Доктор Морли бросил шарик картечи на стол и хмыкнул:

— Гмм… Ничего себе дробинки!

Это был крупный человек с красноватым лицом, от природы грубоватый и сердечный, но умевший с легкостью хамелеона приспосабливаться к характеру и настроению пациента.

Я выглядел крупным и здоровым, раны мои были сравнительно легкие, и поэтому он разговаривал со мной как мужчина с мужчиной и даже с оттенком мрачноватого юмора:

— Едва ли он вышел на перепелов, этот охотничек!

— Разумеется, нет! — ответил я.

Может быть, позднее я бы придумал какую–нибудь забавную историю, но сейчас я все еще продолжал слышать звук выстрела у себя за спиной.

— Это была двухстволка, — добавил я, слегка передернувшись, ибо в этот момент он прижал края надреза и стал накладывать шов.

— О-о! — сказал он. — Мазила!

“Учтет свои ошибки в следующий раз”, — подумал я.

У меня не было никакого представления о том, кто он и как выглядит. Он мог зайти мне за спину в любой момент. Зато теперь я наверняка знал одно: человек, которого я ищу, не простой хулиган, который плеснул серной кислотой и отсидит, если его поймают, за это несколько месяцев в окружной тюрьме.

— Лучше сделайте мне противостолбнячную прививку, — сказал я. — Я уже и не помню, когда мне делали ее в последний раз, а этот сарай был весь выстлан навозом.

— Уж чего–чего, а это вы получите! — весело сказал доктор. — Но сначала я хочу заштопать до конца вашу голову. Вы не очень ревниво относитесь к своей прическе?

— Да нет, — сказал я. — Самое главное, чтобы она была на моей голове, а не на стене какого–нибудь грязного амбара.

— Ну вот, вам уже лучше! Я так и знал, что вам быстро полегчает. И вы совсем не знаете, кто он и за что хотел вас прикончить?

— Нет.

— Знаете, а мне придется сообщить полиции. Как–никак огнестрельная рана.

— Разумеется! По свежим следам мы можем сообщить об этом также в “Клуб садоводов” и в ближайший выпуск “Литературного альманаха”. Нам необходима любая помощь.

…В мотеле мне удалось почти остановить кровотечение и переодеться. Потом я вызвал такси и поехал в город к врачу. Помощник доктора Грэма сказал, что тот уехал в город — и порекомендовал мне доктора Морли…

Я взглянул на часы. Почти четыре. Хоть бы доктор поторопился, чтобы успеть к пяти часам, когда должен позвонить Лейн.

Местная анестезия, которую сделал доктор, прежде чем обрабатывать рану, уже отходила. Морли окончил штопать мою голову и вкатил противостолбнячную сыворотку.

— Ну вот, теперь вы совсем как новенький! — сказал он и протянул руку к телефону. — Это случилось за пределами города?

— Да, — ответил я. — Во владениях шерифа.

— Гмм… Дайте подумать… имя, местный адрес, что еще нужно сказать?

— Ничего. Только удостовериться, что они все на месте, прежде чем вы расскажете, что в меня стреляли.

— Вы будете поблизости?

— Да, сейчас пойду туда.

Я расплатился, зашел в магазин и, купив дешевую соломенную шляпу, чтобы защитить себя от солнца и любопытных взглядов, направился к зданию суда. Там меня уже поджидали — Макгрудер и огромный рыжеволосый помощник шерифа, имя которого не потрудились назвать. У него были светло–серые глаза, громоздкие челюсти и волосатые руки — красные и с изуродованными костяшками пальцев, что внушало некоторое беспокойство.

Они провели меня в одну из внутренних комнат, разыграли меня сперва индивидуально, а потом коллективно и втолкнули меня в кресло, а сами витали надо мной, забрасывая меня вопросами. Видимо, они считали преступником каждого, в кого стреляли. Несмотря на этот искусный допрос, мне все–таки удалось рассказать, что же произошло на самом деле.

— Где ваше оружие? — рявкнул Макгрудер.

— У меня нет оружия, — отвечал я. — И разрешения на него нет.

