Торговец сел подле Тито, вытянул деревянную ногу под стол, а здоровую устроил удобнее.

– Так зарабатываешь больше, чем прося милостыню, – сказал желтолицый, худощавый юноша.

– Да,- согласился торговец ядами, -только не думайте, что просить милостыню такое плохое занятие! Все зависит от выбора места, Правда, везде можно заработать, но есть места, где зарабатывается больше. Например, у домов терпимости делаются блестящия дела! Конично, не такие, как около церквей. Но жить можно хорошо. Я ходил предпочтительно к церквам. По улицам, на бульварах, ходят люди с меньшим процентом глупости, а вот те, что ходят в церковь, почти все глупы. Правда, в церковь ходят еще и мошенники – я бы сказал даже, что их большинство – но входя или выходя из храма Божия, они не хотят показаться безбожниками.

Хромой выпил стакан вина и поблогодарил. Когда он уже был на пороге, одна из женщин купила у него еще одну коробочку.

– До свидания!

Он спекулировал на эффекте, который производит заявление об уходе. Точно все их спасение было в этом человеке: все женщины окружили его и совали в руки деиьги. Тито тоже купил вторую ксробочку, открыл ее и понюхал.

– Куда ведет твой журнализм!-воскликнул другь Тито. – Для того, чтобы написать о кокаиноманах, ты должен сам отравляться…

– Что делать? – ответил Тито. – Со мной могло случиться и хуже. Пифагор, вращаясь среди египтян, был вынужцен позволить сделать себе обрезание для того, чтобы быть допущенным к их тайнам…

– В какой газете ты пишешь? – спросил за панибрата бледнолицый юноша.

31

– В американской, – ответил Тито. – А ты чем заиимаешься? – спросил он в свою очередь.

– Ничем, – спокойно ответил бледнолицый. – Кристина на меня работает. Если бы я мог работать без болыного напряжения сил, как работает Кристина, тогда я работал бы для нее. Но так как я этого не могу…

Приятель Тито не мог скрыть того удивления, которое вызвало в нем то беccтыдное признание, с которым молодой человек говорил о своей профессии альфонса.

– Ваш приятель удивлен, – продолжал тот, указывая на приятеля Тито, – но в этом нет ничего странного. Что тут особенного? Мы работали с Кристиной на одной фабрике, где было пятьсот женщин. Все они были чахоточные или по крайней мере малокровные. Хозяин фабрики эксплуатировал их. Так как я не мог забрать их всех, то забрал Кристину. Теперь я эксплуатирую ее. Не понимаю, почему я должен быть более презираемым, чем тот, который эксплуатировал сразу пятьсот женщин. Тем более, что работа, которую она сейчас исполняет, не так утомительна, более гигиенична и доходна. Говорят, что это оскверняет чувства. Что за беда? Лишь бы были чистые руки.

– Который час? – спросил Тито, собираясь уходить.

– У меня нет часов. Выдумав часы, человек сокращает дни, а, выдумав календарь, сокращает года: у меня нет ни того, ни другого.

– Мой календарь находится здесь. – сказала Кристина и сделала при этом беccтыдный жест.

– Который никогда не ошибается, – прибавил смеясь ее любовник.

Тито повернулся к приятелю и сказал ему шепотом:

– Первое, что разрушает кокаин – это воля и чувство стыда.