С некоторых пор мне казалось, что Марсали пытается набраться решимости для разговора со мной, и я полагала, что рано или поздно это случится: какие бы чувства она ко мне ни испытывала, других женщин на борту не было. Со своей стороны, я любезно ей улыбалась и говорила «доброе утро», но первый шаг должна была сделать она.

И наконец она сделала его, посреди Атлантического океана, спустя месяц после нашего отплытия из Шотландии.

Сидя в нашей каюте, я вносила в журнал запись о проведенной малозначительной ампутации – одному матросу пришлось удалить два расплющенных пальца, – когда в дверном проеме возникла Марсали, задиристо подняв голову.

– Мне нужно кое-что узнать, – решительно заявила она. – Вы мне не нравитесь, и, наверное, для вас это не секрет, но папа говорит, что вы вроде как ведунья, а мне кажется, что вы, даже если и шлюха, женщина честная, так что врать мне не станете.

Существовало множество способов достойно отреагировать на столь примечательное вступление, но я от них отказалась.

– Очень может быть, – сказала я, положив перо. – А что ты хочешь узнать?

Убедившись, что я не разозлилась, девушка проскользнула в каюту и села на табурет, единственное свободное место.

– Ну, это касается младенцев, – пояснила она. – Что с этим делать?

Я подняла брови.

– Тебе что, мать не рассказала, откуда берутся дети?

Она нетерпеливо фыркнула и презрительно усмехнулась, сдвинув светлые брови.

– Вот еще! Разумеется, я знаю, откуда берутся дети. Это любая дурочка знает. Женщина дает мужчине засадить ей между ног свою штуковину, и девять месяцев спустя – готово, младенчик. Но я-то хочу узнать, как сделать, чтобы этого не было.

– Понимаю, – произнесла я, глядя на нее с немалым интересом. – Значит, ты не хочешь ребенка? Даже состоя в законном браке? Странно! Считается, что большинству молодых женщин хочется иметь детей.

– Ну, – медленно проговорила она, теребя подол платья, – не то чтобы мне вовсе не хотелось. Может быть, когда-нибудь я и заведу ребеночка. Будет такой красавчик, черноволосый, как Фергюс. – На миг на ее лице появилось мечтательное выражение, но она тут же опять посуровела. – Однако сейчас я не могу.

– Почему?

Задумавшись, Марсали надула губки.

– Из-за Фергюса. Мы с ним до сих пор не ложились в постель. Только и удается, что целоваться здесь и там, прячась за переборками. Все из-за отца да его чертовых дурацких понятий.

– Аминь! – усмехнулась я.

– Что?

– Неважно, – отмахнулась я. – Какое это имеет отношение к нежеланию заводить детей?

– Я хочу, чтобы мне это нравилось, – призналась девушка. – Ну, когда мы с ним все-таки ляжем в постель.

Я прикусила изнутри нижнюю губу.

– Я… хм… понимаю, что это, конечно, может иметь отношение к Фергюсу, но решительно не возьму в толк, при чем здесь дети.

Марсали смотрела на меня настороженно. Не враждебно, скорее оценивающе.

– Фергюс хорошо к вам относится, – сказала она.

– Мне он тоже симпатичен, – осторожно ответила я, не понимая, к чему этот разговор. – Я ведь знала его давно, еще мальчишкой.

Неожиданно она заметно расслабилась, худенькие плечи слегка опустились.

– О, так вы знаете это? Я имею в виду, где он родился?

Неожиданно я поняла, что ее тревожило.

– Насчет борделя в Париже? Конечно знаю. Он и тебе рассказал?

Марсали кивнула.

– Да, уже давно. На прошлый Новый год.

Ну конечно, в пятнадцать лет кажется, что год – это огромный период времени.

– Это случилось, когда я призналась, что люблю его, – продолжила Марсали, не отрывая глаз от своей юбки. Ее щеки слегка порозовели. – Он ответил, что тоже меня любит, но что моя матушка ни за что не согласится на нашу свадьбу. «Почему? – удивилась я. – Что страшного в том, что ты француз? Не всем же быть шотландцами». И в руке его я тоже ничего особенного не видела: вон мистер Муррей ковыляет себе на деревянной ноге, а матушка относится к нему со всем уважением. Тут он и сказал, что это не самое дурное, да все и выложил. О Париже, о том, что родился в борделе и был карманником, пока не повстречал отца.

Она подняла глаза, в светло-голубой глубине которых светилось удивление.

– Мне кажется, он думал, что меня это испугает. Порывался уйти, говорил, что не должен больше меня видеть. Ну да ладно. – Марсали повела плечами, отбрасывая светлые волосы. – С этим я разобралась быстро.

Она взглянула прямо на меня.

– Я бы вообще не стала об этом упоминать, если бы вы уже не знали. Но раз так вышло… да, признаюсь, что меня беспокоит вовсе не Фергюс. Он-то уверяет, будто знает, что да как, и мне самой понравится, не с первого раза, так со второго. Но вот матушка моя говорила совсем другое.

– Что именно она тебе говорила? – заинтересовалась я.

Марсали слегка нахмурилась.

– Ну, – медленно проговорила девушка, – в сущности, не так много она и сказала. Правда, когда узнала от меня про Фергюса, пригрозила, что он будет вытворять со мной ужасные вещи, потому что жил среди шлюх и мать его… мать его тоже была шлюхой.

Щеки Марсали порозовели, глаза уставились в пол, а пальцы вцепились в подол юбки. Проникавший в окно морской бриз мягко шевелил ее светлые волосы.

– Когда у меня впервые отошли крови, мама сказала мне, что это часть проклятия Евы, с которым ничего не поделаешь и надо просто смириться. Я спросила, что это за проклятие, и она прочла мне из Библии все, что святой Павел говорил о женщинах как о порочных, грязных, греховных существах, на которых лежит проклятие их праматери Евы, из-за чего они обречены вынашивать и рожать детей в муках.

– Никогда особо не задумывалась о святом Павле, – заметила я, и Марсали изумленно вскинула глаза.

– Но ведь о нем написано в Библии!

– Как и о многом другом, – отрезала я. – Ты слышала историю о Гедеоне и его дочери? Или о малом, который отдал свою жену на растерзание толпе разбойников, чтобы они не добрались до него? Тоже был божий человек, как и Павел. Но продолжай.

Она какое-то время изумленно взирала на меня, потом неуверенно продолжила:

– Матушка говорила, что, раз такое случилось, можно считать, что я уже подросла, скоро буду годиться в невесты и, того и гляди, выйду замуж. А потому мне следует знать, что долг женщины состоит в выполнении всех желаний мужа независимо от того, нравится ей это или нет. И выглядела она при этих словах очень печальной… Я тогда подумала: в чем бы ни заключался женский долг, он должен быть ужасен, недаром святой Павел говорил о вынашивании и рождении детей в муках…

Марсали умолкла и вздохнула. Я сидела тихо, дожидаясь продолжения. Оно последовало, но сбивчивое, словно ей было непросто подобрать нужные слова.

– Я не помню своего настоящего отца: англичане забрали его, когда мне было всего три года. Но вот когда матушка вышла замуж за Джейми, я уже была достаточно большой, чтобы обратить внимание на то, какие между ними отношения.

Девушка шлепнула себя по губам: ей было непривычно называть Джейми по имени.

– Оте… то есть Джейми, он добрый человек, во всяком случае, всегда был таким со мной и Джоан. Но я примечала: стоило отцу обнять матушку за талию и попытаться привлечь к себе, как она отстранялась.

Девушка пожевала губу.

– Видно было, что она боится; она не хотела, чтобы он к ней даже притрагивался. Но я ни разу не видела, чтобы он сделал ей что-то плохое, как-то напугал ее при нас, и думала, что это имеет отношение к происходящему между ними наедине, в постели. Мне и Джоан было интересно узнать, что же там за страсти такие, ведь у матушки никогда не было синяков ни на руках, ни на лице. Не то что у Магдален Уоллес, которую муж лупасил каждый базарный день, напившись пьян. Но нет, папа матушку не бил.

Марсали облизала высушенные жарким соленым воздухом губы, и я подвинула к ней кувшин с водой. Она кивнула в знак благодарности и налила себе полную чашку.

– Мне кажется, – продолжила она, глядя на воду, – все дело в том, что у матушки были дети, то есть мы, и, наверное, это было ужасно и она боялась, что они заведутся снова и будет так же ужасно. Поэтому она и не хотела ложиться в постель с отц… с Джейми, из-за этого страха.

Она сделала глоток, поставила чашку и вызывающе посмотрела на меня.

– Я видела вас с отцом, – сказала Марсали. – За миг до того, как он меня заметил. Мне показалось, вам нравилось, что он делал с вами в постели.

У меня отвисла челюсть.

– Ну да, – слабо проговорила я. – Нравилось.

Марсали удовлетворенно хмыкнула.

– Вам нравится и когда он прикасается к вам, я видела. Однако детей у вас не было. А я слышала, что существуют способы не заводить их. Правда, их, похоже, никто не знает, но уж вы-то женщина сведущая, вам сам бог велел.

Она склонила головку набок, внимательно глядя на меня.

– Вообще-то я бы хотела иметь ребенка, – пояснила она, – но Фергюс для меня важнее. Поэтому ребенка пока не будет, если вы научите меня, как беречься.

Я убрала волосы за уши, размышляя, с чего начать.

– Прежде всего, – сказала я с глубоким вздохом, – дети у меня были.

При этих словах глаза девушки стали круглыми.

– Правда? А отец… Джейми знает?

– Естественно, – раздраженно ответила я. – Это же его дети.

– Никогда не слышала, чтобы папа упоминал о каких-либо детях.

Ее светлые глаза подозрительно прищурились.

– Видимо, он решил, что это не твое дело, – язвительно сказала я. – И был прав.

Марсали по-прежнему смотрела на меня с подозрением, и я сдалась.

– Первая девочка умерла. Во Франции. Там она и похоронена. Моя… наша вторая дочка родилась после Куллодена, она уже взрослая.

– Выходит, он ни разу ее не видел? Она так и выросла? – медленно произнесла Марсали, нахмурившись.

Я лишь покачала головой, на миг лишившись способности говорить: казалось, что-то застряло у меня в горле, так что я даже потянулась за водой. Марсали, слегка отклонившись в сторону, противоположную той, куда качнулся корабль, пододвинула кувшин ко мне.

– Это очень печально, – тихо сказала она, скорее самой себе, и снова подняла на меня глаза, сосредоточенно морща лоб и силясь подобрать верные слова. – Итак, у вас были дети, но это ничего для вас не изменило? Ммфм… Но это было давно, и, потом, у вас ведь был другой мужчина, пока вы жили во Франции?

Она вытянула нижнюю губу, прикрыв ею верхнюю, и это сделало девушку похожей на маленького упрямого бульдога.

– Это, – твердо заявила я, – определенно не твое дело. Что же до того, меняют ли что-то для женщин роды, то да, бывает, хотя не всегда и не для всех. И в любом случае у женщины могут быть свои соображения насчет того, когда стоит заводить ребенка, а когда нет.

– Значит, существуют способы?

– Способов полно, только, увы, вот в большинстве своем они ненадежны, – ответила я, с сожалением вспоминая о пилюлях для контрацепции.

Однако мне достаточно хорошо запомнились и наставления опытных повитух из «Обители ангелов» в Париже, где я работала двадцать лет назад.

– Дай-ка мне небольшую коробку, вон оттуда, из шкафчика, – попросила я, указывая на дверцы над ее головой. – Ага, вот эту. Так вот, некоторые французские повитухи используют отвар гвоздичного перца и валерианы, – продолжила я, копаясь в коробке. – Но это довольно опасно и, думаю, не вполне надежно.

– Вы по ней скучаете? – неожиданно спросила Марсали и в ответ на мой непонимающий взгляд пояснила: – По вашей дочери?

Лицо ее стало каким-то отстраненным, и мне показалось, что этот вопрос имел отношение скорее к Лаогере, чем ко мне.

– Да, – просто ответила я. – Но она выросла, у нее своя собственная жизнь.

