436 год, 24 день Тёрна (неделю спустя), Суард.
В лавке музыкальных инструментов маэстро Клайвера было прохладно, сумрачно и пусто — чудесно прохладно и пусто, особенно по сравнению с жарой и столпотворением на площади Единорога. Но, увы, оставаться в лавке было никак невозможно.
Хилл бие Кройце по прозванию Стриж, единственный ученик маэстро, одернул полотняную рубаху, по-карумайски повязал серый платок, пряча выдающие северное происхождение соломенные волосы, потрогал непривычную серьгу: тусклое серебряное кольцо. Подпрыгнул, проверяя, не звенит ли в поясе или котомке. Погладил по гладкой деке красавицу-гитару. «До свиданья, моя прекрасная Шера», — шепнул ей, укладывая на моховой бархат. Вместо Черной Шеры взял со стены самую дешевую гитару, бережно обернул чехлом, повесил за спину.
— До свиданья, Сатифа, — кивнул экономке, глядящей на его сборы из открытой двери в комнаты.
Та осенила его на прощанье Светлым окружьем и, пряча беспокойство, отвернулась.
Дверь лавки закрылась за Стрижом, проскрипев пять нот песенки о веселой вдове. Послеполуденное солнце тут же заставило его сощуриться и пожалеть об оставленной дома невесомой рубахе дорогого сашмирского хлопка. Натянув платок пониже на лоб, он направился к постоялому двору с харчевней «У доброго мельника». На углу, в тени дома, сидела прямо на брусчатке чумазая тетка в обносках.
— Милок, подай калеке на пропитание, — проныла она, выставляя напоказ вывернутую под странным углом, синюшную ногу. — Полдинга за-ради Светлой!
— Обнаглела совсем, — укоризненно покачал головой Стриж.
Тетка, разглядев знакомые синие глаза, пробурчала что-то нецензурное, вскочила и бодро побежала прочь. Стриж, ухмыльнувшись, продолжил путь.
Через несколько минут он отворил тяжелую дверь харчевни и замер на пороге, рассеяно моргая и оглядываясь. Прохладный зал с низким сводчатым потолком, едва освещенный четырьмя узкими окошками, был полон мастеровыми и приезжими артистами — вот уже лет сто все жонглеры, менестрели, барды и прочие акробаты предпочитали Мельника всем другим постоялым дворам.
Четверка артистов, с которыми Стриж так удачно познакомился не далее чем позавчера, расположилась за дальним столом, в уголке. Стриж увидел их сразу, едва вошел, но продолжал растеряно озираться. Наконец, его заметила высокая, полногрудая девица с тяжелыми каштановыми косами: фокусница Павена.
— Эй, Стриж! — Она помахала рукой. — Иди сюда!
Стриж радостно улыбнулся, делая вид, что только сейчас ее приметил, протиснулся между неподъемных дубовых столов и снял с плеча гитару и котомку.
— Светлого дня, — поздоровался он.
— Светлого, — отозвались тонкие, курчавые и очень смуглые брат с сестрой: жонглеры-акробаты родом из Сашмира.
— Куда-то собрался? — спросил усатый, коренастый мужчина, старший в труппе: глотатель огня и метатель ножей.
— Да так… Вот, подумал, неплохо бы снова увидеться, — пожал плечами Стриж и тут же сел на лавку рядом с фокусницей. — Здравствуй, укротительница полосатых. А где твой великий артист?
Он поцеловал фокуснице руку, глянул в глаза, напоминая о единственной жаркой ночи — если бы обстоятельства не переменились, она бы так и осталась единственной. Павена порозовела еще больше, засияла.
— Великий дрыхнет в своей шляпе. — Она кивнула наверх, подразумевая комнаты на третьем этаже и шляпу, из которой вынимала мехового артиста на представлении, и оглядела Стрижа. — Какой ужасный платок. Ты уезжаешь?
— Ну… — протянул Стриж. — Вообще-то, да.
Он смущенно опустил взгляд — с видом кота, застигнутого над сметаной. Краем глаза он следил за реакцией циркачей. Старший, Генью, насторожился. Акробаты смотрели на него с доверчивым любопытством. Павена — с надеждой.
— Ты поедешь с нами? — решилась она напомнить о своем предложении, сделанном той самой ночью. — Нам очень нужен музыкант.
— Так-так, — вмешался Генью. — Нам не нужны неприятности. От кого ты бежишь? Если от стражи, даже не думай…
Стриж покраснел, закусил губу, потупился.
— Ну да, конечно, — пренебрежительно фыркнул Генью. — Небось, соблазнил дочку кузнеца, а жениться неохота. Вот и драпает. Павена, зачем тебе этот мальчишка? Из него не выйдет толку. Лоботряс, разгильдяй и бабник.
— Не кузнеца, а оружейника! И я её не соблазнял, она сама все придумала, — обиженно возразил Стриж. — И… я не навязываюсь. Не хотите, не надо! Без вас обойдусь.
Он вскочил, схватил гитару. Потянулся за котомкой, но её держала Павена.
— Стой, Стриж. Нам нужен музыкант. — Она дернула его за рукав, заставив сесть обратно, и обратилась к старшему. — С тех пор как ты поругался с Орсетой, мы еле сводим концы с концами. Нам нужен музыкант!
— Генью, ну что ты, в самом деле, — поддержал её акробат. — Пусть едет с нами. Мы ж не зурги какие, бросать человека в беде.
— Зурги, не зурги, — проворчал старший. — Только мы едем в Луаз. Оно тебе надо, мальчик?
— Луаз так Луаз, — пожал плечами Стриж. — Хороший город. Красивый.
— Там поблизости беспорядки, — тихо объяснила Павена. — Может быть опасно.
— Так поехали в Найриссу, — снова пожал плечами Стриж. — Сдался вам этот Луаз.
— Ты можешь катиться хоть в Найриссу, хоть к шисову дыссу, — отрезал Генью. — А мы завтра утром едем в Луаз. Мне нужно забрать оттуда мать.
— Сейчас там наверняка никого из артистов, — вмешалась акробатка Луса. — А нам надо перед зимой заработать хоть что-то.
— Хочешь, поехали с нами, — предложила Павена. — Вряд ли кузнец будет искать тебя там.
— Оружейник, — упрямо поправил её Стриж. — И вообще… я просто хочу съездить в Луаз. К тете.
Павена хихикнула и погладила под столом его руку, Генью покачал головой и уткнулся в кружку, а Луса с братом занялись остывающей похлебкой.
Вскоре циркачи отправились на площадь Единорога, давать последнее перед отъездом представление. А Стриж пошел наверх, чуток полениться перед бессонной ночью. За простыми, но добротными дверьми третьего этажа было тихо, лишь в дальней комнате лениво переругивались две девицы. Стриж уже отпер замок выданным Павеной ключом и наполовину открыл дверь, но что-то показалось неправильным…
Дверь распахнулась и с силой ударилась об стену. Там, где мгновение назад было горло Стрижа, просвистела сталь. А сам Стриж уже вертелся волчком, отбиваясь от вооруженного длинным кинжалом убийцы. Нырок, поворот, бросок — и через пару секунд Стриж прижимал к полу чернявого парня, слегка постарше и покрупнее его самого.
— Удобно на мне? — осведомился побежденный, глядя на Стрижа наглыми, похожими на крупные маслины глазами. — Или ты собираешься меня поцеловать?
— Почему бы и нет, — протянул Стриж, нежно поглаживая отнятым кинжалом смуглую шею противника. — Такой случай! И лежать удо…
Не успел он договорить, как парень вывернулся и после короткой борьбы ткнул его носом в пол, заломив руки.
— Так удобнее, братишка, — усмехнулся он, пряча кинжал в ножны за широким поясом. — Вставай, лентяй.
Стриж вскочил, снова готовый к нападению. Но нежданный гость уже сидел с ногами на кровати и копался в сумке. Через миг он победно извлек из нее коричневую бутыль с длинным горлом.
— О, какие изыски, — восхитился Стриж, отряхнулся и уселся рядом. — И не жалко кардалонского?
— За твою удачу, брат, — вмиг посерьезнев, Орис поднял бутыль и отхлебнул.
— За удачу, — отозвался Стриж, принимая из рук брата бутыль и делая глоток.
— Ты уверен, что стоит ехать с цирком? Это долго.
— Нормально. Лишние три дня погоды не сделают.
Орис покачал головой, вздохнул, хотел что-то сказать.
— Не бойся за меня, — опередил его Стриж. — Амулет будет действовать четыре недели, успею. — Он подергал серьгу. — И… просто не бойся.
— Это дело дурно пахнет, а ты всего лишь мальчишка, а не Воплощенный. На такие дела нужен кто-то посерьезнее.
— Любое наше дело дурно пахнет, зато хорошо оплачивается, — пожал плечами Стриж и отхлебнул еще вина. Ну, не Воплощенный — а кто их видел, Воплощенных-то? Ничего, он справится. Мастер не дал бы ему заказа, который невозможно исполнить.
— Пусть бы Еж ехал! Он старый, опытный. — Орис отнял у брата бутыль и поставил на пол. — Хватит пить. Когда вернешься, я тебе дюжину кардалонского поставлю. Хоть всех девочек Устрицы напоишь.
— А давай, как вернусь, махнем в Найриссу? Хочу на море. — Стриж мечтательно зажмурился. — Купим лодку…
436 г. Конец месяца Тёрна. Имперский тракт, к северу от Суарда.
На следующее утро, едва рассвело, циркачи покинули столицу в головном фургоне обоза, вместе с купцом и его помощником. Удачно сбывший мануфактуру из Дремлинских предгорий купец вез обратно расписную керамику из голубой глины, что добывается на берегу Вали-Эр. А чтобы не скучать в дороге, взялся довезти артистов до поворота с Имперского тракта на Дремлинский.
Отрабатывать проезд пришлось Стрижу: купцу уж очень по вкусу пришлось мурлыканье под гитару. Придумывать на ходу мелодии и лениво перебирать струны Стриж мог часами, думая о своем и любуясь пейзажами. А любоваться было чем: по сторонам вымощенного трехсаженными плитами и обсаженного оливами тракта раскинулись поля, сады и виноградники, среди зелени там и тут виднелись беленые домики и ветряные мельницы. Временами, когда дорога поднималась на холм, справа виднелась широкая, в четыре перестрела, гладь Вали-Эр.
— И что вас несет в Луаз, — незадолго до обеда посетовал купец, оглядывая разморенных жарой попутчиков. — Не слыхали, что ли, что там беспорядки? Все оттуда, а вы туда. Вот ты, Стриж!
Купец ткнул в него толстым пальцем с аккуратно подпиленным ногтем. А Стриж в который раз подумал: какой шис дернул его назваться случайной девице рабочим прозванием, а не любым выдуманным именем? Не так важно, конечно — все равно никто кроме Мастера с учениками его так не зовет, да и Хисс позаботится, чтобы все видевшие его слугу позабыли и внешность, и имя.
— Ты ж небось и меча в руках не держал никогда, — продолжил купец. — Да и зачем тебе меч? Вот что ты забыл в Луазе? Денег думаешь заработать… а поехали со мной к гномьим горам. Богатый, спокойный край, самое место для музыканта. Уж там тебе всяко лучше будет, чем под боком у этого нечестивца, забери его Мертвый.
Стриж слушал, кивал и потихоньку любопытствовал: а что за пророк? откуда? а что там, под Луазом, делается? К сожалению, ничего полезного купец не знал. Слухи о гибели генерала Флома с полком пехоты догнали его уже в дороге, да и ехал он не через Тиспе, а много западнее.
Генерала купец искренне, до слез, жалел.
— Какой герой был! И орков разбил, и Полуденной Марке укорот дал, и разбойную нечисть на юге повывел. А как его солдаты любили! Племянник мой под его началом служил, лет десять тому. До капрала дослужился. Уж как хвалил генерала! При нем и порядок, и учеба — представь, заставлял солдат грамоту учить, чтоб всякий приказ могли прочитать. И мундиры из лучшего полотна шили, по полтора империала за шутку! — купец вздохнул, припоминая дивные прибыли.
К восхвалениям покойного Медного присоединились и помощник купца, и возчик, правивший фургоном. Даже молчун Генью нашел несколько добрых слов для Фрая Флома.
— Вот что толку от империи, а? Все эти шеры, дери их Мертвый, Конвент, — сокрушался купец. — Что б им послать какого светлого шера, да сделать из охальника кебаль на палочке. Да как у него язык повернулся назвать покойную королеву демоницей и потребовать казни принца с принцессой? И ведь есть сумасшедшие, верят. Тьфу! И Конвент этот — тьфу! Скоро вся Валанта заполыхает, а им и дела нет. А все темные! Будь у нас, как у людей, светлый придворный маг, давно бы навел порядок…
Вскоре от сетований купца у Стрижа начало сводить скулы, и он снова взялся за гитару. Слава Светлой, под ленивое бренчанье обиженные складки у губ купца разгладились, хмарь сменилась светлой грустью — а главное, он замолчал.
Так, под разговоры и гитарные импровизации, миновали первые три десятка лиг. Обоз двигался споро, останавливаясь лишь на ночь в маленьких городках или селах. Циркачи давали короткое представление, собирали скудные медяки и устраивались на сеновале.
В первый же вечер Генью оттаял: с менестрелем труппа заработала чуть не вдвое больше, чем обычно. Недовольна была лишь Павена — слишком уж ласково, на её взгляд, белобрысому гитаристу улыбалась хозяйка сельской таверны, вдовушка в самом соку, и слишком уж часто он улыбался в ответ. Недовольство фокусницы прошло, лишь когда Стриж, что-то неубедительно пробормотав насчет духоты на сеновале, прихватил одеяло и утащил её ночевать на свежем воздухе, прямо на плоской крыше сарая.
Там же, под алмазной россыпью звезд на бархатном камзоле Хисса, Стриж услышал историю Павены. Грустную и обыкновенную историю.
Позапрошлой весной она потеряла отца, когда на их фургон напали лихие люди, мать же её умерла намного раньше. Павене повезло, что она отходила от стоянки искать жалей-траву, когда разбойники резали артистов. Она спряталась в лесу и вернулась к догорающим остаткам фургона, чтобы похоронить изувеченные тела отца, двух женщин, одну из которых она иногда называла мамой, и дядюшки, качавшего её на коленях и рассказывавшего сказки на ночь, сколько она себя помнила.
