Все утро, пока солнце поднималось к зениту, Шардик пролежал подле озерца, в тени откоса и ветвей меликона. Две девушки, сидевшие около медведя, повели себя разумно, когда тот вдруг с трудом поднялся на ноги, тяжело развернулся и полез вверх по крутому склону. Сперва они решили, что зверь слишком слаб, чтобы взобраться наверх, но когда он все-таки взобрался и, еле переступая лапами, направился вниз к ручью, старшая из них, Муни, последовала за ним, а другая пошла разбудить тугинду. Муни находилась совсем рядом, когда Шардик снова бессильно рухнул наземь, но не заметила Кельдерека, бросившись назад, за своей госпожой.

Девушки, отправленные на Квизо, вернулись еще до полуночи, так как прямой путь вверх по реке занял гораздо меньше времени, чем окольный, каким они сюда добирались. Они привезли запас очистительной мази вместе с другими лекарствами и дурманной травой. Последнюю тугинда тотчас сама дала медведю вперемешку с тонкими сочными ломтиками тендриона. Первые несколько часов снадобье не оказывало почти никакого действия, но к утру Шардик заснул крепким сном и не шевелился, пока девушки снова обрабатывали его ожоги.

На следующий день, возвращаясь из леса, где он ставил ловушки, Кельдерек наткнулся на Шельдру, стоявшую на открытом склоне в стороне от лагеря. Проследив за ее взглядом, охотник увидел поодаль необычайно высокую женщину в плаще с капюшоном, широким шагом поднимавшуюся вдоль ручья, и узнал в ней одну из жриц, встречавших их ночью с фонарем на берегу Квизо. Еще шесть или семь женщин с ношей шли за ней следом, направляясь к стоянке от реки.

— Кто это? — спросил Кельдерек, указывая рукой.

— Ранзея, — ответила Шельдра, не глядя на него.

Кельдерек по-прежнему чувствовал себя неловко со всеми девушками. Даже между собой они почти не разговаривали, лишь по необходимости перекидывались одним-двумя словами за работой. Однако эта серьезная молчаливость смущала и обескураживала охотника не потому, что свидетельствовала о презрении к нему, а ровно по обратной причине: в ней чувствовалось почтительное уважение, невольно внушающее Кельдереку ощущение собственной значимости и даже избранности, для него непривычное. Они смотрели на него не так, как ортельгийские девушки смотрят на молодого парня, но так, как смотрели вообще на все на свете: с точки зрения культа, которому себя посвятили. Всем своим поведением они показывали, что полагают Кельдерека человеком очень важным: ведь он первый увидел и узнал владыку Шардика, а потом, рискуя жизнью, приплыл на Квизо, чтобы сообщить новость тугинде. Вот и сейчас Шельдра не имела ни малейшего намерения унизить охотника. Так же коротко она ответила бы любой своей товарке; возможно даже, девушка просто забыла, что он, в отличие от них, не знает жриц по именам. В сущности, Шельдра оставила вопрос Кельдерека без ответа, но не из пренебрежения, а по невнимательности. Точно так же она — невзирая на свою деловитость и опытность — могла бы по недосмотру набрать слишком мало воды в ведро или положить недостаточно хвороста в костер. Уверенный хотя бы в этом, Кельдерек собрался с духом и твердо промолвил:

— Объясни, кто такая Ранзея и зачем она прибыла сюда с этими женщинами.

Несколько мгновений Шельдра молчала, и охотник подумал: «Она не собирается со мной разговаривать». Однако потом девушка сказала:

— Из приплывших сюда с тугиндой жрицей была только Мелатиса. Все остальные — новообращенные или служанки.

— Но Мелатиса по виду не старше любой из вас.

— Мелатиса родом не с Ортельги. Ее спасли из невольничьего питомника во время Бекланской гражданской войны — распрей с хельдрилами — и привезли в храм Ступеней совсем ребенком. Многие тайны она постигла еще в детстве.

Девушка умолкла, и Кельдерек нетерпеливо промолвил:

— Ну и?..

— Когда тугинда поняла, что Шардик действительно вернулся и нам нужно остаться здесь, дабы ухаживать за ним, она послала за жрицами Антредой и Ранзеей, а также за девушками, которых они обучают. Когда Шардик оправится, они понадобятся для Песнопения. — Шельдра снова погрузилась в молчание, но чуть погодя неожиданно произнесла: — Женщинам, служившим Шардику в давнем прошлом, приходилось проявлять чудеса храбрости и решимости.

