от возвращения Шардика, вызвались служить ему Песнопением, жаждая показать, что преданность божьей силе в них превыше страха, и проверить действенность древнего искусства, которое они постигли на Ступенях, но даже не помышляли когда-нибудь применить на практике. На четвертый вечер, когда певчие выстроились широкой дугой вокруг рощицы на берегу, медведь неожиданно проломился сквозь кусты и повалил наземь жрицу Антреду страшным ударом, едва не разорвавшим ее тело надвое. Она умерла мгновенно. Песнопение прекратилось, Шардик скрылся в лесу, и только в середине следующего дня Кельдерек, после долгих и трудных поисков, обнаружил громадного зверя у подножия скалы на противоположном берегу острова. Когда охотник привел туда тугинду, она бесстрашно выступила вперед и возносила молитвы, пока не стало ясно, что Шардик на нее не нападет. Тем вечером она совершала Песнопение одна, двигаясь неспешно и по-девичьи грациозно всякий раз, когда медведь направлялся к ней.

Через день или два Шельдра, оступившись на крутом склоне, упала и сильно ударилась головой. Однако Шардик даже не покосился на оглушенную падением девушку, простертую среди камней, когда проходил мимо шаркающей поступью. Поднявшись на ноги с помощью Кельдерека, Шельдра без единого слова вернулась на свое место.

В конце концов Шардик, как и предсказывала тугинда, привык к присутствию женщин и другой раз будто бы даже принимал участие в происходящем: вскидывался на дыбы и пристально смотрел на них или подступал совсем вплотную, точно проверяя, достаточно ли хорошо они владеют своим искусством. Трое или четверо певчих — в том числе Шельдра — оказались способны сохранять полное спокойствие при приближении медведя. Остальные же, включая нескольких женщин, проведших в служении на Квизо многие годы и освоивших все модуляции и каденции, уже через несколько дней стали обнаруживать страх. Таким певчим Кельдерек позволял по очереди делать передышки, заменяя выбывших то одной, то другой женщиной. Когда Песнопение начиналось, охотник пристально следил за всеми ними, ибо Шардик чутко распознавал страх и приходил от него в заметное раздражение: он вперялся сердитым, почти осмысленным взглядом в ту или иную девушку и не отводил от нее глаз, покуда несчастная не лишалась последних остатков мужества и не обращалась в бегство, плача от стыда. Кельдерек старался по возможности предупреждать такие приступы раздражения, отзывая певчих из круга прежде, чем они привлекут недовольное внимание медведя. Собственной жизнью охотник рисковал каждый день, но Шардик ни разу даже не заворчал на него и лежал совершенно спокойно, когда он приближался к нему, чтобы накормить или осмотреть почти зажившие раны.

На самом деле с течением времени вновь нахлынувшие мысли об Ортельге и верховном бароне начали тревожить Кельдерека куда больше, чем владыка Шардик. Добывать достаточное для пропитания количество дичи изо дня в день становилось все труднее, и охотник понимал, что в своем постепенном движении на восток они уже истребили почти всю обитавшую на острове живность, и без того немногочисленную. Каждый раз, когда они в своих беспорядочных блужданиях выходили на южный берег острова, пролив между ним и Большой землей становился все уже. Далеко ли они от Ортельги? Следит ли за ними Бель-ка-Тразет и что будет, когда они наконец приблизятся к «мертвому поясу», где повсюду подстерегают коварные западни и ловушки? Даже если бы он мог каким-нибудь образом побудить Шардика повернуть назад — что ждало их там, кроме голодной смерти? Изо дня в день под взглядами женщин Кельдерек и тугинда вставали перед медведем и громко молились: «Яви свою силу, владыка Шардик! Укажи нам, что делать!» Оставаясь наедине с тугиндой, Кельдерек делился своими тревогами, но неизменно сталкивался с безмятежной, незыблемой верой, которая, исходи она от любого другого человека, уже давно вывела бы его из терпения.

