Внезапно проснувшись среди ночи, Кельдерек увидел сначала россыпи звезд, а потом черную взъерошенную фигуру на фоне ночного неба. Над ним стоял человек. Кельдерек резко приподнялся на локте.

— Ну наконец-то! — прорычал Бель-ка-Тразет, еще раз пихнув его ногой в бок. — Впрочем, скоро ты заснешь куда более крепким сном.

Кельдерек неуклюже встал с земли.

— Мой повелитель? — Теперь он разглядел за спиной барона одну из служанок с луком в руке.

— Ты нес дозор в первую стражу, Кельдерек. Кто караулил во вторую?

— Жрица Мелатиса, мой повелитель. Я разбудил ее, как было велено.

— Как она выглядела? Что говорила?

— Ничего, мой повелитель… то есть насколько я помню. А выглядела она так же, как вчера. Мне кажется, она напугана.

Бель-ка-Тразет кивнул:

— Сейчас уже начало четвертой стражи.

Кельдерек взглянул на звезды:

— Да, я вижу, мой повелитель.

— Эта девушка сама проснулась и пошла заступать в дозор, но не нашла ни единой бодрствующей души, кроме двух служанок, что сидят возле медведя. Девушку, которая должна была караулить в предыдущую стражу, никто не разбудил, а самой жрицы нигде нет.

Кельдерек поскреб комариный укус на руке и ничего не сказал.

— Ну? — рявкнул Бель-ка-Тразет. — Я что, должен стоять тут и смотреть, как ты чешешься, будто шелудивая обезьяна?

— Может, она спустилась к реке, мой повелитель?

— Я тоже так подумал. — Барон повернулся к девушке. — Где вы оставили челны?

— Вытащили на берег, мой повелитель, и спрятали там под деревьями.

— Не надо будить тугинду. Заступай в дозор и жди нашего возвращения.

— Наверно, нам следует вооружиться, мой повелитель? — спросил Кельдерек. — Мне взять с собой лук?

— Этого будет вполне достаточно.

Барон выхватил нож у девушки из-за пояса и широко зашагал прочь в свете звезд.

Спуститься к реке, следуя вдоль ручья по сухому травянистому косогору, не составляло труда. Бель-ка-Тразет опирался на посох с развилкой наверху, который выстругал вечером. Вскоре они услышали слабый шелест ветра в тростниковых зарослях. Барон остановился и огляделся по сторонам. Около воды росла высокая трава, и девушки, выволакивая на берег лодки, протоптали в ней дорожку. Бель-ка-Тразет и Кельдерек прошли по следу к деревьям и обнаружили там только три челна, аккуратно уложенные рядком и прикрытые нижними ветвями. От них обратно к реке тянулась единственная борозда. Кельдерек присел на корточки. От взрыхленной земли и примятой травы шел свежий запах, а некоторые листочки все еще шевелились, медленно расправляясь.

Бель-ка-Тразет, опираясь на посох, как козий пастух, пристально всматривался в реку. Ветер приносил запах пепла, но видно ничего не было.

— В здравом смысле этой особе не откажешь, — наконец промолвил он. — Не нужен ей ваш медведь.

Кельдерек, вопреки очевидности надеявшийся, что ошибается, почувствовал горькое разочарование: мучительное сожаление, с каким ограбленный путник размышляет о том, до чего легко было избежать несчастья; и острую душевную боль, какую причиняет предательство человека, еще недавно вызывавшего глубокое восхищение и почтение. Однако у него хватило ума не показывать свои чувства барону. Ну почему Мелатиса не обратилась к нему за помощью? На поверку, печально подумал Кельдерек, она оказалась подобна великолепному церемониальному мечу, сверкающему драгоценными инкрустациями, но неуравновешенному и незаточенному.

— Куда же она отправилась, мой повелитель? Обратно на Квизо?

— Нет. И не в Ортельгу, ибо знает, что там ей несдобровать. Мы больше никогда ее не увидим. Она закончит в Зерае. Очень жаль: у нее лучше, чем у меня, получилось бы убедить девушек вернуться домой. Ладно, мы просто потеряли один челн, ну и еще пару вещей, полагаю.

