Дежурный, сидевший за стеклянной перегородкой бюро пропусков на киностудии, просунул мне пропуск в узкую щель. Через специальное переговорное устройство до меня донесся его голос:

— Пройдите по этому коридору во дворик с питьевым фонтанчиком. Там вас встретит Джордж Уилсон.

— Благодарю,— сказал я.— Это пуленепробиваемое стекло?

— Конечно. А что?

— Да просто так,— ответил я.— Мне еще не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь прокладывал себе дорогу в кино выстрелами.

Позади меня кто-то хихикнул. Я обернулся и увидел девушку в брюках и с гвоздикой за ухом.

— Дружище, если бы это зависело только от пистолета! — обронила она.

Я подошел к двери, ведущей в коридор, прозвучал зуммер, и она распахнулась. Я оказался в зеленом коридоре, похожем на мышеловку. При необходимости человека можно было задержать здесь. Когда я приблизился к двери в другом конце коридора, опять прозвучал зуммер, и дверь открылась. Я не мог понять, как дежурный узнает о моем приближении. Потом подняв голову, я увидел его отражение в наклонном зеркале: он следил за мной. Когда я коснулся двери, зеркало очистилось. Здесь все было тщательно продумано.

Из коридора я попал во дворик под открытым небом, в центре которого находились небольшой бассейн и мраморная скамья. Под жаркими лучами солнца яркими красками пестрели цветы,

На скамье сидел со вкусом одетый пожилой мужчина, который с интересом наблюдал, как три коричневые собаки-боксера, яростно роясь в земле, выкапывали кусты бегоний. Одна собака, самая крупная, подошла, задрала ногу на мраморную скамью в каких-нибудь двух сантиметрах от ноги мужчины и сделала лужу. Мужчина наклонился и потрепал ее по голове.

— Вы мистер Уилсон? — обратился я к нему.

Он рассеянно посмотрел на меня. Боксер среднего размера потрусил к скамье, обнюхал ее и сделал лужу рядом с первой.

— Уилсон? — лениво протянул мужчина.— О нет, я не Уилсон.

— Простите.

Я подошел к питьевому фонтанчику, подставил под него лицо и вытерся носовым платком. В это время самый маленький боксер вслед за остальными отдал дань той же скамье.

Мужчина с нежностью сказал;

— Поразительно, они всегда делают в одном и том же порядке.

— Что делают?

— Пи-пи,— ответил он.—-Строго по старшинству. Сначала Мейзи — мать, потом старший сын Мак и наконец,  крошка Джок. Всегда в одном порядке. Даже у меня в кабинете.

— В вашем кабинете? — удивился я с довольно глупым видом.

Он взглянул на меня, подняв седые брови, вынул изо рта тонкую коричневую сигару, откусил ее кончик и выплюнул его в бассейн.

— Рыбам от этого лучше не станет,— заметил я.

— Черт с ними,— ответил он.— Я выращиваю боксеров.

«В этой фразе весь Голливуд»,— подумал я. Закурив сигарету, я уселся на скамью.

— В вашем кабинете...—повторил я.— Да, чего только не бывает в наше время!

— Постоянно задирают ноги на левую переднюю ножку моего письменного стола. Это доводит секретарш до припадков* Они утверждают, что от этого портится ковер. Что происходит с женщинами в наши дни? Меня поведение собак не раздражает, а скорее, доставляет удовольствие. Если уж человек любит собак, то ему нравится наблюдать даже за тем, как они писают.

Одна Собака выкопала цветущую бегонию и положила ее К ногам хозяина. Он поднял растение п бросил его в бассейн.

— Садовники, наверно, недовольны,— проронил он п снова сел.— В таком случае они всегда могут...

Он оборвал фразу, наблюдая за девушкой-рассыль-ной в желтых брюках, нарочно сделавшей крюк, Чтобы пройтись по дворику. Поймав его взгляд, она завертела бедрами.

— Знаете, что плохо в кинобизнесе? — неожиданно спросил он меня.

— А разве кто-нибудь это знает?

