Брата я привел к тебе, на голос

Обращал вниманье. Шла гроза.

Ядра пели, яблоко кололось,

Я смотрел, как твой сияет волос,

Падая на темные глаза.

Голос брата неумел и ломок,

С вихрями грудными, не простой —

Ямщиковских запевал потомок,

Ярмарочный, громкий, золотой.

Так трехкратным подтвержденьем

   славной,

Слыханной и прочной простоты,

Тыщи лет торжествовавшей, явной,

Мы семьей сидели равноправной —

Брат, моя поэзия и ты.

Брат держал в руках своих могучих

Чашу с пенным, солнечным вином,

Выбродившим, выстоянным в тучах,

Там в бочáгах облачных, шатучих,

Там, под золотым веретеном!

Брат рожден, чтоб вечно отражалась

В нем страна из гнева и огня,

Он — моя защита и родня,

Он — все то, что позади осталось,

Все, что было милым для меня.

Чаша у тебя в руках вторая…

Ты ее поднимешь вновь и вновь,

Потому что, в круг нас собирая,

Вкруг нее, горя и не сгорая,

Навсегда написано: любовь.

Как легко ты эту держишь тяжесть —

Счастие, основу, вечный свет!

Вот он бродит, пенясь и куражась,

Твой настой из миллионов лет!

Сколько рук горячих исходила

Эта чаша горькая, пока

И твоя в ней потонула сила?

Я ее, чтоб ты сильней любила,

Поцелую в мутные бока.

Я клянусь. На чем мне больше клясться?

Нет замены, верен твой сосуд —

Начиная плакать и смеяться,

Дети, им рожденные, теснятся,

Громко матерям соски сосут.

Ну, а я? На лица глядя ваши,

Радуюсь, скорблю, но, на беду,

Я средь вас, соратник ваш, без чаши…

Где ее, скажите мне, найду?

Я стою пред миром новым, руки

Опустив, страстей своих палач,

Не познавший песни и науки.

Позади — смятенье и разлуки,

Хрип отцовский, материнский плач.

Впереди, с отставшим не считаясь,

Часовые заняли места.

Солнце косо вылетит. Шатаясь,

Гибельная рухнет чернота.

Так смелей! Сомнения разрушу,

Вместе с ними, молодость, вперед!

Пусть я буду проклят, если струшу,

Пусть тогда любовь мою и душу,

Песнь мою гранатой разорвет!