Они двинулись обратно вдоль ручья. Барон шагал медленно, тяжело втыкая посох в дерн, явно погруженный в сосредоточенное раздумье. Немного погодя он заговорил:

— Кельдерек, ты наблюдал за мной, когда я впервые посмотрел в ложбину вчера. Безусловно, ты видел, что я испугался.

«Он что, убить меня хочет, что ли?» — подумал охотник.

— Когда я впервые увидел медведя, мой повелитель, я повалился наземь со страху. И…

Бель-ка-Тразет поднял ладонь, останавливая его:

— Я испугался вчера и сейчас боюсь. Да, боюсь за себя — в самой смерти, может, и нет ничего страшного, но кому нравятся предсмертные муки? — но также боюсь за людей, поскольку среди них найдется много дурней вроде тебя и глупых баб вроде них. — Он указал посохом в сторону стоянки.

После короткой паузы барон неожиданно спросил:

— Ты знаешь, как я стал таким раскрасавцем? — И, не дождавшись от Кельдерека ответа, повторил: — Так знаешь или нет?

— Вы про шрамы, мой повелитель? Нет… откуда мне знать?

— Откуда мне знать, какие сказки рассказывают в тавернах Ортельги?

— Я по тавернам не ходок, мой повелитель, как вам известно. Если там и рассказывают какую-то историю про вас, я ее не слышал.

— Сейчас услышишь. Много лет назад, совсем еще юным пареньком, я часто уходил из Ортельги с охотниками, то с одним, то с другим: отец мой был человеком влиятельным и отказаться брать меня с собой они не смели. Он хотел, чтобы я научился всему, чему учит охота, и всему, чему могут научить охотники; и я сам был вполне готов учиться на свой страх и риск. Я уходил далеко от Ортельги. Переваливал через Гельтские горы и охотился на длиннорогого оленя на юго-западных равнинах Кебина. Добирался до Дильгая и часами стоял по шею в воде в озере Кламсид, чтобы на рассвете поймать сетью золотого журавля.

Барон с Кельдереком достигли водоема, в который ручей стекал небольшим водопадом, чуть выше человеческого роста. По обе стороны от них поднимались крутые откосы, а рядом с озерцом рос меликон, простиравший над водой нарядные ветки с курчавыми листьями. В народе это дерево называют «лживая красотка». Яркие сочные ягоды, появляющиеся после цветения, непригодны в пищу, и пользы от них никакой; к концу лета они меняют цвет на матово-золотой и сами собой опадают даже при полном безветрии. Бель-ка-Тразет наклонился над водой и напился из пригоршни, а потом сел на землю, привалившись спиной к откосу и поставив посох промеж поднятых коленей. Кельдерек опасливо присел рядом. Мысленно возвращаясь к той ночи впоследствии, он всегда вспоминал скрипучий голос, медленное движение звезд по небосводу, шум воды и редкие тихие всплески от ягод, падающих в озерцо.

— Я ходил на зверя с Деракконом и Сенда-на-Сэем. Я был вместе с баронами Ортельги тридцать лет назад, когда мы, охотясь в Катрийском Синелесье как гости правителя Терекенальта, убили громадного леопарда по прозвищу Молотобоец. Правил там в ту пору король Карнат — высоченный могучий мужчина, почти великан. Веселясь после удачной охоты, мы поставили его на весы против Молотобойца, и леопард перевесил. В награду за мое умелое участие в охоте бароны отдали мне верхние клыки Молотобойца, но я позже подарил их одной девушке. Да, — задумчиво произнес Бель-ка-Тразет, — подарил девушке, находившей мое лицо привлекательным.

Впрочем, не важно, что я видел и знал, хоть я и сижу тут, похваляясь перед древними звездами, видевшими все на свете и знающими, где правда, а где ложь. Уже через несколько лет на Ортельге не было ни одного охотника или барона, который не почитал бы за великую честь охотиться со мной. Я ходил на охоту лишь с лучшими из них, по своему выбору, и отказывался иметь дело с остальными, не желая унижать громкое имя, что я себе создал. Я был… да что это я, право слово! — Барон стукнул посохом по земле. — Ты ведь небось не раз слышал, как морщинистые старухи, собираясь у очага, хвастаются своими прежними любовниками да былой красотой?

