Серым холодным днем – других в декабре в Шотландии не бывает – «Артемида» причалила к мысу Ярости на северо-западном побережье.

Выглядывая из трактирного окошка, я всматривалась в плотный серый мрак, скрывавший прибрежные утесы. Здешний пейзаж вместе со всепроникающим запахом морских водорослей и столь громким прибоем, что он заглушал разговоры в маленьком кабачке у причала, служил удручающим напоминанием об острове тюленей. Айена-младшего захватили почти месяц назад. Теперь уже миновало Рождество, а мы все еще находились в Шотландии, не более чем в нескольких милях от тюленьего острова.

Джейми, несмотря на холодный дождь, не мог оставаться внутри, у огня, и нервно расхаживал вдоль пристани. Морское путешествие из Франции обратно в Шотландию он перенес не лучше, чем первую переправу через Ла-Манш, и я знала, что перспектива два или три месяца провести на борту «Артемиды» вызывала у него ужас. В то же самое время ему так не терпелось настичь похитителей, что любая задержка вызывала раздражение. Не раз, проснувшись посреди ночи, я обнаруживала, что он ушел бродить в одиночестве по улицам Гавра.

По иронии судьбы, эта последняя задержка произошла не без его участия. Мы пристали к мысу Ярости, чтобы забрать Фергюса, а с ним небольшую группу контрабандистов, за которыми Джейми послал француза, прежде чем мы отплыли в Гавр.

– Невозможно сказать, с чем мы столкнемся в Вест-Индии, англичаночка, – пояснил мне Джейми. – Я не собираюсь выступать против целого пиратского корабля в одиночку, а если дело дойдет до драки, то хотел бы сражаться рядом с людьми, которых знаю.

Контрабандисты, все как один, были людьми, привычными к морю – если не к большим кораблям, так хоть к лодкам, – и вполне годились для того, чтобы пополнить команду «Артемиды», поредевшую после окончания прошлого сезона и еще не укомплектованную полностью.

Мыс Ярости был маленьким портом и в это время года не слишком оживленным. Кроме «Артемиды» к деревянной пристани было пришвартовано лишь несколько рыбачьих лодок и кеч. Впрочем, имелся и маленький кабачок, где команда «Артемиды» весело проводила время в ожидании отплытия. Матросы, которым не хватило места внутри, сгрудились под навесами снаружи, и их товарищи передавали им через окна пенистые кружки с элем.

Джейми гулял по берегу и приходил только перекусить. Тогда он усаживался перед огнем, и от его промокшей одежды поднимались струйки пара, словно отражая его подавленное душевное состояние.

Фергюс запоздал. Похоже, что никто не возражал против ожидания, кроме Джейми и нанятого Джаредом капитана. Капитан Рейнс, плотный немолодой коротышка, большую часть времени проводил на палубе своего корабля, поглядывая одним глазом на барометр, а другим на затянутое тучами небо.

– Надо же, какое пахучее снадобье, англичаночка, – заметил Джейми во время одного из своих кратких визитов в пивную. – Что это?

– Свежий имбирь, – ответила я, подняв остаток корня, который измельчала в плошке. – У травников принято считать, что это лучшее средство от морской болезни.

– О, неужели?

Он поднял плошку, принюхался к содержимому и сильно чихнул, чем весьма потешил зевак. Я выхватила у него миску, пока он не рассыпал снадобье.

– Это тебе не нюхательный табак, – проворчала я. – Его не нюхать надо, а пить с чаем. Будешь принимать регулярно, и, надеюсь, это тебе поможет. Потому что в противном случае я не знаю, как ты перенесешь это плавание.

– Не беспокойтесь, миссис, – заверил меня один из опытных моряков, услышав наш разговор. – Новички на море, как правило, первые пару дней чувствуют себя не лучшим образом, это дело обычное. Но чаще всего все приходит в норму довольно скоро. На третий день они привыкают к качке и уже порхают по реям, будто жаворонки.

Я взглянула на Джейми, который явно не походил на птичку. Однако это замечание, судя по всему, внушило ему какую-то надежду, потому что он приободрился и помахал служанке, чтобы принесла бокал эля.

– Может быть, и так, – сказал он. – Джаред говорил то же самое: что морская болезнь обычно держится не дольше нескольких дней, при условии что море не очень бурное.

Он пригубил эль, а потом сделал еще глоток, уже побольше.

– Три дня я, пожалуй, выдержу.

Вечером второго дня мы увидели, как вдоль побережья в нашем направлении движутся шестеро всадников на косматых горных пони.

– Первым едет Риберн, – проговорил Джейми, щурясь, чтобы разглядеть их. – Вслед за ним Кеннеди, потом Иннес – у него нет левой руки, видишь? – и Мелдрум, а это Маклеод, они неразлучны. Кто же последний, Гордон или Фергюс?

– Должно быть, Гордон, – сказала я, присмотревшись через его плечо к приближавшимся всадникам, – потому что он слишком толстый, чтобы быть Фергюсом.

– И где же Фергюс, где его черти носят? – спросил Джейми Риберна, когда контрабандистов приветствовали, представили новым товарищам по команде и усадили за стол, где каждого ждали горячий ужин и желанный бокал.

Риберн, торопливо прожевав кусок пирога, пустился в объяснения.

– Ну, он, это, сказал, значит, что у него дело, а мне велел заняться покупкой лошадей да потолковать с Мелдрумом и Маклеодом, когда те, стало быть, прибудут. В ту-то пору их не было, они на лодке в море ходили и вернуться должны были через день-другой…

– Какое дело? – резко перебил его Джейми, но в ответ Риберн лишь пожал плечами.

Джейми буркнул что-то себе под нос по-гэльски, но от дальнейших комментариев воздержался и продолжил ужин.

Теперь команда собралась в полном составе, не считая Фергюса, и наутро начались приготовления к отплытию. Палуба превратилась в сцену какого-то безумного действа: люди сновали туда-сюда, выныривали из люков в совершенно неожиданных местах или сыпались со снастей, как дохлые мухи. Джейми стоял рядом со штурвалом и старался никому не мешать, хотя всякий раз, когда возникала надобность не в умении, а в физической силе, предлагал свою помощь. Однако по большей части он просто стоял, не отрывая глаз от проходившей вдоль берега дороги.

– Нам придется отплыть к середине дня, или мы пропустим прилив, – учтиво, но твердо сказал капитан Рейнс. – Через сутки погода переменится: барометр падает, да и моя шея, – он потер означенную часть тела, – говорит о том же.

Капитан кивком указал на небо, которое с утра успело сменить цвет с оловянного на свинцовый.

– У меня нет желания отплывать в шторм, и если в наши намерения входит добраться до Вест-Индии как можно скорее…

– Я понял, капитан, – перебил его Джейми. – Конечно, поступайте так, как считаете нужным.

Он отступил назад, чтобы дать пройти спешащему по делу матросу, и капитан тоже исчез, вернувшись к своим хлопотам.

День продолжался, Джейми казался собранным, как обычно, но я заметила, что негнущиеся пальцы постукивали по его бедру все чаще и чаще, единственный внешний признак беспокойства. И беспокоиться было отчего: Фергюс пробыл с ним двадцать лет, с того дня, когда Джейми нашел его в парижском борделе и нанял, чтобы перехватывать письма Карла Стюарта.

И более того: Фергюс жил в Лаллиброхе с тех пор, как родился Айен-младший. Для Фергюса этот мальчик стал младшим братом, а Джейми – почти отцом, которого Фергюс никогда не знал. Я не могла представить себе дело столь неотложное, чтобы оно оторвало юношу от Джейми. Не мог представить это и сам Джейми, и его пальцы бесконечно выбивали нервный ритм по дереву перил.

Потом пришло время, и Джейми нехотя отвернулся, оторвав взгляд от пустынного берега. Люки были задраены, лини свернуты в мотки, и несколько матросов прыгнули на берег, чтобы отдать швартовы – их было шесть, каждый толщиной с мое запястье.

