Снова три человека — напряженных, с измученными нервами — собрались в гостиной. Стюарт Миллз, стоя спиной к камину, прочищал свое горло способом, который приводил Розетту в неистовство. Эрнестина Дюмон спокойно сидела у огня, когда Мэнгэн ввел в гостиную доктора Фелла, Хедли, Петтиса и Рэмпола. Свет не зажигали, тень Миллза закрывала слабые проблески огня, только бледные отсветы снеговой пелены дня проникали через тяжелые кружевные занавеси. Вошел Барнэби.

— Вы не сможете его увидеть, — сказала Эрнестина, сосредоточив свое внимание на тени Миллза. — С ним сейчас доктор. Все одно к одному. Возможно, он сошел с ума.

Розетта, скрестив руки на груди, ходила взад–вперед с присущей ей кошачьей грацией. Она повернулась лицом ко вновь пришедшим и заговорила неожиданно резко:

— Я, знаете ли, больше не в силах всего этого вынести. Это может продолжаться еще очень долго… У вас есть какие–нибудь соображения по поводу того, что случилось? Вы знаете, как был убит мой отец или кто его убил? Ради бога, скажите что–нибудь, даже если вы обвините во всем меня!

— Вы не могли бы рассказать нам подробно о том, что случилось с мистером Дрэйменом, — спокойно произнес Хедли, — когда это произошло, насколько опасно его положение?

Мадам Дюмон пожала плечами:

— Возможно, опасность достаточно серьезная. Его сердце… Я не знаю. Он — в полном изнеможении. Лежит сейчас без сознания. И станет ли ему лучше, я тоже не могу сказать. Что же касается того, что с ним произошло, у меня нет никаких предположений…

Миллз снова кашлянул, прочищая горло. Голова его качалась из стороны в сторону, а на лице застыла страдальческая улыбка.

— Сэр, — обратился он к Хедли. — Если вы полагаете, что мы имеем дело с нечестной игрой, или думаете, что совершено нападение с целью убийства, — оставьте эти мысли. Как бы это ни казалось странным, вы получите объяснения по поводу этого от нас, так сказать, попарно. Я имею в виду то, что те же самые люди, которые присутствовали здесь вчера вечером, вновь собрались все вместе. Пифия и я, — он поклонился в сторону Эрнестины Дюмон, — находились вместе наверху в моем кабинете. И, как я понимаю, мисс Гримо и наш друг Мэнгэн были здесь внизу…

Розетта кивнула головой:

— Вы бы лучше послушали все с самого начала. Вам Бойд не рассказывал, что Дрэймен спускался сюда?

— Нет, я ничего не говорил об этом, — ответил Мэнгэн с некоторой горечью. — После того случая с пальто я хотел бы получить некоторые объяснения у кого–нибудь. — Он повернулся, мышцы его лица напряглись. — Полчаса назад, как вы можете убедиться, мы с Розеттой были здесь одни. У меня вышла ссора с Барнэби, обычное явление. Все переругались из–за того пальто, и мнения наши разделились. Барнэби ушел. Я вообще не видел Дрэймена, он оставался у себя в комнате все сегодняшнее утро. Каким–то образом Дрэймен вошел сюда и спросил меня, как он может связаться с вами.

— Вы считаете, что он что–то обнаружил?

Розетта презрительно фыркнула.

— Скорее всего он думал, что обнаружил. Очень загадочно. Он вошел, подергиваясь, как он это обычно делает, и, как уже сказал Бойд, спросил о том, как ему поговорить с вами. Бойд спросил его, что случилось…

— Не вел ли он себя так, как будто он обнаружил, гм, что–то существенное?

— Да, именно так. Мы оба аж подпрыгнули.

— Почему это?

— С вами было бы то же самое, — сказала невозмутимо Розетта, — если вы ни в чем не виноваты. — Она поежилась как от холода. — Итак, мы спросили, что случилось в конце концов? Он подергался немножко и сказал; “Я обнаружил, что у меня из комнаты пропала одна вещь, и это напомнило мне кое–что, о чем я забыл прошлым вечером”. Глупо полагаться на память сумасшедшего человека, хотя он выглядел вполне разумным. В общем, ему показалось, что, когда он лег вчера вечером спать, приняв снотворное, кто–то входил в его комнату.

— До убийства?

— Да.

— И кто же входил к нему в комнату?

— В этом–то весь вопрос! Он или не знал, или не хотел говорить, или это было просто видение. Вероятнее всего последнее. Я не вижу, — сказала Розетта столь же безучастно, — другого варианта. Когда мы задали ему этот вопрос, он уклонился от ответа и произнес: “Я действительно не могу этого сказать”. О господи! Как я ненавижу людей, которые не могут открыто сказать, что они имеют в виду! Мы оба были так раздосадованы.

— Бог с ним, — сказал Мэнгэн, чувствуя все большую неловкость. — Черт бы побрал все это, тогда я сказал ему…

— Сказали что? — быстро спросил Хедли.

— Я сказал ему: “Ну, если вы обнаружили так много, почему бы вам не пойти на место, где совершено это страшное убийство, чтобы обнаружить еще что–нибудь?” Да, я был обижен. Он задел меня за живое. В течение минуты он смотрел на меня, а потом сказал: “Да, кажется, я так и сделаю. Мне следует получше во всем убедиться”. С этими словами он вышел. Приблизительно через двадцать минут мы услышали такой звук, как будто кто–то с грохотом скатился вниз по лестнице… Как видите, мы не покидали комнаты, хотя… — тут он запнулся.

— Ты мог бы продолжать, — обратилась к нему Розетта с удивительным безразличием. — Я не возражаю, пусть все знают об этом. Я хотела прокрасться за ним и проследить. Но мы ничего такого не сделали. И через двадцать минут мы услышали, как он, спотыкаясь, спускается по лестнице. Когда он делал, наверно, последний шаг, раздался сдавленный стон и глухой звук, шлепок, я бы сказала. Бойд открыл дверь: там, скрючившