Такого Азиз не ожидал. Сын. Ребенок. Он смотрел на Оливию и видел в ее глазах, в лице всю скорбь. И думал: ну конечно. Конечно, дело было не в банальном романе. Конечно, ее боль намного глубже.

Он подался вперед и накрыл ее ладони своими; ее кожа была холодна как лед.

– Прости, – сказал он тихо, и Оливия издала звук, который мог быть только всхлипом. – Расскажешь мне? – спросил он.

Оливия смотрела на их соединенные руки: ее ладони выглядели невероятно бледными в его бронзовых. Азиз думал, что она не станет рассказывать, но спустя полминуты она заговорила:

– Мне было семнадцать. – Она набрала воздуха в грудь и посмотрела на него. В ее глазах застыли слезы, лицо было бледным. – Я никому этого не рассказывала, – глухо добавила она. – Ни единому человеку.

– Ты можешь рассказать мне, Оливия, – мягко сказал он. – Если хочешь. Если тебе станет лучше.

– Я не знаю. – Она высвободила руки из его ладоней и обхватила себя за плечи, словно замерзла.

Азиза охватила внезапная яростная потребность обнять ее, согреть и утешить. Это чувство не имело отношения к желанию, это было сочувствие… или что-то более глубокое.

– Я стараюсь даже не думать о нем, – прошептала Оливия. – От этого слишком больно.

– Что с ним случилось?

Он не ждал ответа. Оливия смотрела в пространство, не видя ничего перед собой, все еще сжимая свои плечи, словно буквально пытаясь удержать себя в руках.

– Я его отдала, – прошептала она; на последнем слове ее голос сорвался. Она опустила голову, плечи дрожали, и Азиз перестал думать и стал действовать.

Он притянул Оливию к себе, чувствуя, как всхлипы сотрясают хрупкое тело. Она не отстранилась, наоборот – прижалась крепче, явно нуждаясь в нем, и от этого Азиза еще сильнее охватило желание утешать и защищать ее.

Когда кто-нибудь нуждался в нем, хотел его ради чего-то большего, чем ночь горячего секса? Он сам выбрал такую жизнь, убедил себя, что так будет лучше, но, держа Оливию в объятиях, он начал понимать, как много упускал.

Брак, который он предложил Оливии, не должен включать такую близость – обмен секретами, утешение и сочувствие. Они уже нарушали правила, и Азиз знал, что это не приведет ни к чему хорошему.

– Конечно, его появление было случайностью, – спустя несколько минут сказала Оливия, не поднимая головы от его груди. Он чувствовал, как ее слезы пропитывают его рубашку. – У меня даже не было парня. Я пошла на вечеринку, выпила слишком много… Обычно я не пила, разве что бокал вина на семейном ужине. Но в тот вечер я чувствовала себя взрослой, меня только что приняли в университет, и там был мальчик, в которого я всегда была втайне слегка влюблена. Может, не так уж втайне. – Она издала смешок без тени веселья и покачала головой.

Азиз вскинулся, руководимый инстинктами защитника.

– Он воспользовался твоим состоянием, когда ты выпила? Он тебя изнасиловал!

– Нет, я была не настолько пьяна, – ответила она. – Честно. Я выпила достаточно, чтобы считать себя привлекательнее, остроумнее и увереннее, чем была на самом деле. Так что слово за слово… – Она тяжело, потерянно вздохнула. – Конечно, утром я об этом пожалела. Ужасно. Но даже не подумала, что могу забеременеть. Как глупо…

– Когда ты догадалась? – негромко спросил Азиз.

– Я так и не догадалась. Догадалась моя мать. По крайней мере, она первой начала подозревать. Меня тошнило по утрам, но я думала, что это просто отравление. Мама устроила мне серьезный разговор, но сначала я не могла в это поверить. Но она была права.

– Что случилось потом?

– Мать была в ярости. Тогда мы жили в Южной Америке, в очень консервативной стране, а сообщество экспатов было маленьким. Она настояла на аборте. Сказала, что это для моего же блага, что меня уже приняли в университет, моя жизнь только начинается. И я убедила себя, что она права.

– Но ты не сделала аборт, – тихо сказал Азиз. —

Правильно? Ты сказала, что отдала сына.

Оливия прерывисто вздохнула и кивнула, щекоча волосами его грудь.