Я сочувственно взяла Джейми за руку и предложила:

– Спускайся вниз. У меня есть спиртовка – заварю тебе горячего имбирного чая, а потом ты…

Звуки приближения галопирующей лошади эхом разнеслись вдоль берега: топот копыт о гравий опережал всадника.

– Вот он, чертов дуралей, – буркнул Джейми, хотя по всему было видно, какое огромное облегчение он испытал.

Повернувшись к капитану Рейнсу, Джейми вопросительно поднял бровь.

– Что, мы не пропустили прилив? Если так, то отчаливаем.

– Отдать швартовы! – гаркнул капитан.

Последний трос, удерживавший нас у причала, был откреплен, втянут на палубу и смотан. Натянулись ванты, взметнулись и развернулись над головой паруса, боцман метался по палубе, выкрикивая приказы голосом, напоминавшим скрежет ржавого железа.

– Он тронулся. Пришел в движенье! Под килем чудится живое напряженье![21] – восторженно процитировала я пришедшие на память строки, почувствовав, как палуба задрожала под моими ногами.

Корабль ожил: энергия всей команды, преобразованная мощью ловивших ветер парусов, хлынула в неодушевленный корпус.

– О господи! – глухо произнес Джейми, почувствовав то же самое.

Он схватился за поручень и закрыл глаза.

– Мистер Уиллоби говорит, что у него есть средство от морской болезни, – сказала я, с сочувствием глядя на него.

– Ха, – отозвался он, открыв глаза. – Я знаю, о чем толкует этот тип, и если он воображает, будто я ему позволю… Что за черт!

Я проследила за его взглядом, желая понять, что побудило его к такому высказыванию, и увидела на палубе Фергюса, как раз в этот миг помогавшего сойти со сходен девушке с развевающимися светлыми волосами. То была дочь Лаогеры – Марсали Маккензи.

Я и рта раскрыть не успела, как Джейми прошел мимо меня и направился к парочке.

– Это что еще за чертовщина, хотел бы я знать? – грозно произнес он, возвышаясь над ними не меньше чем на фут.

Я быстренько переместилась поближе, чтобы беготня и крики команды не мешали смотреть и слушать.

– Мы поженились, – объявил Фергюс, отважно заслонив собой Марсали.

Он выглядел одновременно и напуганным, и возбужденным, лицо под гривой черных волос побелело как мел.

– Поженились!

Руки Джейми сжались в кулаки, и Фергюс непроизвольно шагнул назад, чуть не наступив Марсали на ногу.

– Что значит «поженились»?

Я решила, что это риторический вопрос, но оказалось, что нет: Джейми в оценке ситуации явно опережал меня и сразу ухватил суть.

– Ты с ней спал? – спросил он напрямик.

Стоя сзади, я не могла видеть его лица, но догадалась, что оно выражает, хотя бы по тому, как изменилось лицо Фергюса.

Француз сделался на два оттенка бледнее и облизал губы.

– Э… нет, милорд, – сказал он как раз в тот момент, когда Марсали, сверкая глазами, выкрикнула:

– Да, спал!

Джейми окинул быстрым взглядом обоих, громко хмыкнул и отвернулся.

– Мистер Уоррен! – обратился он к корабельному штурману. – Будьте любезны, вернитесь к берегу.

Мистер Уоррен, отдававший очередной приказ, замер с открытым ртом и воззрился сперва на Джейми, потом – весьма пристально – на удалявшийся берег. За то недолгое время, что прошло с появления предполагаемых новобрачных, «Артемида» отошла в море более чем на тысячу ярдов и каменистые утесы проплывали мимо с нарастающей скоростью.

– Сдается мне, ему этого не сделать, – осторожно сказала я. – Мы едва успели отплыть с приливом.

К счастью, Джейми достаточно времени проводил в компании моряков, чтобы понять: прилив никого не ждет. Некоторое время он дышал сквозь зубы, потом кивком головы указал на лестницу, которая вела под палубу.

– Спускайтесь, оба.

Фергюс и Марсали сидели в моей каюте бок о бок на одной койке, крепко держась за руки.

Джейми махнул мне, чтобы я села на другую койку, и повернулся к парочке, уперши кулаки в бока.

– Итак, – прорычал он. – Что это за чушь насчет женитьбы?

– Это правда, милорд, – ответил Фергюс.

Он был очень бледен, но темные глаза светились от возбуждения. Здоровая рука сжимала руку Марсали, крюк лежал поперек его бедра.

– Вот как? – произнес Джейми весьма скептически. – И кто вас обвенчал?

Двое переглянулись, и Фергюс облизал губы, перед тем как ответить.

– Мы… мы заключили брачный контракт.

– В присутствии свидетелей, – вставила Марсали.

По контрасту с бледностью Фергюса, на ее щеках цвел румянец. Прекрасную кожу она унаследовала от матери, но вот упрямый подбородок явно достался ей от кого-то другого.

Девушка положила руку на грудь, и под тканью корсажа что-то хрустнуло.

– У меня есть контракт и подписи, здесь.

Джейми издал тихое рычание. По законам Шотландии мужчина и женщина действительно могли заключить договор перед свидетелями и их без венчания признавали мужем и женой.

– Ладно, – проворчал Джейми. – Но в брачную постель вы еще не ложились, а в глазах церкви договора недостаточно.

Он взглянул в кормовое окошко, где сквозь рваный туман как раз промелькнули удалявшиеся утесы, и кивнул, приняв решение.

– Мы сделаем остановку в Льюисе, чтобы напоследок запастись припасами. Там Марсали сойдет на берег, я пошлю двух матросов, и они проводят ее домой, к матери.

– Я ничего такого не сделаю! – сердито воскликнула Марсали и выпрямилась, буравя отчима взглядом. – Я поплыву с Фергюсом!

– Вот уж нет, девчонка! – отрезал Джейми. – Неужели у тебя нет ни любви, ни почтения к своей матери? Сбежать, не сказав ей ни слова, не оставив записки, бросить ее в таком волнении…

Марсали вздернула подбородок.

– Я оставила записку. Послала письмо из Инвернесса. В нем я написала, что вышла замуж за Фергюса и мы отплываем за море вместе с вами.

– Раны Христовы! Да она же вообразит, будто я знал о вашей затее!

Джейми выглядел не на шутку напуганным.

– Мы… я… попросил леди Лаогеру оказать мне честь и удостоить меня руки ее дочери, милорд, – вставил Фергюс. – В прошлом месяце, когда приезжал в Лаллиброх.

– Ага. Ладно, тебе нет нужды рассказывать мне, что она сказала, – сухо произнес Джейми, увидев румянец на щеках Фергюса. – Поскольку я догадываюсь, что общий ответ был «нет».

– Она сказала, что он бастард! – возмущенно заявила Марсали. – И преступник, и… и…

– Он и есть бастард и преступник, – заметил Джейми. – А еще калека без какой-либо собственности, что, я уверен, тоже известно твоей матери.

– А мне все равно! – Марсали схватила Фергюса за руку и посмотрела на него с пылкой любовью. – Он нужен мне.

Захваченный врасплох, Джейми потер пальцем губы, глубоко вздохнул и только потом возобновил наступление.

– Начать с того, – сказал он, – что ты слишком молода для замужества.

– Мне пятнадцать, я достаточно взрослая!

– Ага, а ему тридцать! – парировал Джейми и покачал головой. – Нет, девочка, прости, но я не могу позволить тебе сделать это. И помимо всего прочего, морское путешествие слишком опасно…

– Ты берешь ее!

Марсали презрительно мотнула головой в мою сторону.

– Оставь Клэр в покое, – невозмутимо сказал Джейми. – Она не твоя забота и…

– Вот как? Ты бросил мою мать ради этой английской шлюхи, сделал ее посмешищем всей округи, и это не моя забота? – Марсали вскочила и топнула ногой. – И тебе хватает наглости указывать мне, что я должна делать?

– Хватает, – сказал Джейми, с трудом сдерживая себя. – Мои личные дела не твоя забота!