— И после этого ты снова на дороге? — спросил Стриж, накручивая на палец длинный темный локон.
— Это моя жизнь. Другой я не знаю, да и знать не хочу. — Она перекатилась на спину и закинула руки за голову, подставляя зацелованные груди лунному свету. — А смерть… все там будем, рано или поздно.
За следующие дни Павена научила его нескольким простым, но эффектным фокусам с картами. Она смеялась, что с такими руками и артистичностью он мог бы стать великим фокусником или профессиональным шулером. На это Стриж отвечал, что работа фокусников и шулеров больно нервная, так что он останется простым музыкантом.
— Простому музыканту надо уметь себя защитить, — говорила она, жонглируя двумя парами идеально сбалансированных и отточенных ножей с отлично знакомым Стрижу клеймом мастера Ульриха. — Дальше к северу неспокойно. Разбойники и Лесные Духи. — Лицо её становилось вдруг таким же твердым и острым, как клинки в руках. — Учись, Стриж. Пригодится.
Он учился. Но оружие валилось из рук, а при виде порезанного пальца он побледнел и чуть не расстался с завтраком. Глядевший на это безобразие Генью лишь сплюнул и велел Павене не тратить времени зря и подарить мальчику пяльцы. На что Стриж вспыхнул, заявил, что научится, всем покажет, вытребовал нож и тут же уронил его под колеса фургона.
— Отличный нож испортил! Восемь марок! — ругался Генью, разглядывая погнутое лезвие.
— Ничего, — успокаивала его Павена. — У меня есть запасной.
Но больше своих ножей в руки Стрижу не давала.
Казалось, эта долгая дорога пролегает через какой-то другой, чуждый горожанину, но притягательный мир. Однообразные пейзажи, мерный скрип фургонов, разговоры купцов, схожие, как близнецы, маленькие городки, одинаковые представления и незнакомые лица — как листья, плывущие по осенней реке.
На пятый день добрались до развилки. Купец в последний раз предложил менестрелю отправиться с ним к гномьим горам. Получил отказ и, на всякий случай велев, если что, искать его контору в Дремсторе, на улице Золотой Кирки, повернул обоз на запад. А пятерка артистов направилась дальше на север пешком.
Хоть они потеряли в скорости, зато Стриж перестал ощущать себя братом-близнецом полосатого котяры, днями напролет дрыхнущего наверху фургона, подставляя солнышку то один бок, то другой. Деревеньки по дороге попадались часто, но они останавливались не в каждой. А после полудня седьмого дня добрались до первого после столицы крупного города, Асмунда.
436 г. 5 день месяца Жнеца. Роель Суардис.
Сквозь щель в шторах королевской опочивальни пробивались лучи солнца, прочерчивая золотые полоски на узком лице девушки лет семнадцати, читающей вслух из толстой книги с желтыми пергаментными страницами. Волнистые черные волосы выбивались из простого узла на затылке и лезли в глаза. Шуалейда то и дело заправляла непослушную прядь за ухо.
— Взяли боги понемногу земли, воды, огня и травы, и сотворили из них народ, во всем подобный богам, кроме власти над жизнью и смертью, и назвали людьми, — напевный голос колдуньи плыл в полумраке, рисуя из пылинок волшебные картины. — Расселили они людей по всем землям: по лесам и степям, вдоль рек и близ морей, на северных островах и в южных саваннах. И создали Близнецы посреди южного океана дивный остров, назвали его Драконьим Пределом и запретили людям ступать на него — чтобы было у перворожденных Драконов место, где могут они отдохнуть. Себе же Хисс создал бездну Ургаш, где всегда тихо и прохладно, а Райна — Светлые Сады, где звенят ручьи и поют прекрасные птицы. Обрадовались дети богов новой игре, стали жить среди людей, учить их ремеслам и наукам, дарить им драконью кровь. Иногда и Близнецы спускались к людям, оставляли им свою кровь. Вскоре потомков богов и Драконов назвали шерами, а силу их крови — магией, и стали шеры править людьми мудро и справедливо.
Шуалейда перевернула страницу и кинула короткий взгляд на отца. Седой, с запавшими глазами, исхудавший король полулежал на груде подушек и, казалось, спал.
— Читай дальше, девочка моя. — Бесцветные губы короля шевельнулись, из-под мохнатых бровей блеснули темные глаза. — Мне нравится слышать твой голос.