В горле у меня снова встал ком, и мне пришлось склониться над коробкой, чтобы спрятать лицо. Шансы на то, что Лаогера когда-нибудь снова увидит Марсали, были примерно таковы, как и мои – увидеть Брианну. Думать об этом мне совсем не хотелось.

– Смотри, – сказала я, доставая большой кусок очищенной губки.

Я вынула один из вложенных в пазы крышки хирургических ножей и аккуратно отрезала несколько маленьких кусочков, каждый примерно в три дюйма в длину и ширину. Снова порывшись в коробке, я нашла маленький флакончик масла из пижмы и под зачарованным взглядом Марсали пропитала им один квадратик.

– Вот, это чтобы ты знала, сколько масла нужно использовать. Если нет масла, можешь пропитать губку уксусом, в крайнем случае сойдет даже вино. Кусочек губки помещаешь в себя перед тем, как лечь с мужчиной в постель. Не забудь сделать это даже в первый раз. Чтобы забеременеть, хватит и одного раза.

Марсали кивнула и осторожно коснулась губки указательным пальцем.

– Да? И что потом? Я должна вытащить это обратно или…

Истошный вопль сверху, сопряженный с внезапным креном «Артемиды», как будто она вдруг свернула свои паруса, прервал нашу беседу. Наверху что-то случилось.

– Потом расскажу, – пообещала я, сунула ей бутылку с губкой и поспешила в проход.

Джейми, стоя на корме рядом с капитаном, наблюдал за тем, как сзади к нам приближалось большое, раза в три больше «Артемиды», трехмачтовое судно с целым лесом снастей и парусов. Черные фигурки матросов сновали по оснастке, как блохи по простыне. За кораблем тянулся белый дымок, след недавнего выстрела.

– Они что, в нас стреляют? – удивилась я.

– Нет, – мрачно ответил Джейми. – Пока это только предупредительный выстрел. Они хотят произвести досмотр.

– А могут?

Этот мой вопрос адресовался капитану Рейнсу, выглядевшему еще более мрачно, чем обычно: опущенные уголки его рта утонули в бороде.

– Могут, – ответил он. – При постоянном ветре, как сейчас, в открытом море нам от них не уйти.

– А что это вообще за корабль?

Над мачтой реял флаг, но на таком расстоянии, да еще когда приходилось смотреть против солнца, он казался черным.

– Военный корабль британского флота, – ответил Джейми, невыразительно глядя на меня. – Семьдесят четыре пушки. Сдается мне, тебе лучше спуститься вниз.

Это была скверная новость. Хотя Британия больше не находилась в состоянии войны с Францией, отношения между двумя странами никак нельзя было назвать сердечными. «Артемида» была вооружена, но ее четыре двенадцатифунтовые пушки предназначались для защиты от легких суденышек пиратов и, разумеется, не позволяли дать отпор военному кораблю.

– Что им от нас надо? – спросил Джейми капитана.

Рейнс покачал головой, его пухлое лицо потемнело.

– Скорее всего, принудительная вербовка, – буркнул он. – У них не хватает матросов. Взгляните на их такелаж, на бак… – Капитан неодобрительно махнул рукой в сторону военного корабля. – Они могут призвать всех наших матросов, которые выглядят британскими подданными, – это половина команды. И вас, мистер Фрэзер, тоже, если вы не захотите выдать себя за француза.

– Проклятье! – тихо выругался Джейми, взглянул на меня и нахмурился. – Я разве не сказал, чтобы ты отправлялась вниз?

– Сказал, – ответила я, но вместо того, чтобы уйти, придвинулась к нему, не сводя глаз с военного корабля.

Офицер в расшитом золотом мундире и шляпе с галуном спускался с его борта в корабельную шлюпку.

– Если британских матросов призовут, – спросила я капитана Рейнса, – что с ними будет?

– Им придется служить на борту «Дельфина», – он кивнул в сторону военного корабля с носовым украшением в виде головы губастого морского животного, – в качестве моряков военного флота. По прибытии в порт их могут отпустить, а могут и не отпустить.

– Что? Ты хочешь сказать, что они имеют право просто захватывать первых попавшихся людей и заставлять их служить матросами, сколько им вздумается?

При одной мысли о том, что Джейми может вот так, неожиданно, исчезнуть, меня пробрал ужас.

– Имеют, – подтвердил капитан. – И если они это сделают, нам придется добираться до Ямайки с половиной команды.

Он повернулся и отправился встречать шлюпку.

Джейми сжал мой локоть.

– Иннеса и Фергюса никто не заберет, – сказал он. – Они помогут тебе в поисках Айена. Если нас заберут, – (это «нас» больно укололо меня), – отправляйся на плантацию Джареда у Сахарного залива и начинай поиски оттуда.

Джейми посмотрел на меня сверху вниз и улыбнулся.

– Там мы с тобой и встретимся, – добавил он, сжимая мой локоть. – Трудно сказать, как скоро, но я непременно туда прибуду.

– Но ты можешь выдать себя за француза! – попыталась протестовать я. – Никто тебя не уличит.

Он смерил меня долгим взглядом и покачал головой.

– Нет. Неужели ты думаешь, что я позволю им забрать моих людей, а сам спрячусь, прикрывшись французским именем?

– Но…

Я хотела сказать, что шотландские контрабандисты вовсе не «его люди» и ему совсем не обязательно идти ради них на такие жертвы, но не стала, поняв, что возражения бесполезны. Шотландцы не были его родичами или арендаторами, среди них мог оказаться предатель, но это он, Джейми, завел их сюда, а значит, он в ответе за них, что бы ни случилось.

– Не бери в голову, англичаночка, – тихо сказал он. – Со мной все будет в порядке. Но на данный момент нам лучше называться супругами Малькольм.

Он похлопал меня по руке и двинулся вперед, готовый встретить любую судьбу. Я поплелась за ним. Когда лебедка подтянула визитера, брови капитана Рейнса полезли на лоб.

– Господи помилуй, что это? – пробормотал он, увидев появившуюся над бортом «Артемиды» голову.

То был молодой человек лет двадцати пяти, его осунувшееся лицо и понурые плечи свидетельствовали о крайней усталости. Мундир был ему велик, рубаха под ним – грязна; ступив на палубу «Артемиды», он пошатнулся.