– А мои – не твоя!

Встревоженный Фергюс встал, пытаясь успокоить девушку.

– Марсали, ma chère, ты не должна так говорить с милордом. Он всего лишь…

– Я буду говорить с ним, как хочу!

– Нет, не будешь!

Удивленная неожиданной суровостью в тоне возлюбленного, Марсали заморгала. Всего на пару дюймов выше своей новоиспеченной жены, француз обладал некой внутренней силой, позволявшей ему выглядеть значительнее, чем он был на самом деле.

– Нет, – произнес он более мягко. – Сядь, ma p’tite[22].

Фергюс усадил ее обратно на койку и остановился перед ней.

– Милорд для меня больше чем отец, – деликатно сказал он девушке. – Я тысячу раз обязан ему жизнью. И к тому же он твой отчим. Как бы ни относилась к нему твоя мать, он, несомненно, поддерживает и оберегает ее, тебя и твою сестру. Ты обязана, по крайней мере, уважать его.

Марсали закусила губу, глаза ее сверкали. Наконец она неловко повернула голову к Джейми.

– Прошу прощения, – пробормотала она, и обстановка стала чуть менее напряженной.

– Все в порядке, девочка, – хрипло произнес Джейми и вздохнул. – Но все равно, Марсали, мы должны отправить тебя обратно к матери.

– Я не поеду.

Девушка успокоилась, но подбородок по-прежнему был упрямо вздернут. Она бросила взгляд на Фергюса, потом на Джейми.

– Он говорит, что мы не спали вместе, но мы спали. Во всяком случае, я так скажу. Если меня отошлют домой, я всем заявлю, что он лишил меня невинности. Поэтому выбор простой: или я выхожу за него замуж, или окажусь опозоренной.

Ее тон был рассудительным и решительным. Джейми закрыл глаза.

– Да избавит меня Господь от женщин, – процедил он сквозь зубы, открыл глаза и хмуро посмотрел на нее. – Ладно! Женитесь, что с вами поделаешь. Но как следует, с венчанием. Мы найдем священника в Вест-Индии, когда сойдем на берег. А пока вы не сподобились благословения церкви, Фергюс не притронется к тебе. Понятно?

Он грозно взглянул на обоих.

– Да, милорд, – сказал Фергюс, сияя от радости. – Merci beaucoup![23]

Марсали сузила глаза, собираясь спорить, но вовремя смекнула, что Джейми ей не прошибить, а потому, покосившись на меня, скромно потупилась и пролепетала:

– Да, отец.

Суматоха вокруг бегства и женитьбы Фергюса хотя бы на время отвлекла Джейми от движения корабля, но этот эффект продлился недолго. Мой муж мрачнел, зеленел с каждым мгновением, но ни в какую не хотел уходить с палубы и спускаться вниз, пока побережье Шотландии оставалось на виду.

– Может быть, я уже больше не увижу родной земли, – хмуро сказал Джейми, когда я попыталась убедить его спуститься вниз и лечь, после того как его в очередной раз вырвало.

Он тяжело опирался на поручень и с тоской смотрел на остававшуюся позади невзрачную береговую линию.

– Нет, ты увидишь ее, – уверенно произнесла я. – Ты вернешься. Я не знаю когда, но знаю, что вернешься.

Он озадаченно взглянул на меня, но потом едва заметно улыбнулся.

– Ты видела мою могилу, – тихо сказал он. – Верно?

Я заколебалась, но он не казался расстроенным, и я кивнула.

– Все в порядке. – Он закрыл глаза, тяжело дыша. – Только не говори… не говори мне когда, если не против.

– При всем желании не могу, – ответила я. – Там не было никаких дат. Только твое имя. И мое.

– Твое?

Он вытаращил глаза.

Я снова кивнула, чувствуя, как при воспоминании о гранитной плите у меня встал ком в горле. То был так называемый брачный камень, высеченный таким образом, чтобы в сочетании с другим, парным, образовывать полную дугу. Я, конечно, видела только одну половину.

– На нем значились все твои имена. Поэтому я поняла, что это ты. А ниже было высечено: «Любящий муж Клэр». В то время я не поняла, что это значит, но теперь понимаю.

Он медленно кивнул, вбирая в себя услышанное.

– Понятно. Ну что ж, если я все же вернусь в Шотландию, причем в качестве твоего мужа, то вопрос «когда», пожалуй, не имеет особого значения. – Он слабо улыбнулся и добавил: – А еще это значит, что я обязательно найду Айена-младшего живым, потому что, говорю тебе, англичаночка, нога моя не ступит в Шотландию без него.

– Мы найдем его, – твердо сказала я, положила руку ему на плечо и стояла рядом, глядя, как Шотландия медленно исчезает вдали.

К вечеру скалы Шотландии скрылись в морском тумане, и продрогший до костей, белый как простыня Джейми позволил отвести себя вниз и уложить в постель. Именно в этот момент и обнаружились неожиданные последствия ультиматума, предъявленного им Фергюсу.

На корабле, не считая капитанской, были только две маленькие отдельные каюты, и коль скоро Фергюсу и Марсали было запрещено проживать в одной каюте до венчания, получалось, что Джейми придется делить каюту с Фергюсом, а мне с Марсали. Это весьма усложняло все предстоящее путешествие, причем по многим причинам.

Я надеялась, что морская болезнь утихнет, если Джейми не будет видеть, как медленно поднимается и опадает линия горизонта, но и тут мне не повезло.

– Опять? – спросил сонный Фергюс, приподнявшись на локте в своей койке посреди ночи. – Как он может? Он же весь день ничего не ел!

– Ты ему об этом скажи, – сказала я, стараясь не дышать носом, когда бочком продвигалась к двери с тазиком в руках, протискиваясь через крохотное тесное помещение.

Палуба качалась под моими непривычными ногами, и сохранять равновесие удавалось с трудом.

– Позвольте мне, миледи.

Фергюс сбросил с постели голые ноги, встал и, пошатнувшись, чуть не налетел на меня.

– Вы должны пойти и поспать, миледи, – сказал он, забрав у меня тазик. – Я позабочусь о нем, будьте уверены.

– В общем…

Мысль о сне, бесспорно, искушала. День выдался нелегкий.

– Иди, англичаночка, – пробормотал Джейми, чье покрытое потом лицо казалось призрачно-белым в свете масляной лампы. – Со мной все будет в порядке.

Разумеется, это утверждение представляло собой чистейшее вранье, но, с другой стороны, сомнительно, чтобы от моего присутствия была особая польза. То немногое, что требовалось, мог сделать и Фергюс, а средства от морской болезни все равно не существовало. Оставалось лишь надеться, что Джаред прав, и когда «Артемида» выйдет в Атлантику, где качает не так резко, недомогание пройдет само.

– Хорошо, – уступила я. – Может быть, утром тебе полегчает.

Джейми открыл один глаз, застонал и, дрожа, закрыл его снова.

– А может быть, я умру, – предположил он.

На этой радостной ноте я направилась в темный проход, где споткнулась о мистера Уиллоби, свернувшегося калачиком у двери каюты. Он крякнул от удивления, потом, увидев, что это всего лишь я, медленно поднялся на четвереньки и заполз в каюту, покачиваясь в такт с судном. Оставив без внимания недовольное восклицание Фергюса, китаец свернулся вокруг ножки стола и тут же снова погрузился в сон с выражением полного блаженства на маленьком круглом лице.

Моя собственная каюта находилась как раз напротив сходней, но я задержалась, чтобы подышать свежим воздухом, поступавшим с верхней палубы. Меня окружало невероятное разнообразие шумов: от скрипа и треска досок, щелканья парусов и завывания снастей наверху до слабого эха криков где-то на палубе.

Несмотря на шум и холодный воздух, хлынувшие из открытой двери, Марсали крепко спала, расположившись на одной из коек. Меня порадовало, что не нужно проводить с ней необходимую беседу. Но при этом я невольно ощутила сочувствие: что ни говори, а на свою брачную ночь у девчонки наверняка были другие планы.