И вот однажды к моему отцу пожаловал с дарами знатный вельможа из Беклы, некто Зилькрон Меткая Стрела. Этот Зилькрон прослышал о моем отце, собравшем вокруг себя искуснейших охотников, и о непревзойденном мастерстве и отваге его сына. Он преподнес отцу золотые слитки и тонкие ткани, вслед за чем изъявил страстное желание отправиться с нами на охоту. Родитель мой, как и все завшивленные бароны Ортельги, с первого взгляда невзлюбил холеного бекланского вельможу, но отказаться от золота не смог, разумеется. Вот он и сказал мне: «Давай-ка, дружок, переправимся с ним через Тельтеарну да найдем для него огромную дикую кошку. Чтобы малому было что рассказать по возвращении домой».

Но дело в том, что отец знал про больших кошек меньше, чем полагал, — про кошек, которые весят вдвое больше взрослого мужчины, дерут скот и аллигаторов, ударом лапы разбивают панцири черепах, выползающих на берег для кладки яиц. Ходить на них смертельно опасно, таких зверей только в западню ловят. К тому времени я уже хорошо знал, что человеку по силам, а что — нет, и мне не было нужды доказывать, что я не трус. Но я не хотел давать отцу понять, что знаю больше его, а потому принялся втайне прикидывать, как бы так повернуть дело, чтоб спасти нашу жизнь.

Мы переправились через Тельтеарну и для начала стали охотиться на черно-зеленых водяных змей — убийц леопардов, — вырастающих до длины в четыре-пять человеческих ростов. Ты на таких охотился?

— Ни разу, мой повелитель, — ответил Кельдерек.

— Ловят водяных змей по ночам, около рек. Они свирепы и очень опасны; ядовитых зубов у них нет, они удавливают жертву, сжимая кольцами своего тела. Днем мы отдыхали; я проводил много времени за праздной болтовней с Зилькроном и хорошо изучил нашего нового знакомца — его спесь и тщеславие, его великолепное оружие и снаряжение, которыми он не умел толком пользоваться, и его манеру на каждую охотничью историю отвечать несуразной байкой, где-то услышанной. Я все время исподволь внушал Зилькрону, что большие кошки не стоят его внимания и лучше поохотиться на какого-нибудь другого зверя. Но малый не был ни трусом, ни полным дураком, и вскоре я понял, что заставить его передумать будет очень и очень непросто, поскольку он приехал с твердым намерением купить себе опасное приключение, которым сможет хвастаться по возвращении в Беклу. Наконец я завел речь о медведях. Какой охотничий трофей, вопрошал я, сравнится с медвежьей шкурой, головой, когтями и всем прочим? Я понимал, разумеется, что медвежья охота тоже дело весьма опасное, но я, по крайней мере, знал, что медведи не всегда свирепы, что у них слабое зрение и что порой их можно привести в замешательство. Кроме того, в гористой или холмистой местности к зверю при удаче можно подкрасться сверху и поразить его копьем или стрелой прежде, чем он тебя заметит. Словом, в конечном счете Зилькрон решил, что хочет охотиться именно на медведя, о чем и сообщил моему отцу.

Отец долго колебался: ведь нам, ортельгийцам, нельзя убивать медведей. Поначалу он даже думать об этом боялся, но мы находились далеко от дома, тугинда никогда не узнала бы, а особой набожностью ни он, ни я не отличались. В конце концов мы двинулись к Шардра-Мейн, Медвежьим горам, и добрались до них за три дня.

Поднявшись в горы, мы наняли в деревне нескольких проводников, и те отвели нас еще выше, на скалистое плато, где было страшно холодно. Они сказали, мол, медведи обитают здесь, но часто спускаются, чтоб совершать набеги на фермы и охотиться в лесах на нижних склонах. Несомненно, эти мужики кой-чему научились у медведей: они украли у нас все, что плохо лежало. Один из них стащил черепаховый гребень, подаренный мне Зилькроном, но я так и не узнал, кто именно.