– Вы капитан этого корабля? – Глаза молодого англичанина покраснели от усталости, однако это не помешало ему мигом вычленить капитана Рейнса из толпы угрюмых матросов. – Я Томас Леонард, исполняющий обязанности капитана корабля «Дельфин», флота его величества. Ради бога, – прохрипел он, – у вас на борту есть хирург?

Внизу, за стаканом портвейна, капитан Леонард объяснил, что четыре недели назад на «Дельфине» разразилась эпидемия – какое-то моровое поветрие.

– Половина команды слегла, – сказал он, вытирая с подбородка малиновую каплю. – Тридцать человек мы уже потеряли, и есть основания опасаться, что потеряем гораздо больше.

– Капитана вы тоже лишились? – спросил Рейнс.

Леонард покраснел.

– Наш… наш капитан и оба его старших помощника умерли на прошлой неделе, а также хирург и помощник хирурга. Я был третьим помощником и принял командование на себя.

Это объясняло и необычную молодость командира, и его нервное состояние: в один миг превратиться из младшего офицера в командира военного корабля с экипажем в шестьсот человек и эпидемией на борту – такое испытание повергнет в дрожь кого угодно!

– Если бы у вас нашелся кто-нибудь обладающий медицинскими познаниями…

Его взгляд с надеждой перебегал с капитана Рейнса к слегка хмурившемуся Джейми.

– Хирург на «Артемиде» я, капитан Леонард, – прозвучал из дверного проема мой голос. – Опишите симптомы болезни.

– Вы?

Голова молодого капитана дернулась в мою сторону, челюсть отвисла, открыв взгляду язык с белесым налетом и зубы в пятнах от табачной жвачки.

– Моя жена – редкостная целительница, капитан, – мягко пояснил Джейми. – Если вы нуждаетесь в помощи, я рекомендовал бы вам рассказать ей о том, что у вас происходит, выслушать ее рекомендации и неукоснительно им следовать.

Леонард моргнул, сделал глубокий вздох и кивнул.

– Хорошо. Так вот, кажется, все начинается со спазмов в животе, сопровождающихся поносом и рвотой. Заболевшие жалуются на сильную головную боль, их бросает в жар. Они…

– Есть ли у больных сыпь на животе? – спросила я, и он энергично закивал.

– Есть. А у некоторых еще и кровотечение из заднего прохода. О, прошу прощения, мэм! – Молодой человек покраснел. – Мне не следовало в присутствии дамы…

– Кажется, я знаю, что это может быть, – прервала я его извинения.

Во мне нарастало знакомое воодушевление врача, ставящего правильный диагноз и знающего, как бороться с недугом. «Труба зовет!» – подумала я с кривой усмешкой.

– Конечно, для полной уверенности мне лучше бы осмотреть больных, но…

– Моя жена будет рада помочь вам советом, капитан, – встрял Джейми. – Но, боюсь, подняться к вам на борт она не может.

– Вы уверены? – Глаза капитана Леонарда были полны отчаяния. – Если бы миссис Малькольм хотя бы взглянула на мою команду…

– Нет! – произнес Джейми в тот же самый миг, когда я сказала:

– Да, конечно.

Джейми встал и со словами: «Прошу прощения, капитан Леонард» – вытащил меня из каюты в проход, ведущий к кормовому трюму.

– Ты с ума сошла? – прошипел он, схватив меня за руку. – Это надо додуматься – отправиться на чумной корабль! Рискнуть жизнями – своей, команды, юного Айена – из-за какой-то шайки чертовых англичан!

– Это не чума, – возразила я, пытаясь высвободить руку. – Никакой опасности для меня нет. Да отпусти ты меня, чертов шотландец!

Отпустить он, правда, отпустил, но по-прежнему загораживал трап, сверкая глазами.

– Послушай меня, – терпеливо сказала я. – Это не чума. Судя по описанию болезни, у них там эпидемия брюшного тифа. А тифом я заразиться не могу, я же рассказывала тебе про вакцинацию.

По его лицу пробежала тень сомнения. Несмотря на все мои объяснения, микробы и вакцины казались ему чем-то относящимся к области черной магии.

– Да? – скептически пробормотал он. – Может, оно и так, но…

– Послушай! – с нажимом повторила я. – Я врач. Они больны, и я могу что-то для них сделать… и… и обязана сделать!

Определенное воздействие этот образец красноречия произвел. Джейми приподнял бровь, как бы предлагая мне продолжить.

Я глубоко вздохнула. Как могла я объяснить это – необходимость, внутреннюю потребность исцелять? Фрэнк, хоть и на свой манер, понимал. Значит, должен существовать способ донести это и до Джейми.

– Я дала клятву. Когда стала врачом…

Брови его полезли на лоб.

– Клятву? – повторил он за мной. – Что за клятву?

До сих пор мне довелось произнести клятву Гиппократа вслух только один раз, однако ее текст, заключенный в рамочку, висел в моем кабинете. Это был подарок Фрэнка в честь окончания медицинской школы.

Я сглотнула ком в горле, закрыла глаза и заговорила, словно перед моим внутренним взором развернули свиток:

– «Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство… Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла… Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство… В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами. Что бы при лечении – а также и без лечения – я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому».

Я открыла глаза и увидела, что Джейми внимательно меня разглядывает.

– Э… часть этого только дань традиции, – пробормотала я.

Уголок его рта слегка дернулся.

– Понятно, да, начало звучит малость по-язычески, но мне понравилось место, где ты обязуешься никого не совращать.

– Так и думала, что тебе понравится, – буркнула я. – Со мной добродетели капитана Леонарда ничто не грозит.

Он слегка фыркнул и запустил пальцы в волосы.

– Значит, у вас, у врачей, так принято? Вы считаете себя обязанными помогать каждому, кто к вам обратится, даже врагу?

– Да, если он болен или ранен, – ответила я, ища понимания в его глазах.

– Ну ладно, – неохотно согласился он. – Мне самому случалось порой давать клятвы, и я держал слово, хотя это всегда было нелегко.

Джейми дотронулся до моей правой руки, и его пальцы замерли на серебряном колечке.

– Одни обеты, однако, перевешивают другие, – произнес он, глядя мне в лицо.

Солнце, падая из люка над головой, высвечивало рукав его рубашки, золотило кожу руки и вспыхивало на серебре моего обручального кольца.

– Да, – тихо сказала я. – Ты знаешь, так оно и есть. – Я положила другую руку ему на грудь, и золотое кольцо блеснуло, поймав луч солнца. – Но когда держишь одну клятву, иногда неминуемо нарушаешь другую…

Джейми вздохнул и нежно поцеловал меня.

– Ну ладно. Не становиться же тебе клятвопреступницей. – Он выпрямился и с сомнением добавил: – А эта твоя… вакцинация и вправду работает?

– Еще как работает, – заверила я его.

– Может, мне все-таки стоит пойти с тобой?

– Тебе нельзя: ты ведь не был привит, а брюшной тиф – ужасно заразная штука.

– Ты сделала вывод о тифе только на основании слов капитана Леонарда, – заметил он, – и пока не можешь быть в этом уверена.

– Не могу, – признала я. – Но есть только один способ удостовериться.

На борт «Дельфина» меня подняли в подвесной боцманской люльке, жутко раскачивавшейся в воздухе над пенящимся морем. После неуклюжего приземления ощутив под ногами твердь, я подивилась тому, как прочна и солидна палуба военного корабля по сравнению с хлипким дощатым настилом «Артемиды», оставшимся далеко внизу. Я взирала на наше суденышко, как с Гибралтарской скалы.

Пока я переходила с корабля на корабль, ветер растрепал мои волосы. Я собрала их наверх и заколола как смогла, после чего потянулась за медицинским саквояжем, который дала подержать гардемарину.

– Лучше всего сразу покажите мне больных, – велела я.

Ветер был свежим, и я подумала, что обеим командам будет не так-то просто удерживать корабли борт к борту.

Под палубой было сумрачно, маленькие масляные лампы, мягко покачивавшиеся вместе с корпусом корабля, давали мало света, и ряды подвесных коек с лежащими на них людьми прятались в глубоких, лишь кое-где разрежавшихся тенях. Все это напоминало лежбище китов или еще каких-то морских животных, сбившихся в тесную стаю и покачивающихся на волнах.

Внизу стояла ужасающая вонь. Воздух поступал сюда с палубы через узкие вентиляционные отверстия, чего было явно недостаточно.

К смраду немытых матросских тел примешивалось отвратительное зловоние рвоты и кровавого поноса. Жидкие фекалии то здесь, то там пятнали палубу под гамаками, ибо некоторые больные были слишком слабы, чтобы дотянуться до какого-нибудь из немногих имеющихся в наличии горшков. Пока я осторожно продвигалась вперед, мои подошвы прилипали к полу и отрывались с противным, чмокающим звуком.

– Мне нужно больше свету! – бросила я приставленному ко мне в качестве сопровождающего унылому, перепуганному гардемарину.

Он прикрывал лицо шарфом с самым несчастным видом, однако повиновался – подняв фонарь, продвинулся ко мне, насколько мог среди гамаков.

Лежавший человек застонал и отвернулся, словно свет причинял ему боль. Он раскраснелся от жара, кожа на ощупь была горячей. Я задрала ему рубашку и осмотрела живот, раздутый и твердый. Когда я попыталась осторожно пальпировать, больной изогнулся, как червь, издавая жалобные стоны.

– Все в порядке, – успокаивающе сказала я. – Вам помогут, скоро вы почувствуете себя лучше. Только позвольте заглянуть вам в глаза. Да, вот так.

Я оттянула веко: зрачок на свету сузился, веки покраснели.

– Боже, уберите свет! – выкрикнул больной, отдергивая голову. – У меня от него голова раскалывается!

Итак, лихорадка, рвота, брюшные спазмы, головная боль.

– Знобит? – спросила я, махнув рукой гардемарину, чтобы убрал фонарь.

Ответом послужил утвердительный стон.

Даже в полутьме я видела, что многие люди на подвесных койках завернуты в одеяла, хотя здесь, внизу, было душно и жарко.

Если бы не головная боль, можно было бы подумать, что это обычный гастроэнтерит, но эта хворь не поражает столько людей сразу. Сомнений нет, это не отравление, а какая-то цепкая зараза. Не малярия, пришедшая в Европу с Карибских островов. Скорее всего, брюшной тиф, носителем которого является обыкновенная вошь. Эта болезнь стремительно распространяется при скоплении большого количества людей в тесном пространстве, что как раз и имело место. Да и симптомы на первый взгляд были схожими. С одним лишь отличием.

Первый осмотренный мною моряк не имел характерной сыпи на животе, второй тоже, но у третьего этот симптом обнаружился, так же как и розовые, в форме розеток пятна на липкой белой коже. Я крепко надавила на одно такое пятнышко, и оно исчезло, появившись снова, как только кровь прилила к коже. С трудом протиснувшись между гамаками, я вернулась к трапу, где меня дожидался капитан Леонард.

– Это брюшной тиф, – заявила я со всей уверенностью, какая только была возможна без микроскопа и анализа бактериального посева.

– О! – Судя по выражению осунувшегося лица, капитан был полон дурных предчувствий. – И как по-вашему, миссис Малькольм, можно с этим что-нибудь сделать?

– Да, можно, но это будет непросто. Больных необходимо вынести наверх, вымыть и уложить там, где они смогут дышать чистым воздухом. Кроме того – это уже вопрос выхаживания, – им необходимо жидкое питание. Очень много воды – кипяченой, это очень важно! – и обтирания, чтобы остановить лихорадку. Однако главное – воспрепятствовать дальнейшему распространению заразы. Тут потребуется кое-что сделать…

– Так сделайте, – прервал он меня. – Я прикажу выделить столько трудоспособных людей, сколько возможно, чтобы они выполняли все ваши распоряжения.

– Хорошо, – пробормотала я, неуверенно озираясь по сторонам. – Я начну и объясню вашим людям, что надо делать, но работа предстоит большая. А капитан Рейнс и мой муж торопятся.

– Миссис Малькольм, – с воодушевлением произнес капитан. – Я буду весьма признателен за любую помощь, какую вы сможете оказать. Нам необходимо как можно скорее попасть на Ямайку, но если поветрие охватит и оставшуюся часть команды, мы можем вообще туда не добраться.

Говорил он весьма серьезно, и я вдруг ощутила жалость к нему.

– Хорошо, – вздохнула я. – Для начала выделите мне дюжину матросов.

Взобравшись на шканцы, я подошла к борту и помахала Джейми, который стоял у руля «Артемиды», глядя наверх. Несмотря на расстояние, я хорошо видела его лицо: оно было встревоженным, но при виде меня на нем появилась широкая улыбка.

– Ты спускаешься? – крикнул он, сложив рупором ладони.

– Пока еще нет! – крикнула я в ответ. – Мне нужно два часа!

Показав два пальца для наглядности, я отступила от борта и увидела, как растаяла его улыбка.

Убедившись, что больных вынесли на корму, сняли грязную одежду и принялись мыть их морской водой, я отправилась на камбуз, чтобы проинструктировать кока и его помощников насчет гигиенических предосторожностей, и вдруг ощутила движение под ногами.

Кок, с которым я разговаривала, стремительно выбросил руку и закрыл на задвижку буфет позади себя. С той же привычной ловкостью он подхватил кастрюлю, свалившуюся с полки, сунул нанизанный на вертел окорок в нижний ящик и, развернувшись, накрыл крышкой кипятившийся над кухонным очагом котел.

Я воззрилась на него в удивлении. Мерфи проделывал у себя на камбузе такие же чудные пляски, но лишь перед тем, как «Артемида» должна была резко тронуться с места или изменить курс.

– Что… – начала было я и, не закончив вопроса, со всех ног кинулась на шканцы.

Огромная масса «Дельфина» пребывала в движении: паруса поймали ветер и под ногами ощущалась дрожь, пронизывавшая весь корпус до киля.

Выскочив на палубу, я увидела, что паруса «Дельфина» подняты и наполнены ветром. Он уходил, оставляя «Артемиду» позади. Капитан Леонард стоял рядом с рулевым, отдавая команды работавшим со снастями матросам.

– Что вы делаете? – закричала я. – Вы, чертов сопляк, что здесь происходит?

Капитан явно пребывал в смущении, но, посмотрев на меня, упрямо выставил челюсть.

– Мы должны сделать все возможное, чтобы в кратчайшие сроки прибыть на Ямайку. Я весьма сожалею, но…

– Никаких «но»! – яростно возразила я. – Остановитесь! Бросьте ваш чертов якорь! Вы не можете увезти меня с собой!

– Я сожалею, – повторил он угрюмо, – но это необходимо. Мы настоятельно нуждаемся в ваших услугах, миссис Малькольм. И не волнуйтесь вы так, – добавил капитан, стараясь говорить доверительно. Он даже потянулся, чтобы коснуться моего плеча, но не решился и уронил руку. – Я обещал вашему мужу, что флот обеспечит ваше пребывание на Ямайке до прибытия туда «Артемиды».

Увидев выражение моего лица, он отпрянул из опасения, что я могу ударить его, и на то были основания.

– Что значит «обещал моему мужу»? – процедила я сквозь зубы. – Уж не хотите ли вы сказать, что Дж… мистер Малькольм согласился на это похищение?

– Э… нет. – Похоже, капитану эти вопросы не нравились. Он достал из кармана грязный носовой платок и вытер лоб и затылок. – Боюсь, он был непреклонен.

– Непреклонен, да? Ну а как насчет меня? – Я топнула ногой по палубе, целя ему по пальцам, но он сумел отскочить. – Если вы, чертов похититель, полагаете, будто после этого можете рассчитывать на мою помощь, то подумайте как следует!

Капитан убрал свой носовой платок и вскинул подбородок.

– Миссис Малькольм, вы заставляете меня повторить то, что я уже говорил вашему мужу. «Артемида» шла под французским флагом и с французскими судовыми документами, но бо́льшую часть команды составляли англичане или шотландцы, которых я в сложившихся обстоятельствах имел право призвать на службу: люди мне, как вы понимаете, нужны позарез. Я согласился не трогать никого из них в обмен на ваши медицинские познания.

– Ага, то есть решили вместо них призвать меня. Замечательно. И мой муж согласился на эту… сделку?

– Нет, не согласился, – сухо ответил молодой человек. – Однако капитан «Артемиды» признал весомость моих аргументов.

Он моргнул. Глаза у него опухли и покраснели от недосыпания, капитанский мундир был слишком велик и болтался на худощавом теле, как на пугале, но тем не менее ему как-то удавалось сохранять в своем облике достоинство.

– Мне следует принести извинения за свое поведение, которое, конечно, может показаться неджентльменским, – сказал юный командир, – но постарайтесь понять, миссис Малькольм, мною двигало отчаяние. Вы были нашим единственным шансом. И я был обязан его использовать.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то нелицеприятное, но передумала. Несмотря на свой гнев и беспокойство насчет того, что скажет Джейми, когда я увижусь с ним снова, я не могла не отнестись к молодому капитану с сочувствием и пониманием. Что ни говори, а без помощи он и вправду рисковал остаться без большей части своей команды. Да и с моей помощью без потерь, скорее всего, не обойтись. Но об этой перспективе мне не хотелось думать.

– Ладно, – процедила я сквозь зубы, глядя на быстро уменьшающиеся паруса «Артемиды». Не будучи подвержена морской болезни, я вдруг ощутила противную пустоту в желудке при виде остающегося позади корабля, а с ним и Джейми. – Выбора у меня все равно нет, так что будьте добры выделить сколько сможете людей для наведения чистоты под палубами. И вот еще: надо полагать, у вас на борту имеется алкоголь?

Мой вопрос его удивил.

– Алкоголь? Ну конечно, есть ром для матросского грога и, думаю, некоторое количество вина для кают-компании. А в чем дело?

– А в том, что я должна выяснить, на что могу рассчитывать, – ответила я, пытаясь отодвинуть в сторону собственные эмоции и в первую очередь разобраться со сложившейся ситуацией. – Мне нужно потолковать с вашим экономом.