Было холодно, и я, не раздеваясь, заползла на свою узкую койку и некоторое время лежала, прислушиваясь к доносившимся со всех сторон звукам. Всего в футе или двух над моей головой плескалась рассекаемая корпусом вода, но это, как ни странно, успокаивало. Под аккомпанемент песни ветра и приглушенные звуки рвоты, доносившиеся из каюты напротив, я мирно заснула.

На «Артемиде», как и положено на корабле, старались поддерживать чистоту, но когда на пространстве в восемьдесят футов длиной и двадцать пять шириной вместе с шестью тоннами грубо обработанных шкур, сорока двумя бочками серы и достаточным количеством листов меди и жести обитают тридцать две особи мужского и две – женского пола, о соблюдении всех правил гигиены говорить трудно.

На второй день я уже вспугнула крысу – маленькую, как сказал Фергюс, но все равно крысу! – в трюме, куда отправилась за своим большим ящиком со снадобьями, по ошибке помещенным туда во время погрузки. Ночью в моей каюте было слышно тихое шуршание, издаваемое, как выяснилось, когда зажгли светильник, несколькими дюжинами довольно крупных тараканов, мигом разбежавшихся по щелям.

Два гальюна по обе стороны от корабельного носа представляли собой крошечные дощатые кабинки с дыркой в полу, футах в восьми над волнами, так что пользователя могло в самый неподходящий момент окатить снизу морской водой. По моему предположению, конструктивные особенности отхожих мест способствовали распространению запоров в не меньшей степени, чем рацион, состоящий преимущественно из свиной солонины и галет.

Мистер Уоррен, штурман, гордо сообщил, что палубы драят каждое утро, металлические детали полируют и вообще все находится в полном порядке. Надо полагать, в подобных условиях трудно было требовать большего, однако никакая чистка палубы не могла повлиять на тот факт, что на весьма ограниченном пространстве размещались тридцать четыре человека, причем мылся из них только один.

Учитывая обстоятельства, я сильно удивилась, когда на второе утро в поисках кипятка открыла дверь камбуза.

Вместо ожидаемого привычного неряшливого полумрака моему взору предстали ряды сверкающих на солнце медных кастрюль и чанов, начищенных так, что казалось, будто они светятся изнутри. Я поморгала, привыкая к этому блеску, после чего смогла разглядеть встроенные в стенки камбуза надежные полки и шкафы, сработанные с расчетом на нешуточный шторм.

На полке выше кастрюль мелко подрагивали обернутые в войлок синие и зеленые стеклянные склянки со специями. Впечатляющий набор ножей, тесаков и вертелов позволил бы, возникни такая надобность, разделать и китовую тушу. На полке, подвешенной к переборке, стояли глиняные плошки и стеклянные стаканы, в которых были посажены срезанные верхушки репы – для получения зеленых побегов. Над огромным, тихо побулькивающим котлом поднимался благоухающий пар. А посреди всего этого безупречного великолепия стоял кок, вперивший в меня убийственный взгляд.

– Вон! – приказал он.

– Доброе утро, – сказала я как можно сердечнее. – Меня зовут Клэр Фрэзер.

– Вон! – повторил он тем же неумолимым тоном.

– Я миссис Фрэзер, жена суперкарго и на этот рейс корабельный врач, – четко произнесла я, глядя ему прямо в глаза. – Мне требуется шесть галлонов горячей воды для мытья головы.

Его маленькие яркие голубые глаза сделались еще меньше и ярче, черные зрачки нацелились на меня, как стволы пушек.

– Я Алоизий О’Шонесси Мерфи, – сказал он. – Корабельный кок. И я требую, чтобы ты убрала свои ноги с моей только что надраенной палубы. Я не позволяю женщинам соваться на мой камбуз.

Кок подтвердил свои слова гневным взглядом, брошенным из-под черного хлопкового платка, намотанного на его голову. Ростом он, пожалуй, уступал мне на пару дюймов, но с лихвой возмещал это, превосходя фута на три в обхвате: голова, похожая на пушечное ядро, сидела прямо на широченных борцовских плечах, а завершала весь этот впечатляющий ансамбль деревянная нога.

С достоинством отступив на шаг, я возобновила разговор из относительной безопасности коридора.

– В таком случае, – сказала я, – вы можете послать мне горячую воду с кухонным помощником.

– Могу, – подтвердил он. – А могу и не посылать.

С этими словами кок повернулся ко мне широкой спиной и принялся разделывать тесаком лежащую на колоде баранью тушу.

Пока я стояла в коридоре, слушая ритмичный стук тесака и размышляя, мистер Мерфи потянулся к полке со специями, не глядя ухватил склянку и посыпал немного содержимого на рубленое мясо. Воздух наполнился слабым ароматом шалфея, но его тут же перебил более острый запах лука – нарубленная небрежными взмахами тесака луковица тоже полетела в смесь. По всей видимости, команда «Артемиды» питалась не только солониной и сухарями. Я начала понимать, почему у капитана Рейнса столь цветущий вид.

Я опять просунула голову в дверь, однако сама предусмотрительно осталась снаружи.

– Кардамон, – прозвучал мой решительный голос. – Мускатный орех, целый, высушенный в этом году. Свежий экстракт аниса. Корень имбиря, два больших экземпляра без единого пятнышка.

Я сделала паузу. Мистер Мерфи перестал рубить, тесак неподвижно завис над колодой.

– И, – добавила я, – полдюжины целых ванильных бобов. С Цейлона.

Он медленно повернулся, вытерев руки о кожаный фартук. В отличие от его окружения фартук и прочая одежда не были безупречны.

У него было широкое румяное лицо с жесткими, словно колючий кустарник, бакенбардами песочного цвета, которые, когда он посмотрел на меня, слегка дрогнули, как усики какого-то большого насекомого. Он облизал поджатые губы.

– Шафран? – хрипло спросил он.

– Пол-унции, – отозвалась я, постаравшись ничем не выдать своего торжества.

Он глубоко вздохнул, в его маленьких голубых глазках засветилось вожделение.

– Там снаружи есть коврик, мэм. Вытрите ноги и заходите.

Ограниченная количеством горячей воды, которую сумел принести для меня Фергюс, я смогла вымыть только голову и вернулась в свою каюту, чтобы привести себя в порядок перед завтраком. Марсали в каюте не было – наверняка отправилась к своему Фергюсу, усилия которого по выполнению моей просьбы можно было счесть почти героическими.

Я протерла руки спиртом, расчесала волосы и, перейдя коридор, вошла в каюту напротив – а вдруг Джейми захочет что-нибудь съесть или выпить. Увы, чтобы расстаться с этими иллюзиями, мне хватило одного-единственного взгляда.

Нам с Марсали отвели самую большую каюту: на каждую приходилось примерно по шесть квадратных футов пространства. Койки, вделанные в переборки полки, имели пять с половиной футов в длину. Марсали на своей могла спать вытянувшись, мне же приходилось съеживаться или подгибать ноги, отчего они затекали.

У Джейми с Фергюсом были аналогичные постели. Мой муж лежал на боку, свернувшись, как улитка в своей раковине. Он и был похож сейчас на улитку, бледный, покрытый испариной. Его посеревшее лицо с зеленовато-желтоватыми прожилками неприятно контрастировало с рыжими волосами. Услышав мои шаги, Джейми приоткрыл глаз, посмотрел на меня затуманенным взором и опять опустил веки.

– Не очень хорошо, да? – посочувствовала я.

Глаз открылся снова. Похоже, Джейми хотел что-то сказать, даже рот открыл, но ограничился коротким «да».

Я робко пригладила его волосы, но он, по-видимому, был слишком погружен в свои страдания, чтобы обращать внимание на подобные мелочи.

– Капитан Рейнс говорит, что к завтрашнему дню море, вероятнее всего, успокоится, – сказала я.

Море и вправду уже не было таким бурным, как раньше, но качка оставалась ощутимой.

– Это неважно, – пробормотал Джейми, не открывая глаз. – К тому времени я умру, во всяком случае, надеюсь на это.

– Боюсь, твоя надежда напрасна, – возразила я, покачав головой. – До сих пор еще никто не умер от морской болезни, хотя, глядя на тебя, это иначе как чудом не назовешь.

– Да не от этого…

Джейми разлепил глаза и приподнялся на локте. От этого усилия он покрылся потом и даже его губы побелели.

– Клэр, будь осторожна. Я должен был сказать тебе раньше, но не хотел тебя волновать, я думал…

Выражение его лица изменилось, а поскольку мне было уже известно, чем это чревато, я успела подставить тазик.

– О господи…

Он повалился на подушку, вялый, обессиленный, белый как полотно.

– Так что ты должен был мне сказать? – спросила я, поморщившись, когда ставила тазик на пол рядом с дверью. – Впрочем, что бы то ни было, говорить следовало перед отплытием: сейчас уже слишком поздно об этом думать.

– Я не думал, что будет настолько плохо, – пробормотал он.

– Ты никогда не думаешь, – язвительно заметила я. – И что же ты хотел мне сказать?

– Спроси Фергюса, – ответил он. – Скажи ему – я велел все тебе рассказать. И еще скажи, что Иннес в порядке.

– О чем ты говоришь?

Я немного забеспокоилась: вообще-то бред не относится к симптомам морской болезни.

Джейми открыл глаза и с большим усилием зафиксировал на мне взгляд. Бусинки пота выступили на лбу и верхней губе.

– Иннес, – пробормотал он. – Это не он. Он не собирается убивать меня.

Легкая дрожь пробежала по моей спине.

– Джейми, что случилось?

Я наклонилась и протерла ему лицо, на котором появилось слабое подобие улыбки. Жара у него не было, и глаза оставались ясными.

– Кто? – спросила я осторожно, с неожиданным ощущением, что в спину мне смотрят чьи-то глаза. – Кто хочет тебя убить?

– Не знаю.

Очередной спазм исказил его черты, но Джейми закусил губу и ухитрился с ним справиться.

– Спроси Фергюса, – прошептал он, когда смог заговорить. – С глазу на глаз. Он скажет тебе.

Меня охватило ощущение беспомощности. Я понятия не имела, о чем он говорит, но если ему грозила опасность, я не собиралась его покидать.

– Подожду, когда он спустится, – сказала я.

Его согнутая рука медленно скользнула под подушку и появилась с кортиком, который он и прижал к груди.

– Со мной все будет в порядке, – заверил Джейми. – Иди, англичаночка. Вряд ли они предпримут попытку среди бела дня. А может, и вовсе не предпримут.

Меня это ничуть не успокоило, но, похоже, делать было нечего. Он лежал совершенно неподвижно, с прижатым к груди кортиком, словно изваяние на надгробной плите.

– Иди, – повторил он едва слышно.

Выйдя из каюты, я заметила в тени какое-то шевеление, а присмотревшись, разглядела мистера Уиллоби, который сидел, уткнув подбородок в колени. При виде меня он раздвинул колени и почтительно склонил голову между ними.

– Почтенная первая жена не бояться, – произнес он свистящим шепотом. – Моя караулить.

– Вот и хорошо, – отозвалась и, пребывая в смятении мыслей, отправилась на поиски Фергюса.

Француз обнаружился на корме, где они с Марсали глазели на следовавших за кораблем больших белых птиц. Он постарался успокоить меня, заявив, что уверенности в чьем-то намерении убить Джейми у него нет.

– В конце концов, происшествие с бочками на складе могло быть случайностью, я такие вещи не раз видел, как и пожар в сарае…

– Подожди минутку, Фергюс, – сказала я, схватив его за рукав. – Какие бочки и какой пожар?

– О, – сказал он, удивившись. – Милорд вам не рассказывал?

– Милорд болен, как собака, и все, на что он оказался способен, – это предложить мне расспросить тебя.

Фергюс покачал головой и поцокал языком.

– Милорд никогда не думает, что ему будет так плохо. Он всегда заболевает и все равно каждый раз, когда ему приходится ступать на корабль, настойчиво утверждает, что это лишь вопрос воли и его разум будет повелевать желудком, а не наоборот. А потом весь зеленеет, прежде чем корабль успевает отойти от пристани на девять футов.

– Он ничего мне не рассказывал, – сказала я, позабавленная этим описанием. – Вот упрямый дурашка!

Марсали отиралась позади Фергюса с видом надменной отстраненности и старательно делала вид, будто не замечает моего присутствия, но при этих словах не сдержалась и прыснула. А поймав мой взгляд, вспыхнула и поспешно отвернулась, уставившись на море.

Фергюс улыбнулся и пожал плечами.

– Вы же знаете, каков он, миледи, – произнес он с любовью. – Умирать будет, а никому ничего не скажет, чтобы не огорчать.

– Ты бы пошел да взглянул на него сейчас, – ехидно предложила я.

В то же самое время меня словно окатило приятным теплом. В течение почти двадцати лет Фергюс практически не разлучался с Джейми, однако тот все равно не желал признаваться ему в своей слабости, которую не счел нужным скрывать от меня. Если бы он умирал, я бы узнала об этом обязательно.

– Мужчины, – произнесла я, покачав головой.

– Миледи?

– Не обращай внимания, – отмахнулась я. – Ты начал рассказывать мне о бочонках и пожаре.

– Ну да, конечно.

Фергюс крюком отвел назад прядь волос.

– Это было за день до того, как я снова встретил вас, миледи, у мадам Жанны.

В тот день я вернулась в Эдинбург. Все это произошло не более чем за несколько часов до того, как я нашла Джейми в печатной мастерской. Ночью он, Фергюс и команда из шести человек наведались на пристань в Бернтисленде, чтобы забрать несколько бочек контрабандной мадеры, припрятанных среди вполне невинной муки.

– Мадера не впитывается в древесину так быстро, как другие вина, – пояснил Фергюс. – Бренди невозможно пронести под носом у таможни, потому что собаки мигом его учуют. А мадеру – можно, если она только что залита в бочонки.

– Собаки?

– Некоторые из таможенников завели собак, миледи, обученных вынюхивать такие контрабандные товары, как табак и бренди. Так вот, возвращаясь к той истории. Мы благополучно забрали мадеру и принесли ее на склад, один из тех, что формально принадлежат лорду Дандасу, но на самом деле милорду и мадам Жанне.

– Конечно, – сказала я, снова с противной дрожью в желудке, какую чувствовала, когда Джейми открыл дверь борделя на Куин-стрит. – Они ведь партнеры, верно?

– Что-то вроде того, – с сожалением произнес Фергюс. – У милорда там всего пять процентов, и это при том, что он и место нашел, и для дела его приспособил. Мадам вложила живые деньги. Печатное дело – занятие гораздо менее прибыльное, чем содержание «дома удовольствий».

Марсали не оглянулась, но мне показалось, что ее спина напряглась еще больше.

– Да уж, пожалуй, – сказала я.

В конце концов, Эдинбург и мадам Жанна остались далеко позади.

– Рассказывай дальше. Кто-то может перерезать Джейми горло, прежде чем я выясню почему.

– Конечно, миледи, – с готовностью кивнул Фергюс.

Контрабандный товар был надежно спрятан, ожидая пос ледующей маскировки и продажи, и контрабандисты устроили передышку, чтобы освежиться напитками перед тем, как с первыми лучами рассвета разойтись по домам. Двое из них сразу попросили свою долю, поскольку нуждались в деньгах для уплаты карточных долгов или покупки провизии своим семьям. Джейми согласился и направился в помещение напротив, где у него в отдельной каморке хранилось золото.

