Мы отправляемся смотреть воздушный шар. – Неожиданное путешествие. – Мы в плену у профессора. – Ночь на воздушном шаре.
После этого Том придумывал разные планы один за другим, но во всех оказывались какие-нибудь изъяны, так что приходилось бросать их. Под конец он впал почти в отчаяние. В это время сент-луисские газеты стали толковать о воздушном шаре, который собирался лететь в Европу, и Тому пришло в голову, что не мешало бы отправиться туда и посмотреть, как он выглядит; только он все не решался. Однако газеты продолжали толковать, и он рассуждал, что ежели не поедет, то, пожалуй, другого случая и не представится увидеть воздушный шар; да к тому же узнал, что Нат Парсонс едет, – ну и, конечно, решился. Он не хотел, чтобы Нат Парсонс, вернувшись, стал хвастаться, что видел воздушный шар, а ему, Тому, пришлось бы слушать да помалкивать. Вот он и пригласил меня с Джимом, и мы отправились.
Знатный был шар, огромный, с крыльями и разными штуками, совсем не похожий на те, что на картинках рисуют. Он находился на окраине города, на пустыре в конце Двенадцатой улицы, а кругом стояла толпа и издевалась над ним и над его хозяином – тощим, бледным малым, с таким, знаете, кротким, лунным блеском в глазах, – и все уверяли, что он не полетит. Он выходил из себя, слушая их, и поворачивался к ним, и грозил кулаком, и говорил, что они скоты и слепцы, но наступит день, когда они убедятся, что стояли лицом к лицу с одним из тех людей, которые составляют славу народов и создают цивилизацию, и оказались слишком тупы, чтобы понять его, и что на этом самом месте их дети и внуки воздвигнут ему памятник, который простоит тысячу лет, а его имя переживет и памятник; толпа же в ответ на это только пуще гоготала и ревела, и спрашивала, какую он фамилию носил до своей свадьбы, и как зовут бабушку кота его сестры, и разные подобные глупости, которые толпа кричит, когда попадется ей малый, над которым можно потешиться. То, что они говорили, было забавно, – да; и очень остро; но не очень-то оно красиво и храбро – нападать толпой на одного, когда притом они были так бойки на язык, а он и огрызнуться путем не умел. Но, право же, зачем ему было пререкаться с ними? Вы понимаете, пользы ему от этого не было никакой, а им только того и хотелось. Тут-то они и наседали на него. Но он ведь отвечал; должно быть, не мог удержаться, – так уж, видно, был создан. Он был довольно доброе существо и никому не делал вреда, а, как говорили газеты, был просто гений, но ведь это же не его вина. Не всем быть здоровыми; кто как создан, тот таким и остается. Гении, насколько я могу понять, думают, что они все знают, и потому не хотят ни у кого спрашивать совета, а всегда делают все по-своему; за это все от них отворачиваются и смеются над ними, что совершенно натурально. Если бы они были посмирнее, слушали бы других да старались учиться, – куда бы это лучше было для них же самих!
Та часть шара, в которой находился профессор, была вроде лодки, очень большой и вместительной; в ней имелись вдоль бортов непромокаемые лари для всевозможных запасов, на них можно было и сидеть, и спать. Мы вошли в лодку, в ней было еще человек двадцать, осматривавших устройство, и старый Нат Парсонс тут же. Профессор суетился, готовясь к отлету, и публика начала уходить, один за другим; старый Нат ушел последним. Конечно, мы не могли допустить, чтобы он остался дольше нас. Мы не тронулись с места, пока он не ушел, решив, что сойдем последними.