— Вы участвовали в вооруженной стычке… без оружия?

— Я не участвовал в стычке. В меня дважды выстрелили, и после этого я дал тягу. И второго выстрела ждал не по своей тупости, а просто упал и не сразу сумел подняться.

— Кто был этот человек?

— Я же вам сказал, что ни разу его не видел. Только его ногу и руку. Судя по всему, он был в комбинезоне. А рука довольно большая. Дробовик — двухствольный и, вероятно, дорогой. Судя по звуку, когда он его перезаряжал, это не из тех двухстволок, которые выходят из серийного производства.

— В итоге вы его убили? Где труп?

— Нет, я его не убивал. Но я бы попытался это сделать, если бы имел оружие!

— Опишите это место еще раз!

Я описал место происшествия еще раз.

— Ферма старого Уилла Нобла, — сказал Макгрудер. — Площадь в сто квадратных миль. Места хватит, чтобы спрятать труп!

— Вероятно, он об этом тоже подумал, — сказал я. Потом достал сигарету и закурил. Рыжий нагнулся и как бы невзначай выбил сигарету у меня изо рта.

— Наступите на нее! — сказал он.

Я наступил.

Интересно, где же Редфилд? Не то чтобы он был деликатнее этих двоих, но если приходится сидеть, отвечая на бесконечные вопросы, несмотря на сильную головную боль, а человек, который пытался вас убить, преспокойненько ушел домой и лег спать, то хотелось бы осмысленных вопросов.

— Где машина? — спросил Макгрудер.

— В мотеле, — ответил я.

Макгрудер кивнул рыжему:

— Сбегай–ка туда и потряси ее! Оружие, пятна крови…

— Если будете смотреть внимательно, то на переднем сидении заметите кровавое пятно, — сказал я. — Мне пришлось проехать с милю с открытыми ранами на голове и руке.

— На одежде у вас нет никаких пятен.

— Я успел переодеться. Если хотите, можете найти мои вещи в ванне. На вещах — пятна крови, по той же причине, разумеется.

— Кажется мне, этот парень начинает надоедать своим остроумием! — бросил Рыжий.

— Давай, катись быстрее в мотель! — бросил Макгрудер, не обращая внимания на его слова.

А я чувствовал себя все хуже и хуже, и мне было безразлично, что они будут делать.

— Какое в вашем штате наказание полагается тому, в кого стреляли из ружья? — попытался я ввернуть реплику.

Но они не обращали на меня внимание.

— Потом съезди и к этому амбару и осмотри его, — добавил Макгрудер.

Рыжий вышел. Я забыл здешние правила и снова закурил. Макгрудер сразу выхватил у меня сигарету и растоптал ее. По крайней мере какое–то разнообразие.

— Благодарю! — сказал я.

Он сел за стол и устремил на меня холодный взгляд. А я жадно смотрел на сигарету.

— Я что, арестован? — спросил я. — И если арестован, то какие обвинения вы мне предъявляете? Как незаконно двигавшейся мишени?

— Скажем просто, что вы задержаны для допроса до выяснения обстоятельств. До тех пор, пока он не вернется.

— И как долго, по вашему мнению, он будет исследовать эту сотню квадратных миль? С полчаса? В пять у меня свидание.

— С вашей подругой? Я думал, она выбыла из строя после всех этих штучек.

— Она — в постели в связи с полным физическим и нервным истощением, — вежливо сказал я. — Видимо, это вы имели в виду?

Мой тон не задел его, но, может быть, это было и к лучшему. Разозлить его, находясь в моем положении, значило бы получить по уху или схлопотать 30 суток.

Послышались шаги, и в дверь вошел Редфилд. Он был в шляпе и, видимо, только что появился в управлении. Он был явно чем–то взволнован. Прислонившись к дверному косяку, он мрачно уставился на меня. Прошло секунд тридцать, прежде чем он произнес:

— Ну ладно, рассказывайте! Кого вы убили?

— Никого, — ответил я. — Я не стрелял, я…

— Помолчите! — сказал он бесстрастным тоном. — Через минуту–другую мы это выясним. Я подумал, Чэтэм, — вас, возможно, заинтересует тот факт, что я получил ответ из Сан—Франциско?