– Я не сделала… но подошла очень близко. Мама все организовала. Там, где мы жили, аборты были вне закона, так что мы полетели в Нью-Йорк. Она всем рассказывала, что мы едем на шопинг, мать и дочь вдвоем. Не хотела рассказывать отцу правду.

– Почему нет?

– Она считала, что это его убьет. – Оливия подавилась своими словами. – Не буквально, конечно. Но я всегда была его любимицей. Он меня баловал, я его ужасно любила. Мысль о том, чтобы разочаровать его, была невыносима. Так что я согласилась ему не говорить. – Минуту она молчала, и Азиз слышал ее тихие вдохи и выдохи. – Когда он чувствовал себя усталым, то просил меня играть на пианино. Говорил, что моя музыка его успокаивает. Мама сказала, что если он узнает, что я натворила, то больше никогда не сможет слушать мою игру. Рассказать Джереми – отцу ребенка – она тоже мне не позволила. Ему, наверное, было бы все равно, но… он имел право знать. Я должна была найти силы рассказать ему.

Слышать скорбь в голосе Оливии было невыносимо. Азиз чувствовал, что у ее печали не один источник: она потеряла сына, она вынуждена была скрывать тайну от отца, выдержать гнев матери, пренебрежение глупого мальчишки. Все это путалось, душило ее, не давало ей жить полной жизнью.

– Так что мы поехали в Нью-Йорк, – продолжила она через несколько мгновений, теперь очень ровным голосом. – Я даже пришла в клинику. В смотровой кабинет. Все это время мне казалось, что это происходит не со мной, словно я смотрю фильм, не зная, что случится дальше. А потом вошла врач, очень добрая, и спросила меня, понимаю ли я, что происходит. Не знаю, у всех ли она это спрашивала, или это я выглядела чересчур перепуганной.

– Могу представить, как тебе было страшно, – пробормотал Азиз ей в волосы.

– Я сказала, что все понимаю, но не могла продолжать. Мама ждала меня в приемной. Когда я вышла всего несколько минут спустя, она была в ярости. Рвала и метала.

– Похоже, она грозная женщина.

– Я не могу ее винить. Она старалась сделать все как лучше. Защищала меня как могла… и репутацию нашей семьи тоже. Карьеру отца. – У нее снова перехватило горло, и пришлось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем она смогла продолжать. – Отец всегда был мечтателем. Наверное, ему нужна такая женщина, хотя… – Она осеклась, оставив Азиза гадать, о чем она думает. Что вспоминает.

– Что случилось потом? – спросил он, выждав несколько мгновений.

– Я призналась, что хочу оставить ребенка. Она сказала, что я ломаю себе жизнь. Некоторое время мы были на ножах – по крайней мере, до конца первого триместра. Я помню, потому что, когда Дэниэл впервые стал толкаться, я все еще не знала, что ждет меня или его.

У Азиза заныло в груди, когда он представил, как Оливия прижимала ладонь к округлившемуся животу, охваченная одновременно восторгом и отчаянием.

– Ох, Оливия…

– Мама хотела, чтобы я отдала его на усыновление. Она настояла на том, чтобы скрывать от всех мою беременность. Собиралась сказать знакомым, что я восстанавливаюсь после стресса, и отослать меня в клинику в США для родов.

Азиз находил это решение бессердечным и эгоистичным, и все в нем возмущалось поведением женщины, которая так давила на дочь.

– Ты согласилась?

То, как она колебалась, прежде чем ответить, о многом говорило.

– Да, – наконец призналась она. – В конце концов я сдалась.

Азиз не стал спрашивать, о чем она решила не рассказывать.

– Сколько времени ты там провела?

– Полгода. Самые долгие шесть месяцев в моей жизни… И в то же время самые короткие. Потому что я знала, что в конце этого срока мне придется его отдать. Я… была слишком слаба, чтобы растить его одна. Должна была справиться, но не смогла найти в себе силы попытаться.

– Ты была совсем юной, Оливия.

– Да, но другие девушки справлялись. И я могла бы… не знаю… подать на помощь от государства, от университета. Я могла бы восстать против матери, настоять на своем. Но я не сделала ничего.

Азиз обнял ее крепче.

– Что случилось потом?

