В тридцать седьмом году правления, на пятидесятом году своей жизни Ши Хуанди вновь пожелал объехать свою империю, чтобы увидеть плоды своих деяний и убедиться, что они хороши. Срочно был вызван ко двору Мын Тянь, и ему приказано было соорудить дорогу от северного большого изгиба Желтой реки и до местности к югу от реки Вей.

— Строй ее прямо, как летит стрела, — прерывистым голосом приказывал император, то бегая взад и вперед по комнате, то внезапно останавливаясь.

Грузный Мын Тянь едва успевал поворачиваться, чтобы постоянно быть обращенным к государю лицом.

— Веди ее прямо, кратчайшим путем, — кричал император. — У меня нет времени ехать извилистыми дорогами. Горы будут по пути — срывай до основания, этими камнями засыпай долины. Скорей, скорей, я должен спешить.

В тот же день Мын Тянь уехал на новую стройку.

Но едва успел он ее начать, как Ши Хуанди, не дожидаясь ее окончания, отправился на восток и оттуда вдоль морского берега проследовал на север. Его сопровождали младший сын — Ху Хай, чэнсян Ли Сы, хранитель печати, наставник Ху Хая — Чжао Гао, любимый приближенный Мын Цзя и свита. По дороге император осматривал каналы, плотины и пограничные сооружения, воздвигал памятники с надписями, прославляющими его правление, и приносил торжественно жертвоприношения верховному божеству, но овладевший им дух беспокойства увлекал его все вперед, и, чего раньше никогда с ним не было, не закончив одного дела, хватался за другое и все торопился вперед и вперед, повинуясь непонятному ему стремлению. Из Ланья, на Шандунском побережье, он вновь отправил корабль на поиски травы бессмертия. Едва паруса исчезли вдали, как он вдруг схватил Мын Цзя за руку и, выкатив светлые выпуклые глаза, прошептал:

— Мне плохо! — но, тотчас опомнившись, заговорил: — Поезжай обратно. Может быть, я пропустил в жертвоприношениях слово или жест, в котором заключалась сила моления, и боги обиделись. Я так торопился, я не могу припомнить, когда я ошибся. Поезжай сейчас же обратно и приноси жертвы богам гор и рек. Не пропусти никого, самого ничтожного. Быть может, это он только что остановил мое сердце. Ах, не мешкай, скорей поезжай!

Была середина лета, и жара стояла невыносимая. Тем не менее император не пожелал прервать свое путешествие. Когда он достиг города Шацю, приступ повторился с большей силой, и, едва сердце снова забилось, император поманил к себе Чжао Гао и прошептал:

— Это конец.

Чжао Гао стоял молча, опустив глаза.

— Как тяжко! — проговорил император, закрыл глаза и шепнул: — Нет скорби большей, чем о мертвом сердце.

Вдруг лицо его вновь порозовело, он глубоко вздохнул, открыл глаза и сел на постели:

— Пиши! — приказал он Чжао Гао. — Скорей, пока я в силах диктовать. Пиши моему старшему сыну Фу Су, которого в минуту гнева за то, что смел он мне возражать, я сослал на стену, пиши, что я приказываю ему, чтобы со всеми подчиненными Мын Тяню войсками он прибыл в Саньян на мои похороны.

Не успел Чжао Гао окончить письмо и приложить к нему печать, как услышал короткий хрип и наступила тишина. Император скончался.

В комнате, кроме Чжао Гао, были только Ху Хай, Ли Сы и два — три доверенных слуги.

— Эту смерть надо скрыть, — поспешно заговорил Ли—Сы. — Поскольку государь умер вне столицы и наследника престола здесь нет, следует молчать и вести себя, как обычно, чтобы избежать смуты.

Никто ему не ответил, но тело императора поспешно закутали в покрывало, положили в крытую колесницу, и всем было объявлено, что государь пожелал вернуться в Саньян. Кони и колесница двинулись на запад.

Ничто не изменилось. Как обычно, в назначенные часы подавали пищу, Ли Сы принимал ее и уносил в колесницу императора. Как обычно, сановники по утрам подходили к колеснице и докладывали обо всех делах. Рука слуги изнутри шевелила складки занавесок, и никто не удивлялся, что не видит государя, потому что последние годы он любил пребывать невидим, как подобает верховному существу, и являл придворным свой лик лишь на самых торжественных церемониях. Ничто не изменилось, кроме самого Ши Хуанди.

Палящие лучи июльского солнца творили над ним свое страшное дело и сперва чуть заметно, а потом все гуще нависал над императорским кортежем отвратительный запах. Придворные, недоумевая, поводили во все стороны носами. Пахло отовсюду, даже одежды пропитались тяжким духом. Чжао Гао объяснил небрежно:

— Это пахнет с воза, на котором везут, по желанию императора, рыбу с морского побережья.

Никто не посмел рассуждать или удивляться.

Кортеж давно уже успевал скрыться вдали, а запах все висел над дорогами и полями, и крестьяне говорили, пожимая плечами:

— Это воз с гнилой императорской рыбой.