— Вот как? — сказал я.

— Несоответствующее поведение. Неплохо звучит, не так ли?

Макгрудер навострил уши, и я понял, что он ничего не знал о посланной Редфилдом телеграмме.

— И в результате, — спросил он быстро, — эту обезьянку выбросили из рядов тамошней полиции?

Редфилд кивнул:

— Самый настоящий садист. Избивает людей, наверное, из–за этого и вылетел. И вот, когда в Сан—Франциско уже не в состоянии терпеть его присутствие, он является сюда, чтобы облагодетельствовать нас своими талантами.

Глаза Макгрудера заблестели, но Редфилд не обратил на него внимания:

— И так, Чэтэм, что вы скажете?

— Ничего, — ответил я.

— Ну–ну! Подумайте! — Он слегка улыбнулся, но взгляд его не стал мягче.

— Если они прислали вам телеграмму, — сказал я, — то они, вероятно, сообщили вам все, а не половину. Так что, если вы решили игнорировать все остальное сообщение, то мне добавить нечего.

— Разумеется, — ответил он презрительно. — Они сообщили, что вы ушли в отставку.

— Вот именно! И по своей воле. Меня отстранили от работы на 30 дней, но еще до истечения этого срока я решил уйти совсем… — Тут я удивился, зачем я им все это объясняю; я редко объяснял кому–нибудь, что именно со мной происходило. И тем не менее, как ни странно, Редфилд был одним из тех полицейских, к которым я инстинктивно испытывал чувство приязни и уважения.

— И, разумеется, вы не были виновны в том, в чем вас обвинили?

— Нет, — ответил я. — Я был виновен.

Он взглянул на меня с каким–то странным выражением, но промолчал Через какое–то время он продолжал:

— Итак, теперь вы — вольный вояка. Профессиональный смутьян… Что у вас за связь с миссис Лэнгстон?

— Никакой связи нет… Кроме того, что она мне нравится. И я начинаю чувствовать к ней глубокое уважение. Мне нравятся люди, которые в трудные минуты держатся так, как она.

— Чепуха! За что она вам платит?

— Я же вам сказал, Редфилд, она мне ни за что и ничем не платит!

— Тогда почему же вы околачиваетесь около нее?

— Я могу ответить, что просто жду, пока не приведут в порядок мою машину. Можете позвонить в гараж и проверить.

— Но причина не в этом?

— Верно, не в этом, я мог бы назвать вам несколько причин. И одна из них: я не люблю, когда меня принуждают к чему–либо. Другая причина в том, что меня сам по себе интересует это г. мотель, но ведь мотель — это дело отнюдь не ваше. И самая главная причина: случай с кислотой произошел, отчасти, по моей вине. Как вы сами изволили выразиться, я стал совать свой нос в то, что меня не касалось, и мне намекнули, что если я буду вмешиваться, то принесу миссис Лэнгстон больше вреда, чем пользы. Так что теперь я просто не могу так вот уехать и предоставить ей расхлебывать эту кашу в одиночестве.

— У вас есть разрешение действовать в этом штате в качестве частного детектива?

— Нет.

— В том–то все и дело! Суньте еще свой нос во что–нибудь — и я воткну вам его в одно ухо и вытащу в другое!

— Вам бы лучше посоветоваться с вашим районным юристом, Редфилд. Ведь пока она мне ничего не платит, я действую не как частный детектив, а как частное лицо, а это совсем другое дело.

Он нахмурился:

— Есть разные способы урезонить вас, Чэтэм. И вам бы следовало это знать!

— Я знаю. Я видел, как применялись некоторые из них.

— Что ж, продолжайте в том же духе, и вы увидите кое–что еще… А теперь объясните, что это за чепуха такая: якобы в вас кто–то стрелял?

Я рассказал ему все, начиная с первого телефонного звонка неизвестной мне женщины. Мой рассказ занял всего несколько минут. — никто не задавал мне нелепых вопросов и не висел надо мной.

