А потом сразу же наступило утро.

И это было необыкновенное утро, потому что в нем не было обычной утренней суеты.

Пока я умывался и одевался в свой обычный школьный костюм, мама готовила мне завтрак, причем с совершенно беззаботным видом, как будто она никуда не торопилась.

— Мам, а ты разве не едешь сегодня в свое ателье?

— Нет, не еду! Сегодня я буду заниматься нарядом Анжелы.

— А… А как же все твои дела? Всякие твои важные встречи и клиенты?..

— А у меня Марина есть!.. Старший менеджер, как–никак. Она давно мечтала порулить самостоятельно, вот пусть теперь и рулит!..

— Когда это ты успела с ней договориться?..

— Вчера вечером, то есть ночью, когда ты уже спал. Она сама позвонила, чуть ли не полдвенадцатого, чтобы о чем–то посоветоваться, а я ей и предложила взять все бразды в свои руки. Она, бедняжка, даже не поверила поначалу. Переспросила три раза!..

— И тебе не будет скучно без своей работы?..

— С чего бы мне скучать?.. Я же не подарила ей ателье и не продала. Моей работы у меня никто не отнимет!.. Я буду заниматься общим руководством, буду их всех вдохновлять. И заниматься личным творчеством, о чем давно мечтала. И нашим домом. И тобой. И собой. И… Впрочем, уже хватит. Разве ты не одобряешь это мое решение?..

— Одобряю! — горячо сказал я. — И еще как!.. Я думаю, теперь ты сможешь спокойно ходить со своим Борисом по театрам и галереям.

Мамино лицо слегка порозовело.

— Может быть, может быть!.. — сказала она. — Хотя он, конечно, человек тоже очень занятой, но у него всегда лучше получалось руководить своим временем, чем у меня.

— А он все еще в своем рекламном агентстве работает?.. — как бы между прочим спросил я.

— Все еще!.. — вздохнула мама. — Только это не его агентство, ты же знаешь. Я давно уже предлагаю ему заняться самостоятельным бизнесом, но он все сомневается. Говорит, что не видит пока какой–нибудь новой великолепной идеи, с которой стоило бы начать свое собственное дело… Ну, все пора, шагай в школу. А я буду работать и ждать тебя!..

И я отправился в школу.

Утро было теплое, ничуть не хуже, чем вчерашний вечер, но день был самый обычный, рядовой. Никаких сюрпризов от него я не ждал.

И он начался, действительно, без сюрпризов.

А потом…

Во–первых, третий урок отменили. Но оставались еще четвертый и пятый!.. Учительница физики заболела, и у нас образовалось окно. Все помчались на улицу, резвиться на спортивной площадке, а я хотел было пойти в школьную библиотеку, посидеть там в тишине, почитать Аристотеля. Нравится мне образ его мышления!..

Но тут, во–вторых, ко мне с очень смущенным видом подошел Генка Хряпин.

— Слышь, Слава, дело есть… — сказал он, потупя взор и шмыгая носом. — Это… секретное… Пойдем, сядем вон там, у пальмы, поговорим…

У нас в школе стараниями Амалии Захаровны устроено много всяких уютных уголков. В них в больших кадках стоят настоящие, а не пластмассовые, пальмы, фикусы, а за ними — удобные диванчики. И если кому–то хочется посидеть на переменке в тишине, или посекретничать с кем–нибудь о чем–нибудь — к его услугам вот такой уголок.

В общем, сели мы с Хряпиным на диванчик, и он приступил к своему делу.

То есть попытался приступить, но только краснел и мекал что–то неразборчивое:

— Слава, это… Тут такое дело… В общем, это… Я давно хотел… Да только все никак… В общем, я вчера… Ну вот и думаю… Решил давно вчера к тебе подойти… Чтобы ты подошел… И сам сказал… А я вчера подумал… Чтобы ты подошел…

— Так, стоп! — прервал я его. — В таком духе мы продолжать не будем. Говори прямо, чего тебе надо?..

— Людку Карпухину!.. — вдруг брякнул Хряпин.

Я даже растерялся на мгновение.

— В каком это смысле?… — спросил я Генку осторожно.

А Генка вместо ответа шмыгнул носом и вдруг протянул мне какие–то листки.

— Вот, прочитай…

— Можно вслух?..

— Можно… — обреченно разрешил Генка. — Только не громко…

И я прочитал:

Я ошеломленно посмотрел на Генку.

— Ты что, влюбился в Карпухину?..

Он вздохнул совсем обреченно, еще раз шмыгнул носом и кивнул головой.