— Охотно верю, — откликнулся Кельдерек, устремляя взгляд вниз, где медведь все еще лежал в наркотическом сне, подобный утесу над озерцом.

В следующий миг сердце его исполнилось бурного восторга и непоколебимой уверенности, что никому больше, кроме самой тугинды, не дано столь глубоко и остро чувствовать божественную природу Шардика, яростную и таинственную. Шардик для него дороже жизни: ослепительный огонь, в котором он готов — не просто готов, а жаждет — сгореть дотла. Именно поэтому, знал охотник, Шардик не уничтожит, но преобразит его. Он задрожал под знойным солнцем, на миг охваченный священным страхом, а потом развернулся и направился к стоянке.

Поздно вечером тугинда опять долго разговаривала с ним, медленно прогуливаясь взад-вперед вдоль откоса у водопада, при свете того самого плоского фонаря под зеленоватым тростниковым колпаком, за которым недавно он полз по шаткому бревнышку в темноте. Ранзея, ростом превосходившая охотника на целую голову, шла с другой стороны от тугинды. Заметив, как она из уважения к верховной жрице и к нему самому умеряет свой широкий шаг, Кельдерек с внутренней усмешкой вспомнил, как ощупью карабкался за ней следом по крутому лесистому склону. Они вели речь о Шардике, и высокая сухопарая жрица внимательно слушала, не произнося ни слова.

— Раны уже очистились, — сказала тугинда. — Весь ядовитый гной из них вытек. При первом применении сонное зелье и лекарственные снадобья всегда действуют сильно на любое живое существо — человека ли, зверя ли. Теперь можно почти не сомневаться, что он выздоровеет. Найди ты Шардика хотя бы несколькими часами позже, Кельдерек, мы бы уже ничем не смогли ему помочь.

Кельдереку показалось, что сейчас наконец настало время задать вопрос, который последние три дня постоянно мелькал у него в уме, появляясь и исчезая, точно светлячок в темной комнате.

— А что мы будем делать, сайет, когда он выздоровеет?

— Я знаю не больше, чем ты. Надо ждать указания свыше.

— Но вы собираетесь отвезти Шардика на Квизо? — не унимался охотник. — На Ступени?

— Я собираюсь? — Тугинда уставилась на него холодным взглядом, каким смотрела на Бель-ка-Тразета, но после короткой паузы ответила отрывистым, ровным тоном: — Ты должен понимать, Кельдерек, что не нам строить и воплощать планы, касающиеся владыки Шардика. Да, действительно, в далеком прошлом, бывало, тугинда почитала своей обязанностью доставить Шардика на Ступени. Но тогда мы правили в Бекле, и все происходило в согласии с заведенным порядком и обычаем. Сегодня же мы не знаем ничего, кроме того, что владыка Шардик вернулся к своему народу. Его замысел и цель пока недоступны нашему разумению. Наша задача сейчас — просто ждать в полной готовности постичь и исполнить божью волю, какой бы та ни была.

Они повернулись и двинулись обратно к водопаду.

— Но это не означает, что мы не должны мыслить здраво и действовать осмотрительно, — продолжала тугинда. — Уже послезавтра медведь очнется от сонного забытья и начнет восстанавливать силы. Ты охотник, Кельдерек. По-твоему, что он тогда будет делать?

Кельдерек впал в замешательство. Несмотря на случайно услышанный разговор тугинды с Бель-ка-Тразетом, охотнику даже в голову не приходило, что у нее нет никакого плана относительно доставки Шардика на Квизо. Ему вот уже три дня не давал покоя вопрос, как они собираются справиться с этой задачей, казавшейся непосильной даже в случае, если бы медведь оставался в сонном забытьи. А сейчас Кельдерек с потрясением осознал, что тугинда намерена просто спокойно ждать, когда громадный дикий зверь оправится и восстановит свои природные силы. Если смирение и вера в бога и впрямь требовали такого поведения, для Кельдерека оно находилось за пределами всякого понимания и опыта. Впервые за все время он усомнился в тугинде.

Она прочитала его мысли.