— Слишком много секса,— как бы в раздумье проговорил он.— Все хорошо в свое время и к месту. А в кинобизнесе избыток секса. Мы утопаем в нем по шею, влипаем в него, как мухи в мед.— Он встал.—• Мух у нас тоже много. Рад был с вами познакомиться мистер...

— Марлоу,— сказал я.— Вряд ли вам знакома моя фамилия.

— Я ничьих фамилий не помню,— промолвил он.— Годы. Память уходит. Встречаю уж очень много людей. Моя фамилия Оппенгеймер.

— Джулиус Оппенгеймер?

Он кивнул:

— Совершенно верно. Хотите сигару?

Он протянул мне сигару, но я достал сигарету. Он швырнул сигару в бассейн н нахмурился.

— Память уходит,— печально повторил он.— Выбросил ни за что ни про что пятьдесят центов. Не следовало бы этого делать.

— Вы возглавляете эту студию? — спросил я.

Он рассеянно кивнул.

— Не следовало выбрасывать сигару. Если вы сэкономите пятьдесят центов, то что вы получите?

— Пятьдесят центов,— ответил я, не понимая, о чем он говорит.

— Только не в кинобизнесе. Если вы сэкономите пятьдесят центов в кинобизнесе, то получите на них прирост в пять долларов.

Он замолчал и поманил боксеров. Они перестали подрывать бегонии и уставились на него.

— Остается только следить за финансовой стороной дела,—продолжал он,— а это просто... Пойдемте, детки,, обратно в бордель — Он вздохнул и добавил: — Полторы тысячи кинотеатров;

Вероятно, у меня на лице снова появилось глупое выражение, потому что он принялся растолковывать мне:

— Для того чтобы быть шишкой в кинобизнесе, нужно всего полторы тысячи кинотеатров. Остальное гораздо легче, чем разводить чистокровных боксеров. Кинобизнес— это единственный бизнес в мире, в котором можно совершать все мыслимые ошибки и все-таки делать деньги.

— И .наверно, единственный бизнес в мире, в котором вы можете позволять своим собакам писать на ваш письменный стол,— подхватил я.

— Но для этого необходимо иметь полторы тысячи кинотеатров.

— Вот это главная трудность.

Оппенгеймер довольно улыбнулся:

— Да, эго нелегко.

Он взглянул на четырехэтажное здание за газоном.

— Там размещаются конторы,— продолжал он.—. Я никогда не захожу туда. Разочаровывающее зрелище. Тошно смотреть на всех этих людей. Самые дорогостоящие таланты в мире. Получают столько денег, сколько хотят. А почему? Неизвестно. Просто таков обычай. Их совершенно не заботит, что они делают и как. Все решают полторы тысячи кинотеатров.

— Вы не стали бы возражать против опубликования ваших соображений?

— Вы репортер?

— Нет.

— Жаль. Чертовски хотелось бы видеть эту мысль напечатанной в газете.— Он помолчал и фыркнул: — Нет, этого никогда не поместят. Побоятся. Пошли, детки!

Старшая, Мейзи, подбежала к хозяину, за ней последовала средняя, потом Джок. Вдруг в порыве внезапного вдохновения он задрал заднюю ногу на отворот брюк Оппенгеймера, по Мейзи оттеснила его.

— Видели?! — просиял Оппенгеймер.— Джок пытался нарушить очередность, но Мейзи не допустила этого.

Он нагнулся и потрепал собаку по морде. Она с обожанием посмотрела на хозяина.

— Глаза вашей собаки,— пробормотал Оппенгеймер,— самая незабываемая вещь на свете.

Он зашагал по мощеной дорожке, и три боксера степенно затрусили рядом с ним.

— Мистер Марлоу?

Я обернулся и увидел перед собой высокого типа с песочными волосами и длинным носом.

— Меня зовут Джордж Уилсон. Рад познакомиться с вами. Я вижу, вы знакомы с мистером Оппенгеймером.

— Да мы просто поболтали. Он поделился со мной своими мыслями по поводу кинобизнеса. Оказывается, все дело' заключается в том, что нужно иметь полторы тысячи кинотеатров.