Леонард направился к сходному трапу, но, видимо сообразив, что при спуске мои нижние юбки окажутся на виду, покраснел и неловким жестом предложил мне спускаться первой. Закусив губу то ли от смеха, то ли от злости, я полезла в люк. И уже спустилась по трапу, когда сверху донеслись голоса:

– Нет, кому говорят! Капитан занят. Что бы там у тебя ни было, приходи позже.

– Пустите меня. Потом будет поздно.

Затем послышался голос Леонарда.

– Эй, Стивенс, что там такое? В чем дело?

– Ничего особенного, сэр, – снова прозвучал первый голос, но на сей раз почтительно. – Просто матрос Томпкинс уверяет, будто знает что-то важное про того малого с корабля. Ну, того верзилу с рыжими волосами. Он говорит…

– У меня нет времени, – отрезал капитан. – Изложи свое дело помощнику, а я потом решу, заслуживает ли оно внимания.

К тому времени, когда разговор закончился, я снова поднялась до середины трапа и прекрасно все слышала. И уж конечно, моего внимания это дело заслуживало.

Проем люка затемнился: капитан Леонард спускался по трапу. Молодой человек бросил на меня настороженный взгляд, но я, сохраняя невозмутимый вид, осведомилась:

– Как у вас на борту с провизией, капитан? Больным, знаете ли, требуется особое питание. Я, конечно, не рассчитываю, что здесь найдется молоко, но…

– О, как раз молоко у нас есть! – неожиданно оживился капитан. – Представьте себе, на борту шесть молочных коз! Миссис Йохансен, супруга канонира, превосходно с ними управляется. После того как мы встретимся с экономом, я пришлю ее к вам.

Капитан Леонард представил меня мистеру Оверхолту, корабельному эконому, и отбыл, велев оказывать мне всевозможное содействие. Мистер Оверхолт, толстый коротышка с блестящей от пота лысиной, сущий Шалтай-Болтай, тут же принялся с несчастным видом бормотать об истощении припасов к концу плавания и своем затруднительном положении, но, признаться, поначалу я почти не обращала на его слова внимания. Слишком уж взволновало меня то, что я нечаянно подслушала.

Кто он такой, этот Томпкинс? Голос был незнакомым, и имени этого я совершенно точно раньше не слышала. Но важнее другое: что он знает о Джейми? И как поступит с этой информацией капитан Леонард?

Правда, в настоящий момент я все равно не могла найти ответы на эти вопросы, и в то время как часть моего сознания предавалась бесплодным гаданиям, я вела разговор с мистером Оверхолтом об имеющихся в наличии продуктах и возможности организации лечебного питания.

– Нет, солониной их кормить нельзя, – решительно заявила я. – И сухарями тоже, разве что размочив их в молоке: это годится для восстановления сил. Если, конечно, вы сначала вытряхнете оттуда долгоносиков, – добавила я.

– Тогда остается только рыба, – не слишком обнадеживающе произнес мистер Оверхолт. – С приближением к Карибским островам часто встречаются крупные косяки макрели или даже тунца. Может, нам повезет с ловлей на наживку.

– Очень на это надеюсь, – рассеянно ответила я. – На ранней стадии будет достаточно кипяченого молока и воды, но когда люди начнут выздоравливать, им потребуется легкая и полезная пища, например суп. Полагаю, мы сможем кормить их рыбным супом? А чего-нибудь более подходящего у вас нет?

– Ну… – Мистер Оверхолт замялся, явно чувствуя неловкость. – Вообще-то да, у нас есть немного сушеной рыбы, десять фунтов сахара, немного кофе, немного неаполитанского печенья и большой бочонок мадеры, но мы, конечно, не можем все это трогать.

– Почему? – удивилась я.

Он неловко переступил с ноги на ногу.

– Эти припасы предназначены для нашего пассажира.

– Какого еще пассажира? – спросила я.

Мистер Оверхолт выглядел удивленным.

– А разве капитан вам не сказал? У нас на борту новый губернатор Ямайки. Вот в чем причина, э-э, одна из причин, – тут же поправился он, нервно вытирая потную лысину носовым платком, – нашей спешки.

– Если губернатор не болен, он может есть солонину. Не сомневаюсь, ему не повредит. А сейчас будьте любезны принести вино на камбуз: мне надо работать.

В сопровождении одного из уцелевших гардемаринов, низкорослого коренастого юноши по фамилии Паунд, я совершила быструю обзорную экскурсию по кораблю, безжалостно реквизируя припасы и набирая рабочие команды. Паунд, семенящий возле меня, словно маленький свирепый бульдог, сурово сообщал удивленным и возмущенным поварам, плотникам и прочим матросам из трюмных и палубных команд, что все мои указания – пусть даже они покажутся бредовыми – следует выполнять немедленно и неукоснительно. Таков приказ капитана.

Важнее всего было установить карантин. Как только межпалубное помещение будет отмыто и проветрено, больных вернут обратно, но подвесные койки натянут не впритык (это займет больше места, но не заразившиеся могут поспать и на палубе) и снабдят всех туалетными принадлежностями. Я уже присмотрела на камбузе два большущих котла, которые собиралась задействовать. На сей счет в моем мысленном списке имелась соответствующая пометка. Хотелось лишь надеяться, что здешний кок будет не столь упрямым собственником по отношению к своему «святилищу», как Мерфи.

Я последовала за круглой, покрытой короткими каштановыми кудряшками головой Паунда в трюм за старыми парусами, которые собиралась пустить на тряпки. Попутно я размышляла о том, откуда могла пойти зараза. Возбудителем служила бацилла сальмонелла, обычно попадавшая в организм при приеме пищи с немытых рук, контактировавших с мочой или фекалиями.

Учитывая отношение матросов к гигиене, каждый в команде мог оказаться источником инфекции, но, скорее всего, им являлся кто-то имевший доступ к приготовлению и раздаче пищи: сам кок, один из двух его помощников или один из стюардов. Мне нужно было выяснить, сколько человек имело доступ к котлам, кто, когда и где подавал на стол и не случилось ли так, что на кого-то эти обязанности впервые возложили четыре… нет, поправила я себя, пять недель назад. Четыре недели назад разразилась вспышка, но нужно сделать поправку на инкубационный период.