— Мы не канат на рынке покупаем, Кельдерек, и не шкуры купцу продаем. Не ямы в лесу роем по распоряжению верховного барона и даже не жену выбираем. Мы вверяем нашу жизнь богу и владыке Шардику в смиренной готовности принять любую участь, какую он соблаговолит послать нам. Я спрашиваю, как поведет себя медведь, когда пойдет на поправку?

— Шардик находится в чужой для него местности, сайет, и после болезни будет голоден. Он отправится на поиски пищи и, вполне возможно, будет разозлен.

— Он покинет окрестности стоянки?

— Мне кажется, в скором времени всем нам придется покинуть стоянку. У нас вышли почти все запасы съестного, а охотой мне в одиночку столько ртов не прокормить.

— Поскольку верховный барон наверняка откажется прислать нам продуктов из Ортельги, мы должны сделать все, что в наших силах. В реке вдоволь рыбы, в тростниковых зарослях полно уток, а у нас есть сети и луки. Выбери шесть девушек и возьми с собой на охоту. Возможно, поначалу пользы от них будет немного, но они быстро всему научатся.

— Долго нам все равно не продержаться, сайет…

— Тебе не терпится вернуться домой, Кельдерек? Кто тебя ждет в Ортельге?

— Никто, сайет. Мои родители давно умерли, и я не женат.

— А девушка?

Он помотал головой, но тугинда не сводила с него серьезного взгляда.

— Здесь много девушек. Не вздумай совершить святотатство — особенно сейчас! — ибо наименьшим из зол, коими за него воздастся, будет наша смерть.

— Сайет, как вы могли подумать!.. — возмущенно выпалил Кельдерек.

Но тугинда еще несколько долгих мгновений пристально смотрела на него, пока они медленно шагали дальше под звездами. И перед внутренним взором охотника вдруг возникла Мелатиса — Мелатиса на террасе перед храмом, темноволосая, в белом одеянии и золотом кольчатом воротнике, закрывающем шею и плечи; Мелатиса, забавляющаяся с мечом и кинжалом; Мелатиса, дрожащая и потеющая от страха на краю ямы с медведем. Где она сейчас? Что с ней сталось? И все возражения замерли на устах Кельдерека.

На следующий день началась жизнь, которую охотник часто вспоминал в последующие годы. Жизнь чистая, простая и непосредственная, как дождь. Если он по-прежнему изредка сомневался в тугинде и задавался вопросом, к чему приведет ее смирение и вера в бога, то не успел запечатлеть это в памяти за недостатком времени. Поначалу неуклюжесть и тупость девушек приводила Кельдерека в совершенное отчаяние, и он неоднократно собирался заявить тугинде, что с ними каши не сваришь, как ни старайся. В первый день, когда они гнали кетлана на открытое место, Зильфея — совсем еще ребенок, самая юная из охотниц, выбранная за резвость и живость, — заметив движение Кельдерека в зарослях и вообразив, будто там дичь, выпустила стрелу, которая пролетела у него между рукой и боком. Тогда они вернулись со столь скудной добычей, что ему пришлось провести всю ночь за ловлей рыбы. На озаренной звездным светом отмели они поймали в сеть крупную брамбу, с колючими спинными плавниками, светящуюся, как опал. Он уже замахнулся острогой, когда плохо закрепленный колышек унесло течением, и рыбина, тяжело нырнув, утащила половину сети на глубину. Нита закусила губу и ничего не сказала.

К вечеру второго дня все ходили голодные, а исхудалого, изнуренного медведя держали в полузабытьи и подкармливали ошметками рыбы да испеченными на углях лепешками, которых и самим-то едва хватало.

Но отчаянная нужда и самых неуклюжих превращает в ловких да сноровистых. Несколько девушек хотя бы сносно стреляли, и на третий день им посчастливилось убить пять или шесть гусей. Вечером они пировали у костра, рассказывая древние предания о Бекле, о герое Депариоте, освободителе Йельды и основателе Саркида, о Флейтиле, бессмертном творце Тамарриковых ворот, и хором выводили мелодии со странными гармониями, незнакомыми Кельдереку, слушавшему с трепетным смятением сердца, как голоса кружат, сплетаются вокруг него, а потом спускаются один за другим все ниже и ниже, подобно самим Ступеням на лесистом склоне Квизо.