Редфилд присел на край стола, куря сигарету и слушая меня безо всякого выражения. Когда я закончил, он посмотрел на Макгрудера:

— Что–нибудь из этого проверено?

Тот кивнул:

— Там сейчас Митч.

— Хорошо! — Он снова повернулся ко мне и сказал: — Посмотрим, правильно ли я понял эту басню. Значит, вы утверждаете, что женщина специально направила вас туда, чтобы человек, притаившийся на сеновале, расстрелял вас из дробовика?

— Все верно.

— Но это означает предумышленное убийство, убийство первой категории! Вы с этим согласны?

— Конечно!

Он немного наклонился вперед, направив на меня свой грозный указующий перст:

— Неужели, Чэтэм, я должен поверить вашей басне, что два каких–то человека настолько обеспокоены вашим поведением, что решаются на убийство первой степени с перспективой окончить жизнь в камере смертников? И почему? Неужели только потому, что вы могли узнать, кто бросил таракана в суп миссис Лэнгстон? — Он вздохнул и покачал головой. — Вы знаете, Чэтэм, сколько они бы получили за проделку с кислотой, если бы их за это судили?

— Год… Шесть месяцев. А может быть, и меньше.

— И тем не менее, вы считаете, что я должен поверить…

— Бросьте, Редфилд! Ответ на этот вопрос вы знаете не хуже меня!

— Вы так считаете?

— Они чертовски нервничают, но, разумеется, не из–за того, что схлопочут за проделку с кислотой!

— В таком случае, из–за чего? Скажите нам, чего они боятся?

— Видимо, расплаты за убийство, — ответил я. — Ведь им нечего терять после того, как одно уже совершено.

Он внимательно следил за мной, как будто притаившись:

— Разве кто–нибудь был убит?

— Лэнгстон.

— Я так и думал, что вы скажете это. Но только нет ли в вашей логике какого–нибудь изъяна? Мы расследовали это убийство целых семь месяцев, и никто не пытался нас убить.

Разговор принимал нехороший оборот, но я ничего не мог поделать. Он загонял меня в угол, а мне оставалось лишь смотреть, как он это делает.

— Ну, так что вы ответите на это? — снова спросил он. — Впрочем, постойте! Возможно, я понял вашу мысль. Вы хотели сказать, что мы их мало беспокоим, потому что у нас недостаточно ума и нам все равно не удалось бы распутать эго преступление.

— Я этого не говорил.

— Конечно, возможно и другое объяснение, — продолжал он. Беседа шла еще в мирном тоне, но чувствовалось, как в нем закипает ярость. Правда, пока еще он владел собой, — может быть, не сорвется. Макгрудер таращился удивленно — не понимая, что происходит. А Редфилд продолжал:

— Возможно, вы считаете, что нас подкупили. Подбросили приманку — миссис Лэнгстон. И когда ей удалось доказать свою невиновность, настоящие преступники остались в стороне. Все очень мило, и никто не пострадал, никто не должен ни за что платить. Если посмотреть на дело с такой точки зрения, то получается все очень логично. Ну, что вы скажете на это? Говорите! Говори, проклятый сукин сын!

Он соскочил со стола, схватил меня за отворот пиджака и рванул к себе. Тыльной стороной ладони он ударил меня по лицу; из рассеченной губы брызнула кровь.

Он снова замахнулся. Лицо его было бледно от внезапно прорвавшейся ярости, а в глазах, сверкавших бешенством, одновременно читалось выражение муки, словно его терзала боль. Я отпрянул, наткнулся на стул и упал; с трудом поднялся на ноги и ждал, что следующим ударом он снесет мне голову. Но вместо этого Келли резко отвернулся и вытер лицо рукой.

Потом глубоко вздохнул. Видно было, что в нем происходит жестокая борьба.

— Убирайтесь вон! — сказал он срывающимся голосом. — Убирайтесь, пока я не смазал вас прикладом!

— Постой минутку, Келли! — возразил Макгрудер. — Мы же не можем отпустить его, пока не вернется Митч…

Редфилд свирепо обернулся и обронил:

— Мы знаем, где его найти, если он нам понадобится! Уберите с глаз моих этого сукина сына!