На второй день мы нашли медведя — крупного медведя, увидев которого вдали, на фоне неба, Зилькрон так и закудахтал от восторга, возбужденно тыча пальцем. Мы осторожно двинулись за зверем: я не сомневался, что он уйдет вниз по противоположному склону, коли почует преследование, и тогда ищи-свищи. Когда мы достигли места, где его видели, медведь уже скрылся с глаз долой, и нам ничего не оставалось, как подняться выше в надежде высмотреть его сверху. Однако поиски наши ничего не дали, и ближе к ночи мы расположились стоянкой высоко в горах, в лучшем укрытии, какое сумели отыскать. Холод там был собачий, скажу тебе.

На следующее утро, едва забрезжила заря, я проснулся от странного шума: треск веток, шорохи волочения, стук опрокинутого котелка. Не звуки борьбы, а будто бы смертельно пьяный человек бродит туда-сюда, пытаясь найти свою постель. Я лежал в маленькой расселине, защищавшей от ветра, ну и теперь, разумеется, высунулся наружу посмотреть, в чем там дело.

Дело оказалось в медведе. Бекланский дурень заснул на посту, костер притух, и никто не увидел медведя, шаркающей поступью приближавшегося к стоянке. Он разворошил наши съестные припасы, часть уже сожрал и сейчас мотал по земле мешок с сушеными тендрионами. Проводники лежали пластом, окаменев от ужаса. Пока я смотрел, медведь легонько похлопал одного из них лапой, словно призывая не бояться. Я подумал: если мне удастся забраться куда-нибудь повыше, где зверь меня не достанет, я смогу подождать, когда он отойдет от стоянки, а потом пустить в него стрелу, нельзя же ранить медведя, пока он находится рядом с людьми, не знающими о моем намерении. Я тихонько отступил назад, взял лук и вскарабкался по стенке расселины. Подкравшись к краю скалы, я увидел прямо под собой нашего славного друга, который уже засунул голову в мешок и громко чавкал, помахивая куцым хвостом, точно ягненок, сосущий матку. Наклонившись, я бы достал рукой до мохнатой спины. Заслышав шорох, медведь вытащил голову из мешка и встал на дыбы, а потом — хочешь верь, хочешь не верь, Кельдерек, — он посмотрел мне прямо в глаза и поклонился, сложив вместе передние лапы. А еще мгновение спустя опустился на все четыре и неспешно потрусил прочь.

Пока я стоял, ошеломленно глядя вслед зверю, на скалу взобрались Зилькрон и двое его слуг, полные решимости броситься в погоню. Я пресек их намерение под каким-то предлогом — видимо, не слишком убедительным, ибо Зилькрон пожал плечами, а слуги украдкой переглянулись. Я не почел нужным вдаваться в объяснения: пускай себе думают что хотят. Тогда я был таким же, как ты, Кельдерек, и как любой другой ортельгиец, полагаю. Встретившись лицом к лицу с медведем, я вдруг ясно понял, что не стану его убивать и Зилькрону не позволю. Но я не знал, как мне поступить, ведь не скажешь же просто: мол, ну все, хватит, возвращаемся домой.

Выслушав рассказ Зилькрона, отец незаметно отвел меня в сторонку и спросил, уж не испугался ли я. Я попытался объяснить свои чувства, но он ни разу в жизни не смотрел медведю в глаза, а потому так и остался в недоумении.

В тот же день я подкупил вожака наших проводников, чтобы он сделал вид, будто ведет нас по следу медведя, а в действительности отвел нас в такое место, где вероятность встретиться с ним мала. Мужик даже спрашивать ни о чем не стал, настолько ему было наплевать на наши дела, — просто ухмыльнулся и взял плату. До наступления темноты мы ничего особенного не заприметили, и я отошел ко сну, задаваясь вопросом, что же мне делать дальше.