Вскоре Кельдерек забыл обо всем и стал жить настоящей минутой, в которой для него существовала только непосредственная действительность: росистая трава на рассвете, когда он молился, обратившись лицом к реке и воздев руки; запах трепсиса, когда они искали под листьями маленькие тыковки, созревшие накануне; зеленый знойный сумрак лесной чащи и напряженные переглядывания девушек, сидящих в засаде с луками наготове; вечерний аромат жасмина и мерное, как плеск мельничного колеса, шлепанье весел по воде, когда они поднимались вверх по реке, чтобы поставить сеть в каком-нибудь затоне. Уже через считаные дни девушки вполне овладели необходимыми навыками, и Кельдерек смог посылать своих подопечных по двое и по трое: одних — ловить рыбу, других — выслеживать зверя или сторожить птицу в тростниках. Он ежедневно тратил уйму времени на изготовление новых стрел взамен потерянных, пока не научил Муни мастерить их даже лучше, чем получалось у него самого. Всякие мысли об Ортельге и мести Бель-ка-Тразета он гнал прочь. Поначалу Кельдереку постоянно снился верховный барон, который вырастал из земли со страшным лицом из колотого камня и манил его за собой в лес, где ждал чудовищный медведь; или шел навстречу по берегу и откидывал капюшон, открывая мерцающее огнем, дышащее жаром лицо, уже наполовину сгоревшее, красно-серое, как тлеющее в костре полено, подернутое хлопьями пепла. Но скоро сновидения изменились, превратившись в туманные, мимолетные образы цветов и звезд, отраженных в темной воде, или облаков, плывущих над руинами крепостных стен средь пустынной равнины; а порой он будто въявь слышал печальный голос тугинды, обвиняющий его в каком-то еще не совершенном злодеянии, но точных слов по пробуждении никогда не помнил. Кельдерек не то чтобы перестал бояться за свою жизнь или поверил, что будущее не сулит никакой опасности, а просто отбросил все страхи и тревоги и начал жить от часа к часу, как все прочие обитатели леса и реки, сосредоточивая чувства на запахах и звуках, занимая ум единственно мыслями об охоте. Спал он урывками, как лесной зверь, во всякое свободное время дня и ночи, и просыпался обычно, разбуженный запыхавшейся серьезной девушкой, которая сообщала о своре обезьян, несущейся по деревьям к их стоянке, или о стае уток, севшей на воду поодаль от берега. Вся добыча на стоянке сваливалась в общую кучу, и часто, когда Нилита накладывала Кельдереку из железного котла, висящего над костром, он понятия не имел, какое там мясо, и лишь радовался, что кто-то из девушек успешно поохотился без его помощи.

На пятый или шестой день после того, как Шельдра вернулась из Ортельги с его луком (судя по всему, изъятым у Тафро без ведома Бель-ка-Тразета), Кельдерек стоял вместе с Зильфеей в лесу недалеко от опушки, примерно в полумиле от лагеря. Они укрылись в зарослях рядом с еле заметной звериной тропой, ведущей к реке, и поджидали какое-нибудь животное. Был вечер, и солнце уже окрашивало багрянцем ветви над ними. Внезапно издалека донеслось женское пение. Кельдерек прислушался, и по спине у него поползли мурашки. Он вспомнил песни без слов, исполнявшиеся у костра. В них чудились преображенные, но все же узнаваемые звуки: шелест ветра в листве, ропот речных волн, плеск челнов на неспокойной воде, ровный гул дождя. То же, что он услышал сейчас, напоминало многовековое движение природных творений, которые кажутся человеку вечными и неизменными оттого лишь, что собственная его жизнь слишком коротка: движение деревьев, растущих и умирающих; далеких звезд, меняющих свое положение в небе друг относительно друга; могучих гор, стирающихся в пыль под воздействием жары, холода и ветра в течение тысячелетий. Это походило на строительство великого города. Громадные отесанные глыбы перекликающихся созвучий поднимались, тяжело раскачиваясь, и опускались каждая на свое место, становясь одна на другую, все выше и выше, — и в конце концов сердце Кельдерека осталось далеко-далеко внизу и смотрело оттуда на бесконечные гряды облаков, ползущие над темной громадой завершенной крепостной стены. Зильфея стояла с закрытыми глазами и простертыми вперед руками. Кельдерек, хотя и скованный страхом, вдруг словно вознесся в иные, вышние пределы, где больше не было нужды в молитве, поскольку гармония, вечно пребывающая в разуме божьем, стала слышна его смиренной душе, исполненной благоговения. Он упал на колени со страдальчески искривленным ртом и услышал, как многоголосое пение постепенно стихает, а затем резко ныряет в безмолвие, точно рыба в глубину.