— В самую красивую девочку нашего класса?..

Новый кивок и очередной шмыг носом.

— В девочку, которая выше тебя на полторы головы?.. Я имею в виду, в физическом смысле. А так она, конечно, такая же двоечница, как и ты!..

Новый кивок.

— Да уж, тут вы два сапога пара!..

Безутешный вздох.

— Только ты зря это, Генка!.. Она на тебя и не смотрит!.. С высоты своего роста она тебя не замечает!.. Хотя это, конечно, временно, ты же еще вырастешь, но все–таки…

Обреченный шмыг.

И тут я с еще большим ошеломлением увидел, что Генкины глаза подозрительно заблестели.

— Ну вот я поэтому и написал!.. — прошептал он, едва справляясь с нахлынувшими на него чувствами. — Там еще есть, на другом листке. Белые стихи…

— Белые?..

— Ну, да, без рифмы которые…

И я прочитал Генкины «белые» стихи:

«Людмила!

Если бы ты была цветочком, растущим на грядке, а я — облачком в небе, то, если бы наступила засуха, я бы пролился на тебя дождиком, весь, без остатка, чтобы ты могла расцвести в полную силу!.. Я бы всего себя для тебя не пожалел!..

Людмила!

Если бы ты была маленькой золотой рыбкой, а я — озером, где ты живешь, я вырастил бы для тебя вкусные и очень густые водоросли, чтобы тебе было где прятаться от рыб–хищников, и где бы ты могла спокойно питаться! Я бы хотел, чтобы тебе было всегда вкусно и безопасно среди меня!..

Людмила!

Если бы я был вселенной, я бы подарил тебе все звезды, которые у меня бы были, чтобы ты могла владеть ими и установить на всех планетных системах справедливый порядок! Я бы хотел, чтобы все в мире стало бы таким же красивым, как ты сама…»

— Это не стихи. — сказала я. — Это уже целая поэма!..

— Ты смеешься, да?.. — спросил Хряпин.

И по его щеке скатилась слеза!..

Он искренне страдал от нерезделенной любви!.. И еще, надо полагать, от жестокости окружающего мира, не способного правильно оценить его высоких чувств…

— Нет, Геннадий, я не смеюсь. — ответил я серьезно. — Даже и не думал смеяться!.. Стихи твои, конечно, требуют доработки, но зато в них есть что–то такое…

— Есть, да?!.. — обрадовался Генка.

— Конечно, есть! Но, ты ведь сам понимаешь… В соответствии с законами физиологии Карпухина тебя значильно переросла, хотя и старше всего на полгода. На полгода ведь, да?..

Хряпин кивнул.

А я продолжал:

— То есть она по своему физическому развитию уже почти что взрослая девушка. А ты еще мальчик!.. Сто лет назад ее бы уже замуж выдали, и все дела. А тебе еще расти и расти!..

Говоря это, я чувствовал себя совсем взрослым, мудрым человеком, а Хряпина — глупеньким таким несмышленышем.

И он с этим внутренне был согласен, судя по выражению его лица.

— Да и зачем тебе Карпухина?.. — добавил я. — У нее же ветер в голове!.. Немного подрастешь — влюбишься в другую. Без ветра. С умными мыслями и правильными поступками!..

— Не надо мне другую! — встрепенулся Хряпин. — И ветер в ней… в смысле, в ее голове пускай дует куда хочет!.. Зато она добрая. Она нежная. Она понимающая!..

— Карпухина — нежная и понимающая?! — удивился я. — Ну ты даешь!.. Никогда я в ней не замечал какой–то там нежности!.. И понимания тоже.

— Зато я замечаю. — заявил Хряпин. — В общем, это…Я тебя вот и прошу, передай ей эти стихи. Может быть, она увидит!.. Ну, в общем, это…

Я немного подумал, помахивая Хряпинскими стихами.

— Нет. — сказал я. — Стихи твои я ей передавать не буду.

— Не будешь?.. — вновь встрепенулся Хряпин.

И на этот раз в его глазах мелькнуло отчаяние.

Сам–то он никогда не посмеет подойти к Карпухиной со своей любовью!..

— Не буду. — повторил я. — Я сделаю лучше. То, что и надо сделать в этой ситуации!.. Лучше, знаешь ли, ужасный конец, чем ужас без конца!. Так что я сейчас приведу Карпухину к тебе. И ты сам передашь ей свои стихи!

— Ее саму?!.. Ко мне?!.. — завопил Хряпин. — Но… как же это… Как же я?..

— Как надо! На, держи свои стихи. Жди здесь! И не вздумай сбегать!..