— Я работаю здесь уже пять лет, и за это время ни разу не разговаривал с ним.

— Вам просто не повезло: на вас ни разу не сделали пи-пи его собаки.

— Возможно, вы правы. Так чем я могу быть вам полезен, мистер Марлоу?

— Мне нужно увидеться с Мэвис Уэльд.

— Она сейчас на съемочной площадке.

— Могу я хотя бы минуту переговорить с ней?

Уилсон задумался.

— Какой у вас пропуск?

— Наверно, обычный.

И показал ему пропуск, на который он быстро взглянул.

— Вас послал Бэллоу, ее агент. Думаю, это можно будет устроить. Она в двенадцатом павильоне. Хотите сейчас пройти туда?

— Да, если у вас есть время.

— Я здесь главный агент по рекламе. Вот чем заня-. то мое время.

Мы отправились тоже по мощеной дорожке, которая затем перешла в бетонную дорогу и привела нас к задним дверям съемочных павильонов.

— Вы были в конторе Бэллоу? — спросил Уилсон.

— Да. Только что оттуда.

— Прекрасная организация, я слышал. Я сам подумываю заняться таким бизнесом. А то здесь, на студии, одни неприятности.

Мы прошли мимо двух полицейских и свернули в узкий проулок между павильонами. На двери одного из них, под номером двенадцать, горел красный сигнал и не переставая звенел звонок. Уилсон остановился около двери. Сидевший на стуле коп кивнул ему и устремил на меня подозрительный взгляд, который с годами появляется у полицейских, как накипь на чайнике.

Сигнал погас, звонок замолчал. Уилсон открыл тяжелую дверь, и мы вошли в павильон. После яркого, солнечного света все здесь показалось мне угольно-черным. Потом я начал различать скопление юпитеров в дальнем углу, остальное пространство громадного павильона казалось пустым.

Мы направились в сторону юпитеров, перешагивая через толстые черные кабели. Перед нами были только деревянные задние стороны декораций.

Вдруг кто-то скомандовал:

— Включите проекционные аппараты!

Зазвенел звонок, загорелись два экрана с проектированными на. них бегущими волнами. Другой человек уже более спокойным голосом сказал:

— Актеров прошу следить за своим положением в кадре. Мы должны, наконец, снять эту сцену... Итак, мотор!

При последнем слове Уилсон замер на месте и задержал меня рукой. Зазвучали голоса актеров, похожие на невнятное бормотание.

Неожиданно один экран погас, и тут же раздалась команда:

— Стоп!

Снова зазвенел звонок и послышался шум движения. Мы с Уилсоном двинулись дальше. Он прошептал мне на ухо:

— Если Нэд Гэммон не снимет эту сцену до ленча, то он живьем съест Торренса.

— О, так здесь снимается Торренс!

Дик Торренс был кинозвездой второй величины и принадлежал к довольно распространенному в Голливуде типу актеров, которые никому не нравятся, но которых за неимением лучшего в конце концов берут.

— Дик, ты согласен проиграть всю сцену сначала?— спросил спокойный мужчина.

В этот момент мы завернули за угол съемочной площадки и увидели декорацию — палубу прогулочной яхты, на которой находились две женщины и трое мужчин. Один пожилой мужчина в спортивном костюме сидел в шезлонге, второй, рыжий, был в белом капитанском мундире. Роль третьего — яхтсмена-любителя— играл Торренс. Он был в синем пиджаке с золотыми пуговицами, белых брюках и красивой фуражке. Одна из женщин, симпатичная брюнетка, была актриса Сьюзен Кроули, вторая — Мэвис Уэльд. Ее тело облегал мокрый белый купальный костюм: предполагалось, будто она только

Что вылезла из воды. Гример брызгал водой на ее лицо, руки и концы белокурых волос.

Торренс не сразу ответил на вопрос режиссера, но Потом без заминки обратился к нему:

— Ты считаешь, что я не знаю текста?

