Замолкни и вслушайся в топот табунный, —

По стертым дорогам, по травам сырым,

В разорванных шкурах

   бездомные гунны

Степной саранчой пролетают на Рим!..

Тяжелое солнце

   в огне и туманах,

Нахлынувший ветер горяч и суров.

Полыни горьки, как тоска полонянок,

Как песни аулов,

   как крик беркутов.

Безводны просторы. Но в полдень

   прольется

Шафранного марева пряный обман,

И нас у пригнувшихся древних колодцев

Встречает гортанное слово — аман[1]!

Отточены камни. Пустынен и страшен

На лицах у идолов отблеск души.

Мартыны и чайки

   кричат над Балхашем,

И стадо кабанье грызет камыши.

К юрте от юрты, от базара к базару

Верблюжьей походкой размерены дни,

Но здесь, на дорогах ветров и пожаров,

Строительства нашего встанут огни!

Совхозы Киргизии!

   Травы примяты.

Протяжен верблюжий поднявшийся всхлип.

Дуреет от яблонь весна в Алма-Ата,

И первые ветки раскинул Турксиб.

Земля, набухая, гудит и томится,

Несобранной силой косматых снопов

Зеленые стрелы

   взошедшей пшеницы

Проколют глазницы пустых черепов.

Молчит и готовится степь к перемене.

В песках, залежавшись,

   вскипает руда, —

И слушают чутко Советы селений,

Как ржут у предгорий, сливаясь, стада.