Макгрудер посмотрел на меня:

— Вы слышали, что он сказал?

— Слышал, — ответил я. Подняв с пола шляпу, я промокнул носовым платком кровь с губ. — Да, да, хорошо слышал!

Выйдя из здания суда, я пошел по Спрингер–стрит в поисках такси. Я не очень–то сердился на Редфилда. Во всяком случае, меньше, чем на самого себя. Для такого человека впасть в ярость по незначительному поводу — далеко не пустяк. Где–то внутри Редфилда кучка мышей грызла нервы. Но что это за мыши? И откуда они взялись?

Но если говорить о нервах — он далеко не одинок. Нервных здесь предостаточно. Казалось, весь городок опутан, как проводами, нервными токами. Плохое место для шутника, который любит подкрасться к человеку сзади и прокричать в ухо какую–нибудь глупость. Он бы не прожил после такой шутки и минуты.

Когда я расплатился с шофером у входа в “Магнолию”, было без десяти пять. Перед мотелем стояла полицейская машина, а дверь моего номера была открыта настежь. Я заглянул в домик. Рыжий верзила, зажав в зубах сигарету, рылся в одном из ящиков комода. Он равнодушно посмотрел на меня и толчком задвинул ящик.

— Похоже, у вас действительно нет оружия, — сказал он.

— Где ваш ордер на обыск? — спросил я.

— Забыл захватить… Хотите, чтобы я поехал за ним и произвел обыск заново?

— Не стоит.

— А то я с радостью, — услужливо сказал он. — Мне это совсем не трудно.

— Не стоит беспокоиться, — сказал я. — Не хочется заставлять вас напрасно терять свое время.

— А у вас есть чувство юмора, — заметил он. Потом поискал глазами пепельницу и, увидев ее на столике между кроватями, пожал плечами и загасил сигарету о застекленный верх комода. — Да, сэр, в чем–чем, а в чувстве юмора вам не откажешь!

— Каким образом вы сюда вошли? — спросил я.

— Прислуга открыла… Я ей сказал, что вы не возражаете. Да и как может возражать человек с таким чувством юмора…

Я промолчал. А он еще раз окинул комнату безразличным взглядом и протиснулся в дверь мимо меня:

— Думаю, все будет в порядке, приятель… Вы не из нашего города — в этом все и дело…

Я обернулся и посмотрел на него, держа руки в карманах. Он подождал какое–то время, надеясь, что я сваляю дурака и брошусь на него, а потом спустился по ступенькам вниз, на гравий.

— Ну, хорошо… Верните прислуге ключ. И подтвердите, что вы не возражали…

Он сел в машину и уехал.

Я вошел в номер, запер дверь и, переведя дух, закурил. Через пару минут мне стало легче. Я прошел в ванную и вымыл лицо холодной водой. Окровавленная одежда все еще валялась в ванне. В комнате был относительный порядок: он просто убивал время, надеясь, что я вернусь до его ухода.

Я докурил сигарету и прошел в бюро. Джози вышла из–за портьеры.

— Вы знаете, что она попросила, как только проснулась? — спросила она.

— Румяный и сочный бифштекс?

— Нет, сэр! Гребенку и губную помаду.

“Ну что ж, — подумал я, — психиатру эта деталь тоже бы понравилась”.

— Это очень хорошо! — сказал я. — Спросите, могу ли я пройти к ней?

— Слушаюсь, сэр! Она уже спрашивала вас.

Джози вышла и через минуту пригласила меня в комнаты.

Я прошел за портьеру. На мне все еще была шляпа; пожалуй, она решит, что я и сплю в шляпе, а еду беру из тарелки ногами…

Она полусидела, опираясь на подушки, прикрыв плечи легким голубым шарфом; пожалуй, еще слишком бледная, но чертовски привлекательная, и улыбалась. Она протянула мне руку… Еще один допрос в этот день?

— Я так рада вас видеть, — тепло сказала она. — Боялась, что вы уедете, не попрощавшись и не дав мне даже возможности поблагодарить вас.