Из темноты в освещенный круг вступил мужчина с седеющими волосами и горящими глазами.

— Да, если ты не путаешь его умышленно,— по-прежнему спокойно ответил он.

— Это происходит потому, что я не привык сниматься перед задней проекцией, которая пропадает в середине сцены.

— Ты прав,— согласился Нэд Гэммон.— Беда только в том, что мы отсняли всего двести метров пленки. Не можешь ли ты провести эту сцену немного быстрее?

Торренс фыркнул:

— Могу ли я провести эту сцену быстрее... А не может ли мисс Уэльд побыстрее перелезть через борт яхты?

Мэвис Уэльд бросила на него презрительный взгляд.

— Мисс Уэльд играет все верно,— возразил режиссер.

Сьюзен Кроули пожала красивыми плечами.

— Мне кажется, Нэд, ей следует немного поторопиться. Она делает все хорошо, по могла бы , играть еще лучше.

— Если бы я играла лучше,— вкрадчиво ответила Мэвис Уэльд,— то я затмила бы тебя. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы это случилось в твоей картине, дорогая?

Торренс рассмеялся. Сьюзен Кроули обернулась, бросив на него сердитый взгляд.

— Что здесь смешного, мистер Тринадцать?

Его лицо тут же приняло ледяное выражение.

— Опять это прозвище,— прошипел он.

— Господи, разве ты не знаешь? — удивленно протянула Сьюзен Кроули.—Тебя так называют потому, что если тебе удается какая-то роль, значит, ее отвергли двенадцать человек.

— Понимаю,— холодно проронил Торренс, затем снова разразился смехом и обратился к режиссеру: — О’кей, Нэд! Теперь, когда каждый сорвал злость друг на друге, может, мы сыграем так, как тебе хочется.

Нэд Гэммои кивнул:

— Ничто так не оздоровляет атмосферу, как небольшая ссора. А сейчас давайте продолжим работу.

Он вернулся к камере, помощник режиссера снова дал команду включить проекционные аппараты, и сцена была снята без помех и остановок.

— Стоп,— распорядился Гэммон.— Проявить эту сцену. Все свободны. Объявляется перерыв для ленча.

Актеры спустились со съемочной площадки по грубой деревянной лестнице, кивками здороваясь с Уилсоном. Мэвис Уэльд сошла последней: она задержалась, чтобы надеть купальный халат и пляжные сандалии. Увидев меня, она замерла на месте. Вперед выступил Уилсон.

— Хелло, Джордж,— сказала Мэвис Уилсону, глядя на меня.— Вы ко мне?

— С вами хочет поговорить мистер Марлоу. О’кей?

— Мистер Марлоу?

Уилсон покосился на меня.

— Его прислал Бэллоу. Я думал, вы с ним знакомы.

— Кажется, мы встречались.

Она по-прежнему не сводила с меня глаз,

— В чем дело?

Я молчал.

Секунды через две она сказала:

— Спасибо, Джордж. Пойдемте в мою уборную, мистер Марлоу.

Она повернулась и прошла в дальний угол павильона, где находилась белая с зеленым актерская гримерная с табличкой на двери: «Мисс Уэльд».

Не заходя в нее, она осмотрелась вокруг, потом взглянула на меня своими чудесными синими глазами.

— Итак, мистер Марлоу?

— Вы помните меня?

— Конечно.

— Так не начать ли нам с того, на чем. мы остановились в прошлый раз... Или, может, вы предпочтете начать нес сначала?

— Как вас сюда пропустили? Кто? Почему? Все это требует объяснений.

— Я работаю на вас. Бэллоу уплатил мне задаток и получил от меня расписку.

— Очень остроумно. А если я не хочу, чтобы вы на меня работали?

— Все прикидываетесь?

Я вынул из кармана снимок, сделанный в «Танцорах»; и протянул ей. Она долго и внимательно разглядывала его, потом медленно подняла руку, коснувшись влажных завитков волос, и чуть заметно вздрогнула.

— Ну и что? — спросила она, вскинув на меня дерзкий взгляд.