Спустя минуту Кельдерек поднялся на ноги и медленно двинулся к опушке с таким ощущением, будто он, бодрствующий, наблюдает за собой, погруженным в сон наяву. Сном этим была его собственная жизнь, где есть время и чувственное восприятие, голод и жажда, — жизнь, на которую сейчас он смотрел с сияющих высот тишины. Он заметил у себя на руке царапину от шипов тразады и ощутил где-то далеко-далеко в своем существе слабое эхо боли. Медленно, очень медленно он поплыл вниз, чтобы воссоединиться со своим телом. Они вновь стали одним целым — так собираются воедино раздробленные отражения в пруду, когда всколыхнутая вода вновь успокаивается, — и Кельдерек обнаружил, что стоит на опушке, глядя на открытый склон и почесывая оцарапанную руку.

По освещенному закатом косогору приближался Шардик, неуверенно петляя, часто останавливаясь и переводя взгляд с реки на лес и обратно. Поодаль за ним двигались широким полукругом восемь или девять женщин, включая Ранзею и тугинду. Когда медведь нерешительно замирал на месте, они тоже останавливались и стояли на равном расстоянии друг от друга, покачиваясь в такт своему напеву; вечерний ветер шевелил их распущенные волосы, слабо колыхал бахрому на туниках. Когда медведь трогался дальше, они следовали за ним — так, что он всегда оставался впереди и в центре. Никто не выказывал никаких признаков волнения или страха. Слаженное движение женщин напомнило Кельдереку инстинктивные одновременные повороты птичьей стаи в небе или рыбьего косяка в прозрачной воде.

Шардик явно находился в помраченном состоянии, но объяснялось оно остаточным действием сонного зелья или гипнотическими свойствами пения, было непонятно. Женщины позади него ритмично раскачивались из стороны в сторону, точно колеблемые ветром ветви, лучами расходящиеся от ствола дерева. Внезапно Кельдерека охватило неодолимое желание присоединиться к их опасному и прекрасному танцу, вверить свою жизнь Шардику, стать одним из тех, кому во всей полноте явлена сила Шардика и через кого она может излиться в мир. И с желанием этим пришла твердая уверенность, что Шардик не причинит ему вреда (хотя даже если он и ошибался, это не имело ни малейшего значения). Кельдерек вышел из-под деревьев и зашагал по направлению к огромному зверю.

Ни медведь, ни женщины, казалось, не замечали его, пока он не приблизился к ним на расстояние в половину броска камня. Тогда Шардик, начавший было отклоняться от леса к реке, остановился и медленно повернул опущенную голову в сторону охотника. Кельдерек тоже остановился, с приветственно вскинутой рукой. Заходящее солнце слепило его, но он этого не знал. Глазами медведя охотник увидел себя самого, стоящего на широком косогоре.

Шардик неуверенно всмотрелся поверх озаренной закатом травы и медленно направился к одинокой фигуре. Он подступал все ближе и ближе, надвигаясь на ослепленного солнцем охотника темной громадой; Кельдерек уже слышал тяжелое дыхание медведя и глухой стук когтей по земле. Смрадный запах зверя накатил на него волной, но он чувствовал лишь собственный запах, обоняемый Шардиком, растерянным и оторопелым в своем пробуждении от навеянного зельем сна, испуганным своей телесной немощью, устрашенным незнакомым окружением. Медведь подозрительно обнюхал человека, но признаков беспокойства не проявил, поскольку тот стоял совершенно неподвижно и страха не выказывал. Потом снова донеслись голоса, раздававшиеся то с одной стороны, то с другой, перекликавшиеся потоками звуков, приводившие в замешательство, усыплявшие природную свирепость, и зверь двинулся дальше, в единственном направлении, откуда не доносилось никаких непривычных шумов. А в следующий миг человек, не вызывавший у него враждебных чувств, повернулся и пошел вместе с ним к сумеречному, безопасному лесу.

По знаку тугинды женщины остановились и застыли каждая на своем месте, глядя вслед медведю и охотнику, которые, шагая бок о бок, вошли на опушку и скрылись за деревьями.