Меня разбудил Зилькрон. Полная луна уже садилась, и скалы блестели от инея. «Он здесь, приятель!» — прошептал Зилькрон торжествующе и, как мне показалось, насмешливо. В руке он держал свой большой расписной лук, с зелеными шелковыми кисточками на концах и рукоятью из полированного гагата. Удостоверившись, что я проснулся, он двинулся прочь, а я встал и, спотыкаясь, побрел за ним следом. Наши проводники боязливо жались за скалой, но мой отец и двое слуг Зилькрона стояли на виду.

Медведь и впрямь приближался к нашей стоянке — часто перебирая ногами и нетерпеливо облизываясь, точно деревенский парень, спешащий на ярмарку. Он увидел костер и почуял запах съестного. Тогда я подумал: «До вчерашнего дня он ни разу не сталкивался с людьми и понятия не имеет, что мы собираемся его убить». Костер горел довольно ярко, но зверь не выказывал страха. Он перелез через кучу камней и принялся обнюхивать землю под ними. Видимо, слуги оставили там какую-то пищу.

Зилькрон положил руку мне на плечо; я ощутил прикосновение золотых перстней к ключице. «Не бойся, приятель, — сказал он. — Я всажу в него три стрелы прежде, чем он успеет хоть подумать о том, чтобы напасть». Он двинулся вперед, я за ним. Медведь повернулся и увидел нас.

Один из слуг Зилькрона — старик, состоявший при нем с самого детства, — тревожно крикнул: «Ближе не надо, повелитель!» Зилькрон, не оборачиваясь, отмахнулся, а потом натянул тетиву.

В следующий миг медведь опять поднялся на дыбы, посмотрел на меня, наклонив голову и сложив перед собой передние лапы, и тихо проворчал: «Ар-р! Ар-р!» Когда Зилькрон отпустил тетиву, я толкнул его под руку, и стрела вонзилась в костер, взметнув сноп искр.

Зилькрон повернулся ко мне, очень спокойно, словно ожидал чего-то подобного. «Жалкий трус, — сказал он, — поди прочь отсюда». Я выступил вперед и зашагал к медведю — медведю, который просил человека из Ортельги спасти его от этого спесивого болвана.

«Отойди в сторону!» — крикнул Зилькрон. Я оглянулся, чтобы ответить, и тут медведь набросился на меня. Я почувствовал сокрушительный удар в левое плечо, а потом зверь обхватил меня и прижал к брюху, грызя и кусая мое лицо. Последнее, что я запомнил, — сладковатое влажное дыхание, вырывающееся из жуткой пасти.

Очнулся я через три дня в горной деревне. Зилькрон со слугами покинул нас, поскольку мой отец слышал, как он обозвал меня трусом и между ними вышла жестокая ссора. Мы оставались там два месяца. Отец целыми днями сидел у моей постели, держа меня за руку, и разговаривал со мной, рассказывал разные старые истории; временами он надолго умолкал, со слезами на глазах глядя на то, что осталось от его распрекрасного сына. — Бель-ка-Тразет усмехнулся. — Отец был раздавлен горем. Он знал о жизни меньше, чем знаю я сейчас, когда мне столько лет, сколько было ему тогда. Впрочем, это не важно. Как ты думаешь, почему я отослал своих слуг с Квизо и явился сюда без сопровождения? Я скажу тебе, Кельдерек, и запомни мои слова хорошенько. Будучи ортельгийцем, ты не можешь не чувствовать огромную страшную силу этого медведя. И все люди Ортельги ее почувствуют, коли мы с тобой не позаботимся о том, чтобы такого не случилось. Если мы ничего не предпримем, вся Ортельга будет сокрушена и изуродована, как мое тело и лицо. Медведь — это тупость, ярость, коварство и непредсказуемость; неистовая буря, которая внезапно налетает и топит тебя, когда ты думаешь, что плывешь по спокойной воде. Медведю нельзя доверять, Кельдерек, ни в коем случае. Он сулит тебе божью силу и предает, обрекая на муки и страдания.

Бель-ка-Тразет умолк и резко вскинул голову. Тяжкая неверная поступь сотрясла землю, да так, что с ветвей меликона градом посыпались в озерцо ягоды. Потом прямо над ними, на фоне ярких звезд, выросла громадная сгорбленная фигура. Вскочив на ноги, Кельдерек уставился в немигающие, мутные глаза Шардика.