– Дэниэл родился. Он был таким красивым… – Оливия сглотнула. – Я взяла его на руки. Он был таким маленьким, помещался в сгибе руки. Морщинистый… – Звук, который она издала, был наполовину смехом, наполовину всхлипом. – Он провел со мной ночь. Я даже сама его покормила, хотя сестра говорила, что не стоит. Помню, как я смотрела ему в лицо, а он не сводил с меня огромных синих глаз. Словно все понимал. – Она втянула прерывистый воздух. – Я дала ему имя, хотя знала, что его поменяют. Дэниэл.

Она снова вжалась лицом в грудь Азиза.

– А потом мне пришлось его отдать. – Она резко втянула воздух. И слова посыпались стремительно, обрывисто: – Я уверена, что он теперь счастлив. Молюсь, что это так. Его усыновила американская пара. Я встречалась с ними; они казались хорошими людьми. Очень добрыми. Они будут заботиться о нем.

– Но ты не хотела его отдавать.

– Нет. – Она поникла, все еще прижимаясь к нему. Азиз не был уверен, что она вообще понимает, что находится в его объятиях. И что он хочет ее обнимать… – Никогда не хотела, но попыталась убедить себя, что так будет лучше. Что меня ждет университет, карьера пианистки. Мама все время говорила, что я должна об этом забыть, что у меня вся жизнь впереди. Но у меня не получалось в это поверить. Казалось, что моя жизнь закончилась. И я сама в этом виновата.

– Ты не виновата, Оливия. Ты была совсем юной…

– И что? Какая разница? Если ты чего-то действительно хочешь, нужно иметь силу воли, чтобы сражаться за это.

Азиз больше не хотел с ней спорить: он понимал, что она чувствует. Понимал, как можно знать правду: я не виноват, что отец меня не любил, я достоин любви сам по себе, – но все равно не верить. Может, поверить никогда не удастся.

И он видел, что Оливию пережитое просто раздавило. Потерять сына… Неудивительно, что она скрылась от мира, хотела только тихой жизни. Она жестоко пострадала и не хотела пробовать снова. И кто может ее винить? Он такой же, хотя пострадал и потерял куда меньше.

– Что произошло потом? – спросил он. – Ты отправилась в университет…

– На один семестр. Я плохо его помню, честно говоря. Я была в каком-то… оцепенении. – Оливия наконец понемногу отодвинулась, и Азизу немедленно стало не хватать ее тепла и мягкости в руках. Она выпрямилась, скрестила руки на груди, не поднимая головы. Рассыпавшиеся волосы скрывали лицо.

– После Рождества я бросила учебу, – продолжила она. – Какое-то время я не знала, чем заняться. Потом отец нашел мне должность экономки в твоем доме. Он пытался помочь.

Азиз снова чувствовал, что она что-то недоговаривает, но не мог даже предположить что.

– Ты не хотела заниматься чем-то другим?

– Нет. – Оливия в нервном порыве поднялась с дивана и подошла к окну, оперлась тонкой рукой на подоконник. – Не знаю, почему я тебе все это рассказала. Отношения, которые ты нам придумал, не предполагают обмен секретами.

Азиз откинулся на спинку дивана, наблюдая за ней: узкая спина дрожала от напряжения.

– Это не обязательное требование. Скорее бонус.

– Однако я тебе только что рассказала свой секрет.

– Ты об этом жалеешь?

Оливия обернулась, все еще опираясь на подоконник. Ее широко раскрытые глаза были темными от эмоций.

– Нет, не жалею. И это меня пугает.

Про себя Азиз не мог не согласиться. Его это тоже пугало. Если кто-то рассказывает тебе секрет, это знак доверия. Веры в то, что ты не подведешь. Но хотя он уже пообещал, что не причинит ей боли, внезапно стало казаться, что это обещание выполнить намного сложнее, а возможность, что он его не выполнит, стала больше пугать. Он правда не хотел подвести Оливию, даже в мелочах. Он привязался к ней больше, чем ожидал. Больше, чем хотел.

– Такая откровенность не входит в договоренность, которую ты мне предлагаешь? – спросила Оливия с невеселой улыбкой. – Я тебя напугала?

– Нет, конечно нет. И я же говорил: мы все можем обсудить. – Азиз старался, чтобы его голос звучал как можно легче.

Оливия выгнула брови:

– Ты все равно хочешь жениться на мне?

– Да. – Он говорил чистую правду несмотря на то, что все шло не так, как он ожидал. Несмотря на то, что он не знал, как будет выглядеть их брак или что он на самом деле от него хотел.