Сейчас Кельдерек, распластанный на земле в темноте, был полон сомнений и дурных предчувствий. Впервые с момента, когда он нашел полумертвого Шардика в ложбине, охотник ясно сознавал, что боится его. В течение дня они не подстрелили никакой дичи, и на закате громадный зверь проявил такую свирепость, что Песнопение скомкалось и оборвалось, нескладное и бессильное. С наступлением темноты Шардик побрел в чащу леса, и Кельдерек, взяв с собой Шельдру, все шел и шел по следу, каждую минуту ожидая нападения медведя. Только спустя долгое время (неизвестно какое, поскольку звезд не было видно) он наконец уловил звуки беспорядочного движения Шардика где-то поблизости. Вернется ли зверь, чтобы напасть на них, уляжется ли спать или пойдет дальше в лес, было непонятно, и Кельдерек, уже изрядно утомленный, решил затаиться и ждать.

Немного погодя Шельдра заснула, но сам он лежал, напряженно прислушиваясь к мельчайшим шорохам в темноте. Порой ему казалось, будто он слышит дыхание медведя или шорох палых листьев, потревоженных его когтями. А по прошествии времени Кельдерек интуитивно почувствовал, что настроение Шардика переменилось с угрюмо-агрессивного на тревожное. Он еще ни разу не видел и даже представить не мог владыку Шардика таким испуганным. В чем же дело? Может, поблизости таится какое-то опасное животное — большая кошка, переплывшая на остров с северного берега Тельтеарны, или гигантская ночная змея, о каких рассказывал Бель-ка-Тразет?

Кельдерек поднялся на ноги и снова призвал:

— Успокойся, владыка Шардик! Твоя сила — сила божья!

Внезапно где-то в темноте послышался человеческий посвист.

Охотник неподвижно застыл на месте. Кровь бешено застучала в висках — пять, шесть, семь, восемь… Человек тихо насвистывал припев песни: «Сенандрин на кора, сенандрил на ро».

В следующий миг Шельдра схватила Кельдерека за запястье:

— Что это, владыка?

— Не знаю, — прошептал он. — Подождем.

Девушка почти бесшумно натянула на лук тетиву, а потом положила руку охотника на рукоять ножа, висевшего у нее на поясе. Он вытащил нож и крадучись двинулся вперед. Совсем рядом слева от него зарычал и закашлял медведь. Представив владыку Шардика, пронзенного стрелами незримых врагов, Кельдерек исполнился лихорадочного волнения и гнева. Он начал пробираться через кусты быстрее, и тотчас же из темноты справа от него раздался негромкий голос:

— Кто здесь?

Кто бы ни скрывался там во мраке, по крайней мере теперь Кельдерек находился между ним и Шардиком. Напряженно вглядевшись, он различил лишь густо-черные стволы деревьев на темном фоне открытого неба над рекой. Слабый ветер шевелил листву, сквозь которую проглядывала мерцающая звездочка.

Теперь послышались такие же звуки движения, какие производил он сам: треск веток, шорох листьев. Наконец Кельдерек увидел то, что высматривал: между двумя стволами стремительно мелькнула тень, да так близко, что он вздрогнул.

Десять шагов? Восемь? «Уж не сам ли Бель-ка-Тразет прячется здесь в темноте?» — подумал охотник и тут же вспомнил хитрый прием, каким барон отвлек внимание медведя у озерца с водопадом. Пошарив под ногами, камня он не нашел, но зачерпнул горсть влажной земли, смял в ком и швырнул между деревьями. Как только ком упал, прошуршав в кустах, Кельдерек ринулся вперед и с размаху врезался в спину мужчины — настоящего великана: лбом охотник угодил ему чуть выше лопаток. Мужчина пошатнулся, Кельдерек обхватил его рукой за шею, рванул со всей силы, опрокидываясь вместе с ним наземь, а потом стремительно вывернулся из-под тяжелого тела и занес для удара нож Шельдры.

Мужчина не издал ни звука. «Он здесь один», — понял Кельдерек, и у него немного отлегло от сердца: Бель-ка-Тразет не стал бы посылать одного-единственного человека против владыки Шардика и его вооруженных ревностных почитателей. Он приставил нож к горлу неизвестного и уже собирался позвать Шельдру, когда мужчина наконец заговорил:

— Где владыка Шардик?

— Какое тебе дело? — осведомился Кельдерек и толчком повалил обратно на землю попытавшегося было сесть верзилу. — Кто ты такой?

К великому его удивлению, мужчина рассмеялся:

— Я-то? О, я славный малый из Ортельги, который пробрался через «мертвый пояс» и явился сюда в надежде быть зарезанным за насвистывание в темноте. Это владыка Шардик научил тебя душить человека сзади на манер дильгайских разбойников?

Действительно он не боялся или просто умело скрывал страх, но убраться восвояси он явно не спешил.

— Ты пробрался через «мертвый пояс» ночью? — невольно изумился Кельдерек. — Да ты брешешь!

— Думай как хочешь, — ответил мужчина. — Это все не важно. Но на случай, если ты не знаешь: ты сам находишься буквально в нескольких шагах от «пояса». Если ветер переменится, ты унюхаешь дым Ортельги. Крикни погромче — и тебя услышит ближайший шендрон.

Так вот в чем причина тревоги и угрюмого страха Шардика! Должно быть, он уже почуял деревню впереди. А вдруг он забредет в «мертвый пояс» до наступления утра? «Бог упасет его, — подумал Кельдерек. — Может, завтра на рассвете он повернет обратно. Но если нет, я сам последую за ним в „мертвый пояс“».

Еще у него мелькнуло в уме, что к утру медведь будет страшно голоден, а потому более свиреп и опасен, чем обычно; но он отогнал эту мысль и снова обратился к незнакомцу:

— Зачем ты пришел? Что тебе надо?

— Ты — тот самый охотник, который первым увидел владыку Шардика?

— Меня зовут Кельдерек, а иногда кличут Зензуатой. Это я принес тугинде весть о возвращении владыки Шардика.

— Значит, мы с тобой уже встречались — в Синдраде, той ночью, когда ты отправился на Квизо. Я Та-Коминион.

Кельдерек вспомнил высокого молодого барона, который сидел на столе, пьяный, и добродушно подшучивал над ним. Тогда он отчаянно робел и терялся, простой человек в окружении знатных особ, один перед лицом больших неприятностей. Но с тех пор многое изменилось.

— Так Бель-ка-Тразет послал вас убить меня? — спросил Кельдерек. — Но я оказался не таким беспомощным, как вы ожидали?

— Ну, отчасти ты прав, — ответил Та-Коминион. — Бель-ка-Тразет действительно жаждет твоей смерти, и я здесь действительно именно поэтому. Но послушай меня внимательно, Кельдерек Играй-с-Детьми. Если ты думаешь, что я в одиночку пересек «мертвый пояс», рассчитывая случайно наткнуться на тебя в огромном лесу и убить, значит ты, не иначе, считаешь меня волшебником. Нет, я пришел потому, что хочу поговорить с тобой. И пришел по суше, под покровом ночи, поскольку не хочу, чтобы Бель-ка-Тразет знал об этом. Я понятия не имел, где тебя искать, но мне повезло — если можно назвать везением вывих шеи и здоровенный синяк на локте. Так скажи мне, здесь ли владыка Шардик?

— Он в половине полета стрелы от нас. Но если вам дорога жизнь, Та-Коминион, не вздумайте говорить о нем плохо.

— Тебе следовало бы соображать получше, Кельдерек. Я здесь как враг Бель-ка-Тразета и друг владыки Шардика. Давай-ка я расскажу, что происходило в Ортельге после твоего отбытия.