— У меня есть негатив и несколько отпечатков с него. Вы смогли бы найти их в отеле «Ван-Найз», если бы знали, где искать, и располагали бы большим временем. А если бы он остался в живых, вы купили бы их у него.

— Меня немного знобит,— перебила Мэвис.— Я хочу перекусить.

Она вернула мне снимок.

— Вас немного знобит, и вы хотите перекусить,— повторил я.

Мне показалось, что я различаю биение пульса на ее шее. Но света было мало, и я не был уверен в этом. Она слегка улыбнулась мне, устало, измученно.

— Я не уловила многозначительности ваших слов,— заметила Мэвис.

— Потому что вы слишком много времени проводите на яхтах,— пояснил я.— Я узнал вас и Стилгрейва, так что обладание этим снимком дает мне право на получение бриллиантового собачьего ошейника.

— Хорошо,— сказала она.— Какое обвинение вам угодно мне предъявить?

— Пока не знаю,— ответил я.— Но уточню, если это поможет мне вывести вас из состояния королевской надменности. А пока дрожите и ешьте свой ленч.

— Это займет у вас слишком много времени,— спокойно произнесла она.— И вам нечего продать, кроме своей жизни.

— Я продал бы ее недорого. За пару темных очков, синюю шляпу и за ссадину на голове от удара каблуком женской туфли.

Мэвис Уэльд скривила губы, словно хотела засмеяться, но сдержалась.

— Не забудьте еще о трех пощечинах,— напомнила она.— До свиданья, мистер Марлоу. Вы пришли поздно. Слишком поздно.

— Поздно для меня или для вас?

Она открыла дверь гримерной.

— Думаю, для нас обоих.

И она быстро вошла в комнату, оставив дверь открытой.

— Войдите и закройте дверь,— сказала она.

Я повиновался. Передо мной была не обычная для кинозвезд роскошная гримерная со множеством безделушек и украшений, а здесь находились только самые необходимые вещи: старая кушетка, кресло, небольшой туалетный столик с зеркалом и двумя лампочками по бокам, стул перед ним и поднос для кофе.

Мэвис Уэльд включила круглый электрообогреватель, потом взяла полотенце и стала вытирать влажные концы волос. Я уселся на кушетку и ждал.

— Дайте мне сигарету.

Она отшвырнула в сторону полотенце. Ее лицо приблизилось к моему, когда я дал ей прикурить.

— Как вам понравилась наша-небольшая ссора на яхте?

— Она имела довольно сволочной характер.

— Все актеры — сволочи. Одни больше, другие меньше— вот и вся разница. Таков кинобизнес. В нем есть что-то дешевое. Так было всегда. Было время, когда актеров не пускали в порядочное общество. Большинство из них и теперь не следует пускать. Огромное напряжение, огромная настойчивость — и все это выливается в мелкие грязные сцены, вроде той, какую вы наблюдали.

— Мелкие дрязги,— сказал я.

Она дотронулась пальцем до моей щеки. Палец жег, как раскаленное железо.

— Сколько вы зарабатываете, Марлоу?

— Пятьдесят баксов в день плюс издержки. Столько я запрашиваю, но могу согласиться на двадцать пять и даже меньше.

Я вспомнил о двадцати потрепанных долларах Ор-фамей.

Мэвис Уэльд провела пальцем по моей щеке, и я еле удержался от желания схватить ее в объятия. Она отошла от меня и села в кресло, запахнув халат. Обогреватель согрел комнату.

— Двадцать пять долларов в день? — удивилась она.

— Маленькие одинокие доллары.

— Одинокие?

— Как маяки.

Сна положила ногу на ногу, и комната, казалось, озарилась бледным сиянием ее кожи.

— Можете задавать мне вопросы,— сказала она, не пытаясь прикрыть свои ножки.

— Кто такой Стилгрейв?

— Человек, с которым я знакома уже несколько лет.

Он мне нравится. Ему принадлежит несколько ресторанов. Откуда он приехал, не знаю.

— Но вы хорошо знакомы с ним?