Оливия покачала головой и снова повернулась к окну.

– Это безумие, – пробормотала она. – Чистое безумие.

– Совершенно согласен. Но завещание моего отца тоже безумно.

– Ты женился бы вообще, если бы не завещание?

Азиз помолчал, не уверенный, что Оливия хочет услышать и насколько он готов говорить правду.

– Не знаю, – сказал он наконец. Это было, по крайней мере, честно.

– А как же наследник? Рано или поздно он понадобится…

– Да.

От этого Оливия напряглась, крепче сжала подоконник, так что костяшки пальцев побелели.

– Значит, если мы поженимся… у нас должны быть дети?

Теперь Азиз понимал, что это весьма непростой вопрос. Он даже не упоминал детей; честно говоря, даже не подумал о них, разве что теоретически.

– Да, Оливия. – Он ждал реакции, но Оливия просто смотрела в окно. Через полминуты Азиз осторожно спросил: – Что ты об этом думаешь?

– Ребенок… – пробормотала она и снова покачала головой. – Я… Я не знаю.

– Ты хочешь еще детей?

– Я просто не думала… – Она замолчала, и Азиз просто ждал продолжения. Он только сейчас начал понимать, сколько всего включает брак между ними. Ему казалось, что он все это понимает и принимает после обсуждения с Еленой – тогда они перечислили все важные аспекты в двадцатистраничном брачном контракте. Он считал, что хочет именно такого бездушного делового договора, просто чтобы выполнить условия завещания отца. Но теперь, с Оливией… после того, как он вытирал ее слезы, держал ее в объятиях, чувствовал ее боль…

Он не мог позволить себе желать большего. Оливия не хотела его полюбить, он не хотел полюбить ее. Надо удерживать дистанцию. Чтобы все было просто и безопасно.

– Я не могу дать тебе ответ прямо сейчас, – сказала она наконец. – Это слишком важное решение. Я знаю, что завтра ты должен жениться, и, может быть, сегодня вечером смогу дать ответ. Но не сию минуту. – Она прикусила губу.

– Я понимаю, – тихо сказал Азиз. Это решение важно для них обоих. И как Оливия правильно заметила раньше, брак был необходим ему, но не ей.

Оливия обернулась к нему:

– Что будет, если я откажусь?

– Это не твоя проблема, Оливия, не стоит об этом беспокоиться. Честно говоря, я не хочу, чтобы ты согласилась только ради того, чтобы спасти меня. – Он сухо усмехнулся, несмотря на тяжесть на душе. Мысль о жалости была невыносима. – Это не спасательная операция.

– Я знаю.

– Я надеюсь, что брак между нами будет полезен нам обоим. – Хотя он не вполне в это верил. Что он мог на самом деле предложить Оливии? Секс? Она могла найти любовника где угодно. Дружбу? Если ей были нужны друзья, она их заведет. Ей не нужно выходить замуж. Так что ее заставит согласиться? Что заставит всерьез обдумать его предложение?

Внезапно он понял. Конечно. Ребенок. Она хочет ребенка.

Не Азиза, не его дружбу, не его тело. Только ребенка. Которого вырастит сама.

– Подумай, – сказал он. Голос звучал странно, сдавленно. Азиз все равно выдавил улыбку. – Ты знаешь, где меня найти, когда будешь готова дать ответ.

Она медленно кивнула и бесконечно долгую секунду спустя вышла из комнаты.

Азиз остался на месте, голова у него шла кругом. Он машинально попытался представить, что бы чувствовал, если бы Оливия согласилась за него выйти.

И с горечью понял, что это не было бы незамутненное облегчение, которое он ожидал до начала этого разговора… но он все равно не мог понять, почему так.

Оливия медленно шла по коридору, едва осознавая, куда направляется. Каким-то чудом она добралась до своей спальни, где, к счастью, никого не было. Сейчас она не готова была встречаться с людьми, даже с такими добрыми и заботливыми, как Мада и Абра.

Она опустилась на кровать, все еще погруженная в ураган мыслей, эмоционально и физически вымотанная до полной потери сил.

Что только что произошло?

События последних нескольких часов, от страстного поцелуя в саду до неожиданного предложения замужества и до ее собственного такого же неожиданного признания, пронеслись у нее в голове. Она рассказала Азизу про Дэниэла. Она плакала у него на глазах, искала у него утешения и находила в кольце его рук. Она всерьез думала о том, чтобы принять его предложение.