Но вот он ушел, пора и нам было отправляться. Вдруг слышу я громкий крик, оглядываюсь – город падает под нами, как пуля. Я так и обмер, перепугался до страсти. Джим совсем серый стал и не мог слова выговорить, а Том ничего не говорил, но выглядел взволнованным. Город падал все ниже, ниже, ниже, мы же будто просто висели в воздухе и не двигались. Дома становились все меньше и меньше, город все съеживался да съеживался, люди и экипажи выглядели точно муравьи и клопы, ползавшие внизу, а улицы точно щели и ниточки; а там все слилось, и города как не бывало; остался только большой волдырь на земле; и мне чудилось, что теперь можно видеть вверх по реке и вниз по реке на тысячу миль, хотя, конечно, глаз не хватал так далеко. Мало-помалу земля стала как мяч – настоящий круглый мяч серого цвета, со светлыми полосками, извивающимися и переплетающимися по нему, а полоски эти были реки. Погода стала холодноватой. Вдова Дуглас всегда говорила мне, будто земля круглая, как мяч, но я никогда не обращал внимания на разные ее суеверия, а это и подавно пропускал мимо ушей, потому что своими глазами мог видеть, что земля вроде тарелки, плоская. Я взбирался на холм, и осматривался кругом, и убеждался в этом сам, потому что, по-моему, лучший способ удостовериться в чем-нибудь, это пойти и посмотреть самому, а не полагаться на чужие уверения. Но теперь мне пришлось сознаться, что она была права. То есть права насчет остальной земли, но вовсе не права насчет той части, где лежит наша деревня: та часть совсем как тарелка, плоская, ей-богу.
Все это время профессор стоял неподвижно, точно заснул, но вдруг очнулся и давай бушевать. Вот что, примерно, он сказал:
– Идиоты! Они говорили, что шар не полетит. И все высматривали, выслеживали, надеялись узнать секрет. Да я их провел. Никто, кроме меня, не знает, в чем секрет! Никто, кроме меня, не знает, какая тут сила действует; это новая сила! Новая сила, в тысячу раз могущественнее всех, какие есть на земле. Пар в сравнении с нею – игрушка. Они говорили, не долечу до Европы. Европа! У меня силы хватит на пять лет, а провианту на три месяца. Дурачье, много они понимают! Да, говорили тоже, будто мой воздушный корабль непрочен, а он продержится пятьдесят лет! Я могу парить в небесах всю жизнь, если захочу, и лететь куда мне угодно, хоть они и смеялись надо мною, и уверяли, будто я не могу. Не могу управлять? Поди сюда, мальчик, посмотри. Нажимай кнопки, как я укажу.
Он заставил Тома управлять воздушным кораблем, направлять его туда и сюда, по всем направлениям, и мигом научил его всему, а Том сказал, что это очень просто. Заставил его спустить корабль почти к самой земле и лететь по Иллинойским лугам так низко, что можно бы было разговаривать с фермерами и слышать совершенно ясно их слова; и при этом выбрасывал печатные объявления, в которых говорилось о воздушном шаре и о том, что он летит в Европу. Том намастачился так, что мог направить воздушный корабль прямехонько на дерево, подлететь к нему почти вплотную – и тут разом взвиться и перелеть через верхушку. Да, он даже показал Тому, как приставать к земле, и тот проделал это как нельзя лучше, спустил воздушный корабль на луг легко, как пушинку; но только было мы хотели выскочить, как профессор крикнул: «Нельзя!» – и поднял нас опять в высоту. Ужас что такое! Я давай просить его, Джим тоже; но он только пуще расходился и начал бесноваться, и посматривать на нас так свирепо, что я стал бояться его.
Потом он опять завел речь о своих обидах, ворчал и злился, что с ним так обошлись, и, кажется, никак не мог забыть об этом, особенно о разговорах публики насчет того, что корабль непрочен. Он смеялся над этим, а также над их словами, будто воздушным кораблем нельзя управлять просто и он постоянно будет портиться. Портиться, – это его просто из себя выводило; он уверял, что она так же не может расстроиться, как солнечная система. Его разбирало все пуще и пуще; я просто не видывал человека в таком азарте. У меня мороз пробегал по коже, глядя на него, у Джима тоже. Наконец он стал орать и визжать и поклялся, что мир никогда не узнает его секрета за то, что обошелся с ним так подло. Сказал, что облетит на своем шаре вокруг земли, чтобы показать, на что он способен, а потом утопит его в море, и нас с ним вместе утопит. Словом, попали мы в ужаснейшую передрягу, а тут еще ночь наступила.
Он дал нам поесть и прогнал нас на другой конец лодки, а сам улегся на ларе, в таком месте, откуда мог управлять воздушным шаром, засунул под голову свою старую перечницу-револьвер и сказал, что если кто из нас задурит и попробует спуститься, то он его убьет на месте.