— Конечно, отец, — Шуалейда улыбнулась и продолжила: — Много столетий жили люди в мире и согласии, и смешались в шерах стихии. Малая часть детей Синего Дракона ушла жить в моря, и с них начался род русалок и сирен. Лишь дети Зеленого Дракона держались особняком: увидев, что от смешения стихий кровь ослабевает, он повелел эльфам, как назвал своих детей, жить в лесах и не брать в супруги ни простых людей, ни шеров иных стихий. А чтобы всякий мог отличить эльфов от людей, Зеленый Дракон наделил их глазами, подобными молодым листьям липы, острыми звериным ушами и волосами цвета осеннего леса. Так родился мир Райхи и появились в нем гномы, люди и эльфы…
Выученные наизусть еще в детстве канонические слова Двуединства лились сами по себе, обволакивали хворого короля жемчужной белизной и впитывались в сухую кожу, возвращая ей живость и легкий румянец. Улыбка не сходила с губ Шуалейды, а спина оставалась прямой, чтобы отец, упаси Светлая, не заметил, как она устала лечить его. Вот уже три недели отец не покидал своих покоев, две из них — не мог подняться. Королевский лекарь, дру Альгаф, поил его бесчисленными снадобьями и улыбался: ерунда, Ваше Величество, вот пройдет летняя жара, и вы снова будете бодры и полны сил. Вы же Суардис, Ваше Величество, а Суардисы всегда отличались великолепным здоровьем!
Отличались ровно до тех пор, пока в Роель Суардисе не завелся темный шер Бастерхази, прибавляла про себя Шуалейда, и каждый день приходила к отцу читать Катрены Двуединства.
— … тогда черный океан вечности выкинул на берег странное существо, — продолжала Шуалейда. — Было оно ни на что не похоже…
…ибо каждый миг меняло форму и цвет: то казалось помесью краба и собаки, то походило на птицу с кальмаровыми щупальцами. Лишь голос его оставался неизменным: существо плакало.
— Надо утешить его, — сказала Райна. — Оно успокоится и будет с нами играть.
— Надо прогнать его, — сказал Хисс. — Если оно слабое, с ним будет скучно. А если сильное, оно захочет отобрать наш прекрасный мир и разрушит его.
Райна не стала спорить, лишь покачала головой и бесстрашно, ведь боги не знают страха, подошла к существу и ласково спросила:
— Кто ты?
Существо затихло, став похожим на клубок теней и бликов.
— Мое имя Карум, — ответило оно. — Кто вы и что это за место?
— Мы Близнецы, — ответил Хисс. — Это наш берег. Но откуда ты? В океане нет островов, а берег пуст и одинаков.
Карум замерцал — может, засмеялся, может, пожал плечами.
— Есть многое на свете, — сказал он. — Злые демоны отняли у меня все, выгнали из дома и хотели убить. Есть ли в вашем мире великие воины, способные поразить демона?
— Мы не будем воевать с демонами и не будем создавать демонов, — ответила Райна. — А ты отдохни и сотвори себе новый мир.
— Не могу. — Карум замерцал сильнее. — Демоны отняли мою творящую силу. Теперь я не бог, а всего лишь дух-скиталец, и нет мне нигде приюта.
Пожалели Близнецы скитальца, поделились творящей силой и назвали Братом. Но не знали Близнецы, что замыслил коварный демон Карум завладеть их силой и миромРайхи.
Как назвался Карум третьим Близнецом и принял облик человеческий, Равновесие пошатнулось. Закончился мир и согласие, возжелали разумные существа не дружбы, но власти и превосходства. Люди, эльфы и гномы стали спорить, кто из них ближе богам. Драконы начали выяснять, кто из них сильнее, а кто из Близнецов старше. Народились странные религии, появились государства и границы…
— … люди научились воевать. — Шуалейда перевернула страницу.
— Пожалуй, на сегодня достаточно, Ваше Величество, — послышалось из дальнего угла, где на столе рядами выстроились склянки с настоями и порошками.
Шуалейда подавила облегченный вздох: к десятой странице она выложилась без остатка и сейчас была не сильнее новорожденного котенка. А ведь придется как-то добираться до своих покоев, и упаси Светлая встретиться с Бастерхази в таком беспомощном состоянии. Если, конечно, капитан Ахшеддин сумел вытащить его с Глухого Маяка и привезти в столицу.
— Выпейте, это придаст вам сил.
К кровати подошел широкоплечий, высокий для гнома — ростом с десятилетнего ребенка — лекарь. Дру Альгаф был одет в малиновый кафтан без рукавов поверх батистовой белоснежной рубахи и изумрудных штанов, ухоженную русую бороду переплетали розовые и синие шнурки. В руках он держал бокал с питьем, пахнущим тархуном, лаймом и медом.
Шуалейда подала отцу руку, помогла приподняться и подсунула под спину еще одну подушку. Король поморщился собственной слабости, выпил содержимое бокала и с интересом посмотрел на дверь.
— А теперь Вашему Величеству надо немножко поспать.
Лекарь покачал головой и забрал у короля пустой бокал.
— Сколько можно спать, — проворчал слегка порозовевший, но по-прежнему осунувшийся король. — И позовите Дарниша. Я еще не совсем трухлявый пень.