Она назвала это безумием, и Азиз согласился с ней. Они едва знали друг друга. Оливии придется стать королевой, появляться на публике, позировать фотографам. Хотя она хотела только тихой жизни в одиночестве.

Но у нее будет ребенок.

Не замена Дэниэлу, никакой ребенок не сможет его заменить, но этого она будет растить сама, сможет любить открыто, сможет искупить свое прошлое. О, как она будет о нем заботиться…

Оливия напомнила себе, что может родить ребенка, не выходя замуж. Женщины все время это делают; теперь мужчина не нужен вообще, достаточно банка спермы. Оставалось удивляться, что она не подумала об этом раньше. Но теперь эта идея ее не привлекала. Она хотела ребенка, но не только. Она хотела партнера, равного и любящего, который будет ее поддерживать и поможет растить ребенка.

Но как Азиз сможет выполнять эту роль? Он только что изложил ей все причины, по которым не хочет настоящего брака, по любви. Его предложение гарантировало ей разбитое сердце; единственный способ избежать боли – улететь в Париж.

Но теперь возвращение в Париж казалось позорным отступлением. Она не могла вернуться к прежней жизни и не сможет так тихо и постепенно возвращаться к полной жизни, как успела представить. Она хотела большего. Хотела все и сразу. Но пробовать получить это все от Азиза – безумие.

Правда?

Азиз ясно дал ей понять, что не ищет любви. Близости будет достаточно. Но разве этого может быть достаточно?

Она вновь вспомнила тот потрясающий поцелуй, и по телу побежали мурашки. Она представила, каково быть женой Азиза, его любовницей. Чувствовать его руки на своем теле, его рот на своих губах…

Прерывисто выдохнув, Оливия легла на кровать и уставилась вверх на балдахин. Она что, серьезно думает о том, чтобы выйти за Азиза? Перекатившись на бок, она свернулась клубочком и закрыла глаза. Безумие. Безумие. Он уже пробудил в ней столько чувств и желаний. В каком урагане она окажется, если выйдет за него замуж? Даже если они проведут границы своих отношений, попытаются быть просто друзьями, это не поможет.

Или все-таки получится? Может, она сумеет удержаться от избытка эмоций, от того, чтобы влюбиться в Азиза? До сих пор ей это удавалось. Она должна справиться, у нее нет другого выбора.

И какой у нее выбор?

Оливия внезапно поняла, что уже приняла решение. Конечно. Она не вернется к полужизни в безопасности, бесчувственности и страхе. Азиз уже слишком сильно на нее повлиял. А если она не собирается возвращаться к прошлому, надо идти вперед. Она хотела того, что предлагал Азиз: дружбу, физическую близость и ребенка. Этого должно быть достаточно. Она сумеет обойтись только этим. Она выбирает радость.

Из глубины ее души внезапно поднялась волна изумленного восторга и вырвалась звуком из горла. Хотя Оливия не могла понять, смех это, или всхлип, или что-то посередине. Потому что хотя она выбирала жизнь, надежду и счастье, но не могла представить, каково это на самом деле. Как это ощущается. И к тому же она была совершенно уверена, что Азиз выбирал совсем другое.

Азиз мерил шагами свой кабинет с той минуты, как Оливия ушла к себе, угрожая истоптать его до дыр. С нетерпеливым звуком он в очередной раз посмотрел на часы. Сколько еще времени он может ей дать? И что он будет делать, если она откажет?

Подойдя к окну, он оперся на подоконник, ощущая вечерний, едва остывший от дневного жара ветерок на лице.

Проблема в том, что он не хотел жениться на какой-то безымянной, незнакомой женщине, только чтобы выполнить условия завещания отца. Конечно, если Оливия откажет, он всегда найдет женщину, готовую выйти за него прямо завтра. Он подпишет документы, которые будут покрывать любую ситуацию; он будет изо всех сил стараться, чтобы его народ принял новую невесту. Но теперь он не хотел этого делать. Даже поражался, что собирался провернуть нечто подобное, что был готов заключить совершенно лишенный эмоций брак с Еленой.

Но что будет у них с Оливией, если она согласится?