Но стоило людям расслабиться, как все помещение содрогнулось. «Ложись!» – заорал Маклеод, более других искушенный в складском деле, и контрабандисты бросились кто куда за миг до того, как рядом с конторой Джейми со страшным треском разломилась крепежная решетка, удерживавшая пирамиду из бочек. Двухтонная бочка, скатившись с ее вершины, разнесла ограждение в щепки и разлетелась сама, взметнув ароматный фонтан эля, а следом за ней каскадом раскатилась вся пирамида.

– Милорд как раз проходил мимо, – поведал, качая головой, Фергюс, – и уцелел только по милости Пресвятой Девы.

Бочка приземлилась в нескольких дюймах от него, а от следующей он увернулся и запрыгнул в пустую винную клеть, ударившись о которую бочка изменила направление движения.

– В самом происшествии не было ничего необычного, – пожал плечами Фергюс. – Каждый год на складах Эдинбурга таким образом гибнет не меньше дюжины человек. Однако в сочетании с другим недавним происшествием…

За неделю до инцидента с бочками загорелся, как раз тогда, когда в нем работал Джейми, маленький сарайчик, полный упаковочной соломы. Светильник, находившийся между ним и дверью, неожиданно упал, солома вспыхнула, и Джейми оказался в ловушке, отрезанный от двери огненной стеной.

– К счастью, сарайчик и сам по себе был довольно хлипким, да и доски вдобавок основательно подгнили. Он вспыхнул как спичка, но милорд сумел пинком вышибить дыру в задней стене и вывалиться наружу, не пострадав. Сначала мы думали, что светильник упал сам, и радовались его спасению, но потом милорд сказал мне, что ему показалось, будто он услышал резкий звук – то ли выстрел, то ли просто треск старых досок. А когда обернулся посмотреть, перед ним взметнулись языки пламени.

Фергюс вздохнул. У него был усталый вид, и я подумала, что бедняга, наверное, караулил Джейми всю ночь.

– Короче говоря, – он снова пожал плечами, – толком мы ничего не знаем. Такое может произойти и случайно, и даже то, что два происшествия последовали одно за другим, может оказаться обычным совпадением. Но может и не оказаться, особенно если сопоставить это с засадой и убийством на дороге в Арброут.

– Может быть, среди контрабандистов есть предатель? – предположила я.

– Именно так, миледи. – Фергюс поскреб голову. – Но больше всего милорда беспокоит тот человек, которого китаец застрелил у мадам Жанны.

– Ты думаешь, что это был таможенник, который проследил за Джейми от пристани до борделя? Но сам Джейми говорит, что этот человек не был чиновником, поскольку не имел при себе никакого удостоверения.

– Это ничего не доказывает, – заметил Фергюс. – Но хуже то, что в кармане у него была брошюра.

– «Новый Завет»? – удивилась я. – Но какая тут связь?

– О, связь как раз есть, миледи! Или, во всяком случае, может быть, – возразил Фергюс. – Видите ли, брошюра была из тех, которые напечатал сам милорд.

– Понимаю, – задумчиво произнесла я. – Точнее, начинаю понимать.

Фергюс кивнул с серьезным видом.

– Видите ли, если власти сумели проследить путь контрабандного бренди от побережья до борделя, это, конечно, плохо, но не смертельно. Можно найти другое потайное место, на самом деле у милорда есть договоренности с владельцами двух трактиров, которые… но это неважно.

Он махнул рукой.

– Но если агенты короны связали пресловутого контрабандиста Джейми Роя с уважаемым мистером Малькольмом, печатником из тупика Карфакс… – Фергюс развел руками. – Вы понимаете?

Я поняла. Если бы таможня слишком близко подобралась к контрабандным операциям, Джейми мог попросту распустить временно своих помощников, перестать наведываться в условные места и какое-то время, пока не сочтет, что опасность миновала, существовать только в качестве владельца типографии. Но сумей власти связать обе его личины, это не только лишило бы Джейми обоих источников дохода, но и открыло бы для врагов возможность установить его настоящее имя и бунтарское прошлое. Стало бы ясно, что нынешний распространитель подстрекательских прокламаций и подпольный торговец спиртным есть не кто иной, как уже привлекавшийся к суду за измену мятежник из Лаллиброха. Тогда появились бы улики, позволяющие повесить его дюжину раз, хотя хватило бы и одного.

– Конечно, я поняла. Значит, когда Джейми сказал Айену, что нам было бы неплохо на время перебраться во Францию, он тревожился не только из-за Лаогеры и Хобарта Маккензи.

Парадоксально, но, услышав откровения Фергюса, я почувствовала некоторое облегчение. По крайней мере, не я одна несла ответственность за вынужденный отъезд Джейми. Мое появление могло лишь ускорить разрыв с Лаогерой, но ко всему остальному я не имела никакого отношения.

– Именно, миледи. И все же мы не знаем наверняка, предал ли нас один из наших товарищей. Или даже если среди нас и есть предатель, хочет ли он смерти милорда.

– В том-то и суть.

Собственно говоря, суть в этом если и была, то не вся. Одно дело, если кто-то из контрабандистов задумал предать Джейми ради денег, и совсем другое, если он руководствуется личной местью. В таком случае сейчас, когда Джейми на неопределенное время оказался вне пределов досягаемости ищеек короны, этот человек может решить довести дело до конца сам.

– Если так, – продолжил Фергюс, – это должен быть один из шестерых – тех шести человек, за которыми милорд послал меня, чтобы отплыть с нами. Эти шестеро присутствовали и когда валились бочки, и когда загорелся сарай, все они бывали в борделе.

Он помолчал.

– И все они были на дороге у Арброута, когда нам устроили засаду, а потом мы нашли повешенного таможенника.

– А они все знают о печатной мастерской?

– О нет, миледи! Милорд был весьма осторожен и не посвящал в это никого из контрабандистов. Конечно, всегда существует вероятность, что кто-то из них увидел его на улицах Эдинбурга, проследовал за ним до тупика Карфакс и таким образом узнал о Малькольме.

Он криво улыбнулся.

– Милорд не из самых неприметных людей, миледи.

– Что верно – то верно, – сказала я, под стать его тону. – Но теперь все они знают настоящее имя Джейми: капитан Рейнс называет его Фрэзер.

– Да, – сказал Фергюс с едва заметной мрачной улыбкой. – Вот почему мы должны выяснить, есть ли среди нас предатель, и если да, то кто он.

Я как-то по-новому взглянула на француза, и мне вдруг пришло в голову, что Фергюс теперь взрослый человек – и опасный. Я знала его как живого мальчика лет десяти, с беличьими зубами, и для меня в нем всегда останется что-то от того мальчика. Однако с тех пор, как он был парижским уличным мальчуганом, прошло немало лет.

Большую часть этого разговора Марсали смотрела на море, предпочитая не вступать в разговор. Но слушала она, судя по всему, внимательно, и от меня не укрылось, что по ее худеньким плечам пробежала дрожь, то ли от холода, то ли от дурных предчувствий. Скорее всего, решив бежать с Фергюсом, она не задумывалась о том, что на корабле может оказаться потенциальный убийца.

Я посоветовала Фергюсу отвести Марсали вниз и, предупреждая возможное недовольство девушки, сообщила, что меня в каюте некоторое время не будет.

– А куда вы собрались, миледи? – спросил Фергюс с легким подозрением. – Милорд не захочет, чтобы вы…

– Я не к нему, – заверила я его. – Хочу наведаться на камбуз.

– Камбуз?

Его тонкие черные брови взметнулись.

– Посмотрю, что может предложить мне от морской болезни Алоизий О’Шонесси Мерфи, – сказала я. – Если мы не поставим Джейми на ноги, он не сумеет позаботиться о том, чтобы ему не перерезали горло.

Мерфи, ублаженный унцией сушеной апельсиновой корки и бутылочкой лучшего красного вина из запасов Джареда, не просто был готов посодействовать, но воспринял проблему сохранения еды в желудке Джейми как своего рода профессиональный вызов. Он снова и снова пересматривал содержимое своей полки с пряностями и буфетной, но все без толку.

От штормов нас Бог пока миловал, но зимние ветры гнали перед собой тяжелые волны, и временами «Артемида» вздымалась на десять футов, а потом ныряла вниз с этой высоты. Признаться, при виде того, как поднимается и опадает линия горизонта, меня и саму замутило, и я поспешила отвернуться.

Джейми пока не выказывал никаких признаков того, что оправдает предсказания Джареда и, привыкнув к качке, встанет на ноги: он оставался прикованным к койке, с лицом цвета едкой горчицы и неизменным тазиком рядом. Мистер Уиллоби и Фергюс, сменяя друг друга, охраняли его днем и ночью.

По счастью, никто из шести контрабандистов не предпринимал никаких действий, которые можно было бы счесть угрожающими. Все выражали сочувствие и озабоченность по поводу состояния Джейми, и – как следовало из тщательного наблюдения – все приходили проведать его, но ничего подозрительного при этом замечено не было.

Я целые дни проводила в исследовании судна, оказывая мелкую, но срочную медицинскую помощь, надобность в которой постоянно возникает в плавании: у кого-то ушиб, у кого-то порез, то десны кровоточат, то зуб заболит. Я размельчала и смешивала свои травы, составляя снадобья, в уголке камбуза, любезно предоставленном в мое распоряжение мистером Мерфи.

Когда я вставала, Марсали в каюте уже не было, когда возвращалась – она уже спала. А когда нам приходилось встречаться за столом, девушка молчала, не скрывая враждебности. В моем понимании эта враждебность отчасти объяснялась естественной обидой за свою мать, отчасти же тем, что ей приходилось делить каюту – и ночи! – со мной, а не с Фергюсом.

В этом смысле если она и оставалась нетронутой – а ее угрюмый вид наводил на мысль, что дело обстоит именно так, – то это имело место исключительно в силу уважения Фергюса к запрету Джейми. Как бы ни старался мой муж выступать охранителем добродетели своей падчерицы, не будь на то доброй воли француза, помешать чему-то в данный момент Джейми был решительно не способен.

– Что, и этот бульон тоже?! – Широкое красное лицо кока грозно нахмурилось. – Бульон, глотком которого я поднимал людей со смертного одра!

Он взял жестяную кружку у Фергюса, принюхался и сунул мне под нос.

– Вот, понюхайте это, миссис! Мозговая косточка, чеснок, тмин и кусочек свиного сала для аромата, все тщательно процеживается через марлю, потому что люди со слабым желудком не выносят крупных кусков – но вы их там и не найдете, даже не пытайтесь!

Бульон был на самом деле прозрачным, золотисто-коричневым, с таким аппетитным запахом, что у меня слюнки потекли, хотя я превосходно позавтракала менее часа назад. У капитана Рейнса был деликатный желудок, и, как следствие, потребовались некоторые усилия, чтобы найти подходящего кока и снабдить камбуз соответствующей провизией для офицерского стола.

Мерфи с его деревянной ногой и объемами, схожими с ромовой бочкой, что придавало его облику вид свирепого пирата, пользовался в Гавре репутацией лучшего морского кока. Он сам рассказал мне об этом, причем без малейшего хвастовства. При такой репутации он рассматривал любые проявления морской болезни как вызов его мастерству, и тот факт, что Джейми после четырех дней все еще оставался в прострации, был для него личным оскорблением.

– Я уверена, что это замечательный бульон, – сказала я коку. – Просто Джейми вообще ничего не может удержать в себе.

Мерфи недоверчиво хмыкнул, но повернулся и осторожно вылил остатки бульона в один из многочисленных котелков, которые день и ночь испускали пар на плите камбуза.

Хмурясь, он запустил пальцы в свои редкие седые волосы, открыл шкафчик и тут же закрыл его, наклонился и начал шарить в сундуке, бормоча себе под нос:

– Может, немного сухарей, вот что нужно. Может быть, капельку уксуса, скажем, кислый маринад…

Я зачарованно смотрела, как здоровенные, с толстыми, будто сосиски, пальцами ручищи проворно мелькали среди припасов, мигом находя нужное и быстро укладывая его на поднос.

– Пожалуйста, попробуйте это, – сказал он, вручив поднос мне. – Маринованные корнишоны: в его состоянии полезно сначала их пососать, не откусывая. Потом заесть кислый вкус маленьким кусочком сухарика. Но ни в коем случае не запивать водой! После этого кусочек корнишона можно и откусить, разжевать, чтобы потекла слюна, и опять кусочек простого сухаря, и так чередовать. Если это усвоится, можно будет добавить свежей горчицы – как раз приготовлена для капитанского ужина. Ну а уж дальше, если дело пойдет на лад…

Выходя из камбуза, я слышала бормотание мистера Мерфи, перечислявшего имеющиеся в наличии целебные продукты.

– …Гренки, вымочить в только что надоенном козьем молоке… сливки как следует взбить с виски и хорошим яйцом… – доносилось до меня, пока я шла по узкому коридору с нагруженным подносом.

Мистер Уиллоби, как обычно, сидел на корточках перед дверью в каюту Джейми, словно маленькая голубая комнатная собачка.

Увы, стоило мне войти внутрь, как стало ясно, что кулинарные ухищрения Мерфи и на сей раз пропали втуне. Как это водится у недужных страдальцев, Джейми умудрился подладить под себя окружающую обстановку. Крохотная каюта была сырой, промозглой и запущенной, смятая койка забросана пропотевшими одеялами и нестираной одеждой, да к тому же занавешена какими-то тряпками, так что к больному не попадало ни света, ни воздуха.

– Проснись и пой, – бодро сказала я, поставила поднос и отдернула самодельную занавеску, которая оказалась одной из рубашек Фергюса.

Тот скудный свет, что проникал сюда, поступал через большую призму, вделанную в палубу над головой. Он падал на койку, освещая мертвенно-бледную физиономию с весьма зловещим выражением.

Глаз приоткрылся на одну восьмую дюйма.

– Уходи, – с трудом произнес Джейми и снова его закрыл.

– Завтрак прибыл, – решительно сказала я.

Глаз открылся снова, голубой и холодный как лед.

– Не упоминай при мне слова «завтрак», – простонал Джейми.

– Тогда давай назовем его полдником, – покладисто согласилась я. – Уже достаточно поздно.

Придвинув табурет к койке, я села рядом с ним, взяла корнишон и поднесла к носу мученика.

– Ты только пососи, а?

Медленно открылся другой глаз. Джейми промолчал, но воззрился на меня столь красноречиво, что мне ничего не оставалось, кроме как поспешно убрать огурец. Веки медленно опустились.

Я обвела хмурым взглядом весь этот кавардак. Джейми лежал на спине, подтянув колени. Хотя встроенную койку не качало так, как матросские гамаки, но рассчитана она была на пассажиров обычного роста, каковой, исходя из ее размера, составлял никак не более пяти футов.

– Тебе тут неудобно, – сказала я.

– Ага.

– Хочешь, заменим ее гамаком? По крайней мере, ты сможешь вытянуться…

– Не хочу.

– Капитан говорит, что ему нужен от тебя список грузов.

Джейми в ответ высказал неприличное предложение насчет того, что может сделать с этим списком капитан Рейнс.

Я вздохнула и взяла его вялую руку. Она была холодной и влажной, пульс – учащенным.

– Что ж, – сказала я, помолчав. – Может быть, нам стоит попробовать что-нибудь из того, что я делала раньше с хирургическими пациентами. Вроде бы иногда помогало.

Он тихо застонал, но возражений не последовало.

У меня укоренилась привычка разговаривать с пациентами в течение нескольких минут перед тем, как их перевозили в операционную. Мое присутствие, похоже, успокаивало их, и я заметила, что, если удавалось отвлечь их внимание от операции, они лучше переносили ее: кровотечение было меньше, снижалась постанестетическая тошнота, сокращался восстановительный период. Поскольку данный эффект наблюдался достаточно часто, я решила, что это не игра воображения. Джейми не так уж не прав, уверяя Фергюса в том, что дух способен восторжествовать над плотью.