—- Почему вы прямо не спросите, сплю ли я с ним?

— Я не задаю такие, вопросы.

Она рассмеялась и стряхнула пепел с сигареты,

— Мисс Гонзалес с удовольствием рассказала бы вам.

— К черту мисс Гонзалес!

— Почему? Она смуглая, красивая и страстная. К тому же очень сговорчивая.

— И недоступная, как почтовый ящик,— добавил я.— Черт с ней. Вернемся к Стилгрейву. У него были когда-нибудь неприятности?

— А у кого их не бывает?

— Я имею в виду с полицией.

Она удивленно раскрыла глаза, слишком невинно. И смех ее был чересчур серебристым.

— Не говорите глупостей. Какие неприятности с полицией могут быть у человека, стоящего два миллиона долларов?

— Как он заработал их?

— Откуда мне знать?

— Ладно, допустим, вам неизвестно. Сейчас сигарета обожжет ваши пальцы.

Я наклонился и вынул окурок из пальцев Мэвис. Рука ее осталась лежать ладонью вверх на обнаженной ноге. Я дотронулся до ладони кончиком пальца. Она убрала, руку с колена и сжала ее в кулак.

— Не надо! — резко сказала она.

— Почему? В детстве я всегда так делал.

— Вот поэтому и не надо,— Ее дыхание участилось.— Из-за этого я чувствую себя девочкой: очень юной, невинной, но немного испорченной. А я давно уже не девочка.

— Значит, по сути дела вам ничего не известно о Стилгрейве?

— Я хочу, чтобы вы решили, чем сначала будете заниматься: примените ко мне третью степень допроса или займетесь со мной любовью?

— Я не собираюсь это решать,— ответил я.

Минуту помолчав, она сказала:

— Мне действительно нужно поесть, Марлоу. Сегодня я все утро работала. Ведь вы не хотите, чтобы я свалилась от истощения на съемочной площадке, правда?

— Это могут позволить себе только звезды,— ответил я, вставая.— О’кей, я ухожу. Не забывайте, что я работаю на вас. Я не взялся бы за это, если бы думал, что вы убили человека. Но вы были в отеле и очень рисковали. Вам что-то было там нужно.

Она взяла в руки фотографию и посмотрела на нее, закусив губу, потом подняла на меня глаза:

— Вряд ли мне был нужен этот снимок.

— Это был единственный предмет, который он так хорошо спрятал, что его не могли найти. Что в этом снимке такого особенного? Ничего?

Просто вы со Стилгрейвом сидите в кабинете ресторана «Танцоры».

— Ничего особенного,— повторила она.

— Следовательно, подозрительное здесь может быть либо в самом Стилгрейве, либо в дате вашей встречи,

Ее взгляд снова обратился к фото.

— По снимку нельзя судить о дате,— поспешно сказала она.— Разве что в вырезанном куске содержится что-то...

— Вот он.

Я подал ей вырезанную часть фотографии.

— Правда, вам понадобится увеличительное стекло. Покажите этот снимок Стилгрейву и спросите его, означает ли он что-нибудь. Или можете спросить у Бэллоу.

Я направился к выходу.

— И не обманывайтесь, что дату нельзя установить,— обернувшись, добавил я.— Стилгрейв не заблуждается на этот счет..

— Вы строите замок на песке, Марлоу.

— Вы так считаете? — Я серьезно посмотрел на нее.— Вы действительно так считаете? О нет, не может быть. Вы пошли в отель с оружием. Тот человек был убит. Он был известным преступником. Мне удалось найти предмет, который полиция мечтала бы заполучить в свои руки. Потому что этот предмет даст им мотив преступления. Если копы узнают, что я взял эту вещь, они отберут у меня лицензию на право заниматься частным сыском. А если это станет известно кое-кому другому, то я получу удар ножом в шею.

Мэвис неподвижно сидела в кресле, одной рукой сжимая колено, другой упершись в подлокотник кресла.

Все, что мне нужно было сделать,— это повернуть ручку двери и выйти из комнаты. Не знаю почему это мне далось с таким трудом.