Азиз оттолкнулся от подоконника и снова принялся шагать по комнате. День, проведенный с Оливией, разрушил все его представления о ней. И все его приоритеты. Страстный поцелуй. Эмоциональное признание. Ощущение того, как она сворачивалась в его руках, как ее волосы задевали его щеку, как слезы пропитывали его рубашку… От одного воспоминания его сердце ныло так, как не бывало с детства, когда он мальчишкой жаждал одобрения отца. Его любви.

Неужели он настолько невероятно глуп, что собирается снова пойти по этому пути? Ждать, что кто-то его полюбит, даже когда этот кто-то не хочет его любить и прямо ему об этом говорит? Конечно нет. Он выучил этот урок. И хотя Оливия вызывала у него нежность и желание защищать ее, когда была так уязвима, он не собирается в нее влюбляться. Ни в коем случае.

Если они поженятся, Азиз обеспечит ей все, что обещал. Дружбу. Детей. Верность. Но не любовь. Никакой любви.

Звук открывшейся двери вспугнул его. Он обернулся, едва не подпрыгнув, и тут же замер, увидев Оливию. На ней все еще были те же брюки и блузка, что и раньше, но теперь они выглядели помятыми, а волосы рассыпались вокруг лица. Азиз заметил, что темная краска уже начала сходить; среди черных прядей проступали карамельные – словно настоящая Оливия выходила из-под маски.

– Добрый вечер. – Он откашлялся и заставил себя улыбнуться, дразняще выгнуть брови. – У тебя очень серьезный вид.

– У меня очень серьезное настроение, – тихо ответила она, входя в комнату и закрывая дверь за собой. – Малик сказал, что ты здесь. Я не помешала?

– Конечно нет. – Он просто ждал ее целый час. – Ты приняла решение?

– Да.

Азиз с улыбкой сунул руки в карманы и перекатился вперед-назад.

– Ну же, не держи меня в напряжении.

– Я не собираюсь, но… Это как прыжок с обрыва. И ты не представляешь, что ждет внизу.

Сердце у него подскочило, хотя он не знал, от облегчения ли, или в надежде, или в страхе. И не хотел знать.

– Это «да», Оливия?

– Да. – У нее дрогнули губы. – Я согласна. Но у меня много вопросов, Азиз. Много сложностей.

– Конечно. И я же обещал: мы все можем обсудить. Мы сделаем так, как нам обоим удобно, обещаю.

– Я уже говорила: нельзя давать такие обещания.

– Но я могу это обещать. – Он шагнул навстречу, обуреваемый эмоциями. Все-таки облегчения и надежды было больше. Даже что-то пугающе похожее на радость. – Могу и обещаю. Мы обсудим все, что захочешь. Только не прямо сейчас.

Оливия моргнула.

– Почему нет?

Азиз оказался прямо перед ней.

– Потому что прямо сейчас я хочу просто поцеловать тебя. Мою невесту.

Ее губы разомкнулись в удивлении и ожидании, и Азиз взял ее за плечи, бережно притягивая к себе. Ее волосы защекотали его лицо, теплый выдох коснулся кожи – и он склонился и коснулся ее губ своими.

О, он хотел испытывать это снова. Ждал этого, мечтал с их прошлого поцелуя. И тогда, и сейчас ласка затрагивала что-то в его душе, что он считал скрытым и потерянным навсегда. Касалась его сердца. Он хотел Оливию всем своим существом, нуждался в ней так отчаянно, что это его поражало и в то же время заставляло осмелеть, целовать глубже, прижимать ее к себе, позволять почувствовать свое возбуждение.

– Азиз… – Она простонала его имя, и Азиз проник языком в ее рот, обнял ладонью мягкую округлость груди. Почувствовал, как она резко втянула воздух. Разорвав поцелуй, он выдавил усмешку.

– В этом отношении у нас проблем не будет, – сказал он. – Оливия, ты меня с ума сводишь.

– Это взаимно. – Она покраснела, поправляя одежду, а потом подняла на него взгляд, всмотрелась в его лицо тревожно и пристально.

– Мы правда это сделаем?

– Что именно? – Азиз выгнул бровь.

Оливия издала нервный смешок и покачала головой:

– Ты знаешь, о чем я. Мы правда женимся?

– Разумеется.

Он снова привлек ее к себе; ему необходимо было чувствовать ее рядом. Прямо сейчас он не хотел обсуждать практические вопросы или обмениваться обещаниями не причинять друг другу боли. Не любить друг друга.

Прямо сейчас он хотел целовать Оливию и так и поступил.