— Разумеется, Ваше Величество, — покивал гном. — Только сначала немножко поспать. Всего минуточку.
— Шу, дочка! Скажи этому упрямцу, что со мной все в порядке.
— Конечно, отец, с вами все в порядке, — ласково улыбнулась она. — Вы скоро совсем поправитесь.
— Да! Позовите этого пройдоху! — Глаза короля заблестели, он приподнялся, опершись на локоть. — Он уже год увиливает от помолвки наших детей! Кей должен жениться на Таис не позже зимы. Завтра же устроим помолвку.
— Но, отец… — Шуалейда растерянно глянула на гнома, тот лишь пожал плечами.
— Скажи Блуму, пусть пригласит завтра на обед всех советников, посла… кто у нас есть из послов?
— Шер Кемальсид, отец.
— Да, ирсидца. И еще десяток шеров… ну, ты сама знаешь, что нужно для помолвки. — Король упал на подушки и зевнул, прикрыв рот ладонью. — А Урману скажи, чтоб привел Таис.
— Но обед… — тихо возразила Шу. — Вам надо немного окрепнуть.
Король не ответил. Взгляд его поплыл, рука упала на одеяло.
— Этот пройдоха задолжал мне партию… — на последних словах голос короля упал до шепота, глаза его закрылись, и послышалось сонное сопение.
Дру Альгаф осторожно поправил подушки, прислушался к его дыханию и поднял взгляд на Шу.
— До завтра хватит, Ваше Высочество. — Он покачал головой и протянул ей зеленую склянку, предварительно вынув пробку. — Вот, выпейте. Два глотка.
Шуалейда подрагивающими руками взяла бутылочку, отпила, капнув темно-коричневой жидкостью на голубой муслин юбки, и сморщилась.
— Спасибо, дру Альгаф, — еле слышно поблагодарила гнома. — Не знаю, что бы мы делали без вас.
Дру Альгаф Бродерик пожал плечами и вздохнул.
— Все то же самое, Ваше Высочество, все то же самое. Мои настойки все равно уже не помогают. А вам надо немедленно в постель. Нельзя так себя выжимать.
Теперь пожала плечами Шуалейда и поднялась, тяжело опершись на подлокотник. Гном распахнул перед ней дверь и поклонился.
Шу улыбнулась, глядя мимо него: она думала о свадьбе Кея.
Отец прав, надо женить его на Таис сейчас. Но для того, чтобы объявить о помолвке, нужно собрать два десятка шеров и иностранного посла — закон требует независимого наблюдателя. Пока мятеж не подавлен, об этом и речи быть не может. Отец и так еле жив, известие о беспорядках убьет его. Нет. Придется подождать, пока Гильдия сделает свое дело, и только тогда думать о свадьбе. О, если бы Шу могла сама отправиться на север! Вряд ли этот Пророк так силен, что заморочит голову магу-дуо…
— До завтра, дру Альгаф, — попрощалась она, переступая порог.
В малом кабинете, примыкающем к спальне, маялся, пытаясь читать какие-то бумаги, сухощавый низкорослый шер. Едва открылась дверь, он вскочил и бросился к Шуалейде.
«Ну? Как он?» — спрашивали глаза королевского секретаря.
— Без изменений, шер Блум. Не пускайте никого, кроме Дарниша, Флома и Ахшедина, — повторила Шуалейда то же, что говорила всю эту неделю и всю предыдущую, с тех пор, как пришли вести с севера.
Огонек надежды в глазах шера угас. Он съежился и кивнул. Шуалейда попрощалась и покинула королевские покои: твердым шагом, гордо расправив плечи.
— А, вот и наша дорогая сестра, — раздался властный, глубокий голос старшей принцессы.
Шу коротко поздоровалась, не глядя на сестру и отметив только, что ей повезло — Ристана явилась одна, без придворного мага. Значит, еще не приехал.
— Замаливаете грехи перед Светлой? — Ристана загородила дорогу широкими атласными юбками, за ней клином выстроились верные фрейлины. — Это из-за вас Его Величество занедужил!
Шу равнодушно пожала плечами. Сил спорить и что-то доказывать не было — Ристана все равно не поверит, что отца отравил её обожаемый Бастерхази. Доказательств-то нет. Придворные не поверят тем более, от них так и несет страхом и ненавистью.
— Прошу прощения, дорогая, я очень тороплюсь. Отец желает видеть советника Дарниша.
Ристана, встряхнув роскошными вороными локонами, шагнула к дверям и положила ладонь Шуалейде на рукав.
— Дорогая сестра, вы же не совсем еще безумны, — заговорила она доверительно и сочувственно. Фрейлины за ее спиной насторожили уши, от них потянуло любопытством и восхищением: ах, Ристана так благородна, так смела, раз увещевает это порождение Тьмы. — Одумайтесь, оставьте отца, вы же убиваете его! Я знаю, в вас осталось еще что-то человеческое…
Шуалейда отшатнулась, хотела возразить — но, скользнув по лицам фрейлин Ристаны, в очередной раз поняла: смысла нет. Все они свято уверены, что сумрачная принцесса не может быть нормальной, что она опасна, и единственное подходящее ей место — монастырь.
Ристана вновь сменила тон:
— Мне надоели ваши уловки! Я желаю немедленно видеть отца, пока вы окончательно его не уморили! Подумать только, в Валанте мятеж, а вы все интригуете. Открывайте! — велела она гвардейцам в синих мундирах, невозмутимо застывшим по обе стороны дверей.
Гвардейцы не пошевелились. Ристана снова обернулась к Шуалейде, разъяренно сверкая черными и прекрасными, как южная ночь, глазами.
— Его Величество заняты и не велели пускать никого, кроме герцога Дарниша, — устало пояснила Шуалейда. — Позвольте же мне, наконец, пройти!
— Идите. — Ристана жестом велела фрейлинам посторониться. — Можете не возвращаться, — добавила она в спину Шуалейде.
Фрейлины зашушукались, в сотый раз возмущаясь тем, что опасная сумасшедшая ходит по королевскому дворцу и угрожает всеобщему миру и процветанию, но Шу было все равно, хоть бы они требовали немедленно ее сжечь, как жгли пособников Ману Одноглазого, лишь бы не мешали добраться до спасительной башни Заката.
Силы оставили Шу ровно за три шага до дверей собственных покоев. Увешанные портретами стены закружились, утренний свет померк… сильные руки подхватили её у самого пола и куда-то понесли.
— Опять, — сквозь серую вату изнеможения пробился голос Эрке Ахшеддина. — Ты собираешься лечь в могилу раньше короля? И что я скажу Дукристу, когда он вернется из этой ширхабовой Хмирны?
При упоминании Дайма в глазах защипало, ком в горле разбух и потек слезами.
— Молчал бы, — прошипела Балуста, супруга Эрке и компаньонка принцессы. — Шутник, ун даст.
Эрке виновато вздохнул, опустил Шуалейду на диван в гостиной и коснулся ладонями её висков. Тупая, забившая всю голову боль ожила и потянулась к его рукам. Жемчужное сияние разогнало серую муть. Слегка. Так, чтобы можно было пошевелиться, но не встать.
— Ты вернулся, Эрке. Один? — Шу еле разлепила губы и глаза: усталое лицо капитана двоилось и расплывалось.
— Один.
— Ширхаб… — она снова закрыла глаза. — Спасибо, хватит. А то придется закапывать всех троих.
Светлый еще раз вздохнул и убрал руки: он прекрасно знал предел своих возможностей.
— Ну-ка, садись, пей. — Ласковые руки Балусты обняли её, помогли приподняться. Губ коснулся край чашки, ноздри защекотал вкусный, сытный запах. — Пей, кому говорю.
Шу сжала губы и покачала головой. Или ей показалось, что покачала.
— Не смей, — просипела она. — Я тебе что, вурдалак?
— Пей и не возмущайся. Все равно обратно не зальешь.
Губ снова коснулась чашка. Сопротивляться манящему запаху Шу уже не могла: правда ведь, обратно не зальешь. С каждым глотком бальзама в голове прояснялось, дышать становилось все легче. Травы из Фельта Сейе, пыльца циль и двенадцать капель эльфийской крови делали свое дело. Наконец, последний глоток был выпит. Хотелось еще, очень хотелось. До головокружения. Укусить руку, что держит чашку, и пить, пить жизнь…
Шу оттолкнула подругу, зажмурилась и глубоко вздохнула. Зря Дайм говорил, что лечить просто. Это ему, светлому, шеру жизни и разума, легко. А сумрачной, почти темной, напитать отца жизненной силой тяжелее, чем остановить зургову орду. Но выбора нет. Без регулярной подпитки отец умрет — в какие-то шестьдесят восемь. Слабое сердце, читай неизвестное проклятие или яд. Ах, если бы она могла не просто поддерживать в нем жизнь, а лечить, как настоящий целитель! И если бы целитель был с ним рядом вовремя! Целитель, а не темный Бастерхази…
«Ах, бесплодные сожаления, — оборвала Шу сама себя. — Осталось поныть, что Источник дает только стихийную энергию, а превращать её в жизненную я так толком и не научилась».
Она снова глубоко вздохнула… и резко открыла глаза. В светлой круглой комнате, полной живых побегов и цветов, пахло страхом. Болью. Ненавистью. В привычные эфирные потоки вплетались нити эмоций. Мясистых, трепещущих, живых, словно деликатесные голубые водоросли в прогретой солнцем воде. Вкусно…
— Баль, что это?
— А… Биун приходил, — пожала плечами Балуста. — Я подумала, чего ждать… и купила одного.
Шу поперхнулась от удивления и вопросительно взглянула на Эрке: он кусал губы, хмурил густые брови, но глаз не опускал.
— Пошли, провожу наверх. — Он подал Шу руку. — Тебе надо восстановиться.
— Так… Бастерхази отказался возвращаться?
Она сложила руки в замок и по привычке мысленно потянулась к Эрке: узнать все, не тратя слов. Но тут же скривилась от пронзившей голову боли.
— Тихо, Шу. — Капитан приложил ладони к её вискам. — Я тебе все расскажу, только чуть позже. Пойдем.
Шу согласно прикрыла глаза: ни кивать, ни говорить она все равно не могла. Только обнять Эрке за шею и позволить отнести себя на последний этаж башни, в лабораторию.
С каждой ступенькой наверх запах страха усиливался. Тонкие ниточки превращались в ручейки, мгновенно впитывались в истощенную ауру. Шу еле сдерживала голод — но пока Эрке рядом, нельзя, нельзя…
Она уговаривала себя потерпеть еще чуть, но уже тянулась к распятому над кругом рабу. Он достаточно испугался, разглядывая клещи, хлысты и прочие железки из подвалов Гнилого Мешка, разложенные на низком столике и развешанные по стенам. Даже обсидиановый лабораторный стол и жаровня для зелий казались ему принадлежностями пыточной.
— Извольте, Ваше Высочество. — Эрке опустил ее на пол около круга. — Все готово. Не угодно ли вина? Может, еще углей?
Глянув на прикованного за руки и за ноги к металлическим столбам висельника, Шу одобрительно кивнула. Крепкого сложения, лет под сорок, в шрамах и татуировках, с грязно-черными патлами. Глядит исподлобья, злобно щерится.
— Ах, какая прелесть, — протянула она. — Грабитель, убийца? Насильник?
— Подпольный работорговец, Ваше Высочество.
Шу усмехнулась: этого следовало ожидать, раз уж приговоренного выбирала Балуста.
— Чудно, чудно… вы все еще здесь, капитан?
Эрке поклонился и побежал вниз по лестнице. Шу еле дождалась, пока за ним и за Балустой захлопнется дверь башни…
Ровно через миг после этого работорговец заорал. На каком языке он орал, какие проклятия призывал на её голову, о чем молил, Шу не слушала. Она купалась в водопадах ненависти, ужаса, отчаяния — и, наконец, оживала.
Через час с небольшим, когда Шу дремала, свернувшись калачиком в кресле, пришел Ахшеддин с двумя гвардейцами. Он снял с раба оковы и кивнул рядовым:
— Уберите.
Гвардейцы молча подхватили седого, бессмысленно лупающего глазами старика под руки и увели прочь: муниципалитету нужны мусорщики. А Эрке, чуть помедлив, коснулся плеча Шу.
— Ну, рассказывай, — зевнув, велела она и села.
— Сообщить Бастерхази о мятеже мне не удалось. Он добавил Глухому Маяку еще защиты, так что я сам остров еле увидел. А подобраться… — Эрке добавил длинную тираду.
Шуалейда повторила её с легкими вариациями и стукнула кулаком по подлокотнику.
— А что с Конвентом, Шу?
— Что. Полный дыссак. — Она тоскливо глянула на заливисто щебечущего удода на подоконнике. Птица тут же замолчала и сорвалась с места, лишь мелькнули яркие крылышки. — Парьен не верит ни в отравление, ни в проклятие. «Королевский оберег невозможно обойти»! Зато он готов выделить мага, как только мы официально обратимся за помощью. Но с магом пойдет три полка имперской кавалерии под командованием Его Высочества Лермы.
Эрке набрал воздуха, чтобы высказать все, что думает об охотниках на корону Валанты… но передумал. Лишь вздохнул и опустил взгляд в пол, словно ища подсказку в рисунке древесных прожилок.
— А может, нанять ткачей? Маловероятно, что у них получится, — вздохнул капитан. — Но вдруг…
— Уже.
Эрке вскинулся и тут же опустил плечи: в тоне Шуалейды не слышалось надежды.
— Неделя прошла. И ничего. — Развела руками Шу.
— Мало. Если Мастер послал ткача из Суарда, еще не меньше пяти дней, — постарался успокоить ее Эрке, но тут же сам засомневался: — Не подарим ли мы пророку еще одного последователя?
— Не подарим. Я дала им амулет Ясного Полдня, — ответила Шу и добавила, видя удивление капитана. — Да, я взяла его из сокровищницы. Без ведома отца. Это так важно?
Быстрый, нервный топот на лестнице не позволил Эрке ответить.
— Скорее, Шу, королю плохо! — не добежав до верха, закричал Бертран Флом.
Без лишних слов Шуалейда вскочила и помчалась вниз — уже зная, что поздно, поздно…