Мы жались друг к дружке, раздумывали, как нам быть, но ничего не говорили, разве кто изредка промолвит словечко: очень уж мы были перепуганы и измучены. Ночь тянулась медленно и уныло. Летели мы довольно низко; при луне все казалось таким кротким и милым, фермерские домики выглядели такими хорошенькими и уютными; мы ясно слышали все звуки на фермах, и нам хотелось там быть; но ничего не поделаешь! Мы скользили над ними, как духи, и следов не оставляли.
Поздно ночью, когда все звуки стали ночными звуками и воздух стал ночным и пахнул, как ночной, – должно быть, часов так около двух, – Том сказал, что профессор, должно быть, давно заснул и мы можем попробовать…
– Что попробовать? – говорю я шепотом, а у самого сердце так и замерло, потому что я знал, что он задумал.
– Попробовать подкрасться и связать его, и спуститься на землю, – отвечает он.
– Нет, сэр. Не трогайтесь с места, Том Сойер.
А Джим, – ну, Джим еле мог выговорить от страха:
– О, господин Том, не нужно! Ежели вы трогаете его, мы пропали, мы пропали, да! Я ни жа что на свете не пошел к нему. Господин Том, он совсем рехнувшись.
А Том шепчет в ответ:
– Потому-то нам и надо действовать. Не будь он сумасшедший, я бы и в ус себе не дул; вы бы меня не выманили отсюда. Ведь я теперь умею управлять этим шаром, значит, мне нечего опасаться, быть отрезанным от твердой земли. Да, будь он в здравом рассудке… Но летать на воздушном шаре с человеком, который спятил с ума и грозится облететь землю, а там утопить всех нас, – это плохая затея. Говорю вам, надо что-нибудь предпринять, пока он еще не проснулся, а то, пожалуй, и случая другого не представится. Идем!
Но у нас от одной мысли об этом поджилки тряслись, и мы сказали, что не можем пошевелиться. Тогда Том решил подкрасться один и попробовал спустить корабль на землю. Мы его просить, мы его молить, бесполезно; пополз на четвереньках и стал подкрадываться, продвигаясь не больше дюйма, а мы затаили дыхание и следили за ним. Когда он добрался до середины лодки, то пополз еще тише, и мне показалось, что прошли целые годы. Но вот наконец видим мы, что он уже вровень с головой профессора, поднимается тихонько, смотрит ему в лицо и прислушивается. Затем, видим, ползет дальше, к ногам профессора, где кнопки. Добрался туда благополучно, потянулся тихонько к кнопкам, да и уронил что-то, припал на дно и лежит, не шелохнется. Профессор завозился и говорит: «Что такое?» Но мы ни гу-гу, все притихли, как мертвые, а он забормотал, заворчал, закопошился, точно встать собирается, тут-то у меня душа в пятки ушла – думал, умру от страха.
Тут луна спряталась за тучу, и я чуть не заплакал, так обрадовался. Она все глубже и глубже зарывалась в тучу, и наконец сделалось так темно, что мы уже не могли видеть Тома. Потом стал накрапывать дождик, и мы слышали, как профессор возился со своими канатами и разными штуками и ругал погоду. Мы то и дело пугались, что он наткнется на Тома и тогда капут нам; но Том уже полз назад, и когда мы почувствовали его руки на наших коленях, у меня дыхание остановилось и сердце упало вниз, к остальным внутренностям, потому что мне не было видно в темноте: ведь это мог быть и профессор, и я так и думал, что это он.
Батюшки мои! Я так обрадовался возвращению Тома, что был счастлив, как только может быть счастлив человек, который летит по воздуху с сумасшедшим. В темноте нельзя спуститься на землю, и я надеялся, что дождь не перестанет, так как вовсе не хотел, чтобы Том опять принялся за свою затею и перепугал бы нас до смерти. Желание мое исполнилось. Дождь моросил себе да моросил всю оставшуюся ночь, которая скоро минула, хотя и показалась нам длинной; а на рассвете прояснилось, и земля выглядела удивительно нежной, серой и милой, и так приятно было смотреть на леса и поля. А лошади и коровы стояли так степенно и думали. Затем взошло солнце, яркое, веселое и пышное, и тут мы почувствовали, что ужасно измучились, и сами не заметили, как уснули.