– Давай подумаем о чем-нибудь приятном, – сказала я, стараясь говорить как можно более тихим и успокаивающим голосом. – Вспомни Лаллиброх, склон холма над домом. Подумай о соснах, растущих там, – ты ощущаешь запах их иголок? Подумай о дымке, который поднимается из дымохода кухни в погожий денек, и о яблоке в своей руке. Представь, каково оно на ощупь, твердое и гладкое, а потом…

– Англичаночка…

Оба глаза Джейми были открыты и сосредоточенно устремлены на меня. На висках блестел пот.

– Да?

– Уйди.

– Что?

– Уйди, – повторил он очень мягко, – или я сверну тебе шею. Уйди сейчас же.

Я поднялась и вышла со всем возможным достоинством.

Мистер Уиллоби стоял в коридоре, задумчиво глядя в каюту.

– Нет ли у тебя с собой тех каменных шариков? – спросила я.

– Быть, – ответил он, удивившись. – Нужны здоровые яйца для Дзей-ми?

Он стал шарить в своем рукаве, но я жестом остановила его.

– Чего я хочу, так это чтобы ты ударил его этими камушками по башке, но Гиппократу это, наверное, не понравилось бы.

Мистер Уиллоби неуверенно улыбнулся и несколько раз качнул головой, пытаясь выразить одобрение тому, что я имела в виду.

– Ладно, это все неважно, – буркнула я, хмуро оглянувшись на груду постельных принадлежностей, которая слегка пошевелилась.

Оттуда появилась рука и осторожно стала шарить по полу, пока не нащупала тазик. Ухватив его, рука исчезла в мрачных глубинах койки, откуда донеслись звуки сухой рвоты.

– Черт бы его побрал! – выругалась я от досады, жалости и тревоги.

Десять часов переправы через Ла-Манш – это одно. Но каково будет его состояние после двух месяцев плавания?

– Свиной голова, – согласился мистер Уиллоби с печальным кивком. – Он крыса, как ваша думаешь, или, может быть, дракон?

– От него пахнет как от целого зоопарка, – сказала я. – А почему дракон?

– Люди рождаться в год Дракона, год Крысы, год Овцы, год Лошади, – пояснил мистер Уиллоби. – Каждый год разный, люди тоже быть разный. Ваша не знаешь, Дзей-ми крыса или дракон?

– То есть в каком году он родился?

У меня имелись смутные воспоминания о меню в китайских ресторанах, украшенных изображениями животных из китайского календаря с описанием предполагаемых черт характера людей, родившихся в год того или иного животного.

– Год его рождения тысяча семьсот двадцать первый, это точно, но под каким знаком он родился, так, с ходу не сказать.

– Думать, он крыса, – сказал мистер Уиллоби, задумчиво глядя на скомканный ворох одеял, под которым угадывалось слабое шевеление. – Крыса очень умный, очень везучий. Но дракон тоже может быть. Дзей-ми, он силен в постель, а? Все дракон шибко страстный мужчины.

– Не то чтобы он в последнее время как-то проявлял себя на этом поприще, – ответила я, покосившись на поднимавшуюся и опадавшую кучу скомканного тряпья.

– Моя знать китайский средство, – заявил мистер Уиллоби. – Хорошо для рвота, желудок, голова, все делать очень мирным, спокойным.

Я посмотрела на него с интересом.

– Правда? Мне бы хотелось его увидеть. Ты уже опробовал его на Джейми?

Маленький китаец с сожалением покачал головой.

– Не хочет, – ответил он. – Говорит сильный слово, грозится выбросить за борт, если я подойти поближе.

Мы с мистером Уиллоби понимающе переглянулись.

– Ты знаешь, – сказала я, повысив голос на децибел или два, – продолжительная сухая рвота очень опасна для мужчины.

– О, очень плохо, да.

В то утро мистер Уиллоби заново выбрил переднюю часть черепа, и при его энергичных кивках лысина поблескивала.

– Она разрушает ткани желудка и раздражает пищевод.

– Разрушать и раздражать?

– Именно. Она повышает кровяное давление, вызывает перенапряжение мышц брюшной полости, может даже разорвать их и вызвать грыжу.

– Ох, целый грыжа!

– И, – продолжила я еще громче, – она может привести к тому, что яички перевьются внутри мошонки, окажутся перетянутыми и доступ крови к ним прекратится.

– Ой! – Глаза мистера Уиллоби округлились.

– Если это случается, – произнесла я самым зловещим тоном, на какой была способна, – обычно остается единственный выход. Ампутация, пока не началась гангрена.

Мистер Уиллоби произвел шипящий звук, указывавший на понимание и глубокое потрясение. Тряпичная куча, беспокойно ворочавшаяся на протяжении этого разговора, замерла.

Я посмотрела на мистера Уиллоби. Он пожал плечами. Я сложила руки и стала ждать. Спустя минуту длинная голая нога высунулась из-под кучи одеял и покрывал, а следом за ней на пол опустилась и другая.

– Черт вас побери, – послышался низкий, чрезвычайно сердитый шотландский голос. – Заходите, чего уж там.

Фергюс и Марсали стояли бок о бок у кормового ограждения. Француз обнимал девушку за талию, ее светлые волосы трепетали на ветру.

Услышав приближающиеся шаги, француз оглянулся, разинул рот, крутанулся вокруг своей оси и перекрестился, вытаращив глаза.

– Ни… слова… пожалуйста, – выдавил Джейми сквозь стиснутые зубы.

Фергюс не издал ни звука, а вот Марсали, обернувшись, пронзительно взвизгнула.

– Папа! Что с тобой случилось?

Очевидный испуг и участие на ее лице удержали Джейми от грубого, язвительного ответа. Его лицо слегка расслабилось, золотые иголки, торчавшие из-за ушей, шевельнулись, как муравьиные усики.

– Все в порядке, – хрипловато проворчал он. – Это все китайские штучки: таким манером он хочет избавить меня от рвоты.

Марсали с расширенными глазами подошла к нему, осторожно протянула руку и коснулась пальцем иголок, торчащих из его запястья. Три такие же поблескивали в ноге, в нескольких дюймах над лодыжкой.

– И что, они помогают? – изумленно спросила она. – Как ты себя чувствуешь?

Рот Джейми дернулся: похоже, к нему начало возвращаться обычное чувства юмора.

– Я чувствую себя чертовой колдовской куклой, которую чародей истыкал булавками, – ответил он. – Но как бы то ни было, меня не выворачивало уже четверть часа, и получается, что эта языческая метода и вправду помогает.

Он хмуро покосился на меня и мистера Уиллоби.

– Правда, желания пососать корнишон у меня как-то не возникло, но, может быть, я не отказался бы посмаковать бокал эля, если ты, Фергюс, знаешь, где его раздобыть.

– О да, милорд. Вы пойдете со мной?

Не в силах оторвать взгляд, Фергюс нерешительно потянулся, чтобы взять Джейми за руку, но, передумав, двинулся к кормовому трапу.

– Скажи Мерфи, чтобы начал готовить тебе полдник, – крикнула я Джейми, когда он повернулся, чтобы последовать за Фергюсом.

Джейми обернулся через плечо и окинул меня долгим, внимательным взглядом. Два пучка золотистых иголок торчали из его волос, поблескивая в лучах утреннего солнца, как пара дьявольских рожек.

– Лучше не напрягай меня, англичаночка, – процедил он сквозь зубы. – Я ведь запомнил, что от этого бывает. Перекручивание яичек, а?

Мистер Уиллоби, не обращая внимания на этот диалог, сидел на корточках в тени бочки с питьевой водой для палубной вахты и сосредоточенно производил на пальцах какие-то подсчеты. Когда Джейми отошел, он поднял глаза.

– Не крыса, – сказал он, покачав головой. – И не дракон. Дзей-ми родиться в год Быка. Бык.

– Правда? – Я проводила взглядом широкие плечи и рыжую голову, упрямо наклоненную против ветра. – Просто удивительно, как это ему подходит.