— Погодите! — Кельдерек схватил Та-Коминиона за руку.

Оба напрягли слух и различили шум, производимый громадным медведем, бредущим по лесу.

— Шельдра! — крикнул охотник. — В какую сторону он направляется?

— В обратную, владыка. Мне вернуться и предупредить тугинду?

— Да, только постарайся не потерять его, если он пойдет дальше на запад.

— Так, значит, они подчиняются тебе, владыка Кельдерек? — чуть погодя промолвил Та-Коминион. — Ну, если все, что я про тебя слышал, — правда, то ты этого заслуживаешь. Бель-ка-Тразет сказал баронам, что ты поднял на него руку.

— Да нет, камнем швырнул. Он хотел убить владыку Шардика, когда тот лежал совсем беспомощный.

— Ага, он так и сказал. А потом долго толковал нам о том, сколь глупо и опасно позволять людям верить в возвращение владыки Шардика. «Эти бабы со своим полудохлым обгорелым медведем всех нас погубят, — заявил он. — Бог знает, какой суеверный вздор выйдет из всего этого, если их не спровадить обратно на Квизо. Это положит конец всякому закону и порядку». Бель-ка-Тразет послал людей на западную оконечность острова с приказом разыскать вас, но вы, похоже, уже давно ушли оттуда. Один из них выследил вас здесь, но по возвращении в Ортельгу он явился не к Бель-ка-Тразету, а ко мне.

— Почему?

Та-Коминион положил ладонь Кельдереку на колено:

— Люди всегда знают правду. Одна из девушек тугинды наведалась в Ортельгу и все рассказала — но даже не случись такого, правда всегда пробивается светом сквозь листву и протекает водой между камнями. В глубине души Бель-ка-Тразет понимает это и потому боится.

— Вот почему я видел страх в его глазах в то утро, когда он покинул тугинду, — откликнулся Кельдерек. — Тогда я пожалел барона и сейчас жалею, но он восстал против владыки Шардика. А если человек становится на пути огня, может ли огонь сжалиться над ним?

— Верховный барон считает…

— Так от меня-то чего вам надо? — перебил Кельдерек.

— Бель-ка-Тразет — это одно, а люди — совсем другое. Они знают, что владыка Шардик вернулся к ним. Я видел простых ортельгийцев, плакавших от радости и надежды. Они уже готовы подняться против Бель-ка-Тразета и последовать за мной.

— За вами? Куда?

В глубокой тишине ночного леса Та-Коминион понизил голос почти до шепота:

— В Беклу. Чтобы вернуть то, что по праву принадлежит нам.

Кельдерек так и ахнул:

— Вы всерьез собираетесь напасть на Беклу?

— С великой силой владыки Шардика мы не можем потерпеть поражение. Но присоединишься ли ты к нам, Кельдерек? Говорят, ты не боишься Шардика и он тебя слушается. Это правда?

— Только отчасти. Волею бога я стал сосудом, погруженным в колодец Шардика, и факелом, зажженным от его огня. Медведь терпит мое присутствие, но все же находиться с ним рядом всегда опасно.

— Ты можешь привести его в Ортельгу?

— Ни мне и ни кому другому на свете не дано повелевать владыкой Шардиком, ибо он — сила божья. Если это предначертано свыше, он сам придет в Ортельгу. Только как он пройдет через «мертвый пояс»? И какой у вас план действий?

— Мои люди уже готовы напасть на верховного барона. Они проложат для Шардика путь через «пояс» — вдоль этого берега, здесь проще всего. Если владыка Шардик придет в Ортельгу, все до единого люди присоединятся к нам — да-да, присоединятся к нам с тобой, Кельдерек! А как только это случится, мы сразу двинемся на Беклу, пока весть о возвращении медведя не дошла до столицы.

— На словах-то все просто получается, но повторю еще раз: я не могу гонять владыку Шардика туда-сюда, точно корову. Он подчиняется божьей воле, а не моей. Если бы вы хоть раз видели его лицом к лицу, вы бы понимали, о чем я говорю.

— Так отведи меня к нему! Я встану перед ним и буду молить о помощи. Я нисколько не боюсь. Говорю тебе, Кельдерек, вся Ортельга готова служить владыке Шардику. Он подаст мне знак, коли услышит мои мольбы.

— Хорошо, пойдемте со мной. Вы поговорите с тугиндой и предстанете перед владыкой Шардиком. Но если он убьет вас, Та-Коминион…

— Кто много отдает, тот много и получает. Я пришел предложить Шардику свою жизнь, и если он ее заберет — что ж, значит, я умру молодым, не успев познать разочарований. А если он оставит мне жизнь, я посвящу ее преданному служению владыке.

Вместо ответа Кельдерек поднялся на ноги и двинулся через подлесок. Однако ночь была такая темная, что он не мог взять в толк, в какой стороне находится лагерь. Ощупью пробираясь через заросли, они то и дело спотыкались и оступались, а один раз Та-Коминион едва не лишился глаза, напоровшись на острый сук. Кельдерек не понимал, идут они по прямой или по кругу и какое расстояние преодолели: но наконец, спустя долгое время, он различил далеко впереди огонек костра и крадучись направился к нему, каждую минуту ожидая услышать оклик одной из девушек или даже натолкнуться на Шардика, голодного и злого, рыскающего по лесу в поисках добычи. Но они никого не встретили, и вскоре Кельдерек, недоуменно озираясь вокруг, сообразил, что они уже достигли лагеря. Плечом к плечу мужчины вышли на прогалину, где валялись срубленные ветки и предметы одежды, и приблизились к угасающему костру.

Недоумение Кельдерека переросло в замешательство. Стоянка казалась покинутой: ни души вокруг.

— Ранзея! Шельдра! — позвал он и, не получив ответа, крикнул: — Где вы?

Эхо замерло, и несколько долгих мгновений охотник не слышал ничего, кроме кваканья лягушек да шелеста листвы. Потом наконец раздался ответ.

— Владыка Кельдерек! — донесся со стороны берега резкий голос Ранзеи. — Идите скорее сюда, владыка!

Он никогда еще не слышал такого волнения в голосе жрицы. Бегом бросившись на зов, Кельдерек осознал: уже занимается заря и слабого серого света вполне хватает, чтобы различать путь к реке. Вскоре он разглядел челны на берегу, а чуть погодя и сбившихся в кучу женщин в плащах — иные из них стояли по колено в воде. Все вытягивали шеи вперед, показывали пальцами и крутили туда-сюда головами, напряженно вглядываясь в тростниковые заросли. В женщине, стоявшей рядом с долговязой Ранзеей, Кельдерек опознал тугинду и подбежал к ней:

— В чем дело, сайет? Что стряслось?

Она молча взяла его за руку и повела через высокий — выше человеческого роста — тростник, густо растущий на отмели. В зарослях кто-то проломил дорожку, в конце которой виднелась Тельтеарна. Небо постепенно светлело, и над рекой разливался ровный серый сумрак без теней. Стояло полное безветрие: деревья на противоположном берегу не шелохнутся, на глади потока ни легчайшей зыби. Тугинда решительно двигалась вперед, и Кельдерек послушно следовал за ней, дивясь непонятной спешке. По пояс в воде, осторожно нащупывая ногами дно, они наконец достигли края зарослей, и перед ними открылась панорама реки. Положив одну руку на плечо охотнику, другой тугинда указала вниз по течению, где на зеркальной поверхности воды широким клином расходилась рябь. В острие клина — единственное живое существо в пределах видимости — плыл Шардик, вытянув рыло к небу. Плыл, влекомый течением, в сторону Ортельги.