– Мистер Паунд! – позвала я, и круглое лицо обратилось ко мне с нижних ступеней трапа.

– Да, мэм?

– Мистер Паунд, а можно узнать, как вас назвали при крещении?

– Элиас, мэм, – ответил он смущенно.

– Вы не против, если я буду обращаться к вам по имени?

Я улыбнулась ему, и он, помедлив, улыбнулся в ответ.

– Э… нет, мэм. Но капитан… может быть против. На флоте так не принято, мэм.

Элиасу Паунду было никак не больше семнадцати-восемнадцати лет. Впрочем, что уж тут говорить, если сам капитан Леонард был старше лет на пять, не более того. Однако этикет есть этикет.

– На людях я постараюсь вести себя по-флотски, – заверила я его, подавляя улыбку. – Но мы с вами собираемся работать вместе, и мне будет проще обращаться к вам по имени.

В отличие от него я знала, что ждет нас впереди: часы, дни, а может быть, и недели работы без отдыха, до полного изнеможения, когда все ощущения притупляются и лишь привычка, слепой инстинкт и, разумеется, неутомимый лидер заставляют тех, кто заботится о больных, держаться на ногах.

Я неутомимой не была, но считала необходимым поддерживать эту иллюзию, для чего мне требовалось двое-трое помощников, способных стать моими глазами и ушами на то время, пока я буду отдыхать. И раз уж судьба и капитан Леонард отвели роль моей правой руки Элиасу Паунду, нам нужно сработаться.

– Как давно вы на море, Элиас? – поинтересовалась я, наблюдая, как он поднырнул под низкую платформу, на которой свернулась кольцами толстенная, со звеньями в два моих запястья, цепь.

«Якорная, наверное», – подумала я, потрогав ее. Мне показалась, что такая штуковина удержала бы и лайнер «Королева Елизавета». Мысль эта несколько успокаивала.

– С семи лет, мэм, – ответил он, пятясь обратно задом и таща тяжелый сундук. – Мой дядюшка командовал на «Тритоне», так что там нашлась койка и для меня. Но на «Дельфине» это мой первый рейс из Эдинбурга.

Он выпрямился, отдуваясь, утер свое круглое простодушное лицо и откинул крышку сундука, открыв взору набор тронутых ржавчиной (во всяком случае, я надеялась, что это ржавчина) хирургических инструментов и кучу закупоренных бутылочек, флаконов и склянок.

Одна из склянок была разбита, и все в сундуке запорошило белым порошком, похожим на тонкую парижскую пудру.

– Мэм, вот все, что осталось после нашего хирурга, мистера Хантера. Вам это пригодится?

– Бог знает, – ответила я, заглядывая в сундук. – Посмотрим. Найдите кого-нибудь, чтобы отнести это в лазарет. А вы, Элиас, понадобитесь мне для того, чтобы серьезно поговорить с коком.

Пока я наблюдала за очисткой межпалубного пространства, меня обуревали самые разные мысли.

Прежде всего я размышляла над тем, какие шаги необходимо предпринять для противостояния болезни. Двое моряков, находившихся в тяжелой стадии обезвоживания и истощения, скончались при переноске и сейчас лежали в дальнем углу кормовой палубы, где мастер по шитью парусов зашивал усопших в их собственные подвесные койки для погребения в пучине. В каждый такой мешок в ноги покойному помещали пару пушечных ядер. Остальные сорок больных имели различные, от значительных до ничтожных, шансы остаться в живых. При наличии не только умения, но и везения мне, может быть, удастся спасти бо́льшую их часть. Но сколько случаев заболевания еще не выявлено?

По моему распоряжению на камбузе в огромных количествах кипятили воду: горячая морская вода предназначалась для уборки, а кипяченая пресная – для питья. Я поставила еще одну галочку в своем мысленном списке: надо повидаться с миссис Йохансен, занимавшейся козами, и договориться о том, чтобы молоко тоже стерилизовали.

Надо переговорить со всеми, работающими на камбузе: если удастся выявить и изолировать источник инфекции, я смогу остановить ее распространение. Галочка.

Все имеющееся в наличии крепкое спиртное, к ужасу мистера Оверхолта, было приказано доставить в лазарет. Частично его можно будет использовать в том виде, в каком есть, но было бы лучше получить чистый спирт. Есть ли возможность соорудить перегонный куб? Надо посоветоваться с мистером Оверхолтом. Галочка.

Все подвесные койки следует прокипятить и высушить, только после этого здоровым матросам можно будет в них спать. И сделать это следует быстро, до того как сменившаяся вахта отправится на отдых. Послать Элиаса, пусть приведет команду, которая займется подметанием и мытьем нижних палуб. И еще надо будет назначить наряд для стирки. Галочка.

Мысленный список необходимых дел неуклонно расширялся, но при этом в моем сознании оставался уголок для мыслей о таинственном Томпкинсе и его неведомой информации. Какой бы она ни была, это не привело к изменению курса и возвращению к «Артемиде». Или капитан Леонард не воспринял ее всерьез, или просто слишком стремился поскорее попасть на Ямайку и не желал отвлекаться на что бы то ни было.

На миг я задержалась у борта, приводя в порядок мысли. Я убрала волосы со лба и подставила лицо очищающему ветру, предоставив ему возможность сдуть и развеять зловоние болезни. Над ближайшим люком поднимался дурно пахнущий пар: по моему указанию помещения внизу отдраивали горячей водой. После этого, конечно, будет лучше, чем было, но по большому счету нужен свежий воздух, а до этого еще далеко.

Я бросила взгляд за борт, тщетно надеясь увидеть хотя бы проблеск паруса, но «Дельфин» плыл в одиночестве. «Артемида» и Джейми остались далеко позади.

Я решительно подавила накатившую волну одиночества и паники. Мне, конечно, надо будет поговорить с капитаном Леонардом: некоторые из заботивших меня проблем были связаны с ним. Это имело отношение и к возможному источнику тифозной заразы, и к роли неизвестного мистера Томпкинса в делах Джейми. Но в настоящий момент у меня имелись более неотложные заботы.

– Элиас, – позвала я, зная, что он находится где-то в пределах слышимости. – Будьте добры, отведите меня к миссис Йохансен и ее козам.