Я подумал, что она, вероятно, сейчас единственная в городе, кто еще не знает, что я успел стать ее любовником, телохранителем, партнером, наемным бандитом, частным сыщиком и отцом трех ее незаконнорожденных детей. Все эго она проспала.

— Джози все время уверяла меня, что вы еще не уехали, а просто отлучились в город… О боже, что это с вами?! — Она замолчала, заметив край повязки и выстриженную прядь волос.

— Ничего… Просто глупая случайность, — сказал я, радуясь, что вторая рана скрыта под рукавом. — Пара царапин — только и всего. Не стоит обращать внимание… Как вы–то сами себя чувствуете? Выглядите вы чудесно!

— Как это произошло? — настойчиво спросила она.

Как бы ее отвлечь?

— И цвет лица у вас лучше, и в глазах больше жизни и блеска…

— И пальто мое больше блестит, — вставила она. — А это всегда хороший признак. — Она указала на кресло возле кровати — Не надо мне заговаривать зубы. Присядьте. Я хочу знать, что произошло.

Я вспомнил предписание врача относительно полного покоя. “Никаких потрясений”, — сказал врач…

Если бы не ее здоровая натура, она бы лежала сейчас, теребя одеяло или уставившись пустым взглядом в стенку.

— Виновата моя неловкость, — сказал я. — И отсутствие фонарика. Неизвестный намекнул, что кислота — с похищенного грузовика, и что ее остатки спрятаны в старом амбаре за городом. Я поехал туда и, пока шарил на сеновале, ударился головой о гвоздь. Кислоты там, кстати, не оказалось, хотя, может быть, когда–то ее там прятали.

Кажется, она мне поверила.

— Мне очень жаль, — сказала она просто. — И все это из–за меня.

— Совсем не из–за вас, — ответил я. — Ведь фактически в случае с кислотой виноват я.

— Как вы могли такое подумать?

Я объяснил:

— Думаю, он заметил мой интерес к телефонным будкам. Возможно, он и послал к вам тех юнцов, чтобы напустить на вас полицию. Когда я помог вам от них избавиться, он решил, что это слишком. Кислота — предупреждение, что я принесу вам больше вреда, чем пользы, если останусь в городе. Не знаю, чего он добивается, но попробую это выяснить…

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

— Вчера вы собирались нанять меня в качестве частного детектива. Этого делать нельзя, у меня нет официального разрешения на такую работу. Как только шериф узнал бы, что вы мне платите, я бы сразу очутился за решеткой. Но закон не запрещает мне заботиться о делах мотеля просто потому, что вы — мой друг, и потому, что я хочу купить часть его… И то и другое соответствует действительности…

— Что–то я не поспеваю за вами, — сказала она.

— О деловой стороне мы поговорим попозже; разумеется, если вы не хотите взять меня в долю, никто вас не обяжет это сделать. Но в данный момент положение таково, что мы вынуждены с вами вести переговоры по этому вопросу. Вы так и скажете полиции. Фактически я уже взял на себя управление мотелем и, в какой–то степени, управление вами. Я распорядился закрыть мотель — на всем божьем свете нет другого способа помешать им снять снова номер и повторить ту же пакость. Ведь вы не можете обыскать всех ваших постояльцев! Кроме того, я взялся проследить, чтобы все предписания врача выполнялись должным образом. А врач предписал вам постельный режим и полный покой вплоть до его особого распоряжения.

— Смешно, — сказала она. — Я здорова как лошадь!

— Вот именно, — подтвердил я. — Как лошадь, которая уже месяц как живет впроголодь и ни разу как следует не выспалась с прошлого года… Так что оставайтесь в постели и предоставьте мне распоряжаться тут.

— Но…

— Никаких “но”! Не успел я приехать в ваш городок, как меня сразу же стал преследовать какой–то тип, который считает, что я принимаю в вашей судьбе большое участие. В конце концов он даже убедил меня, что так и есть на самом деле…

В этот момент в бюро зазвонил телефон, а через несколько секунд в комнате появилась Джози.

— Это вас, сэр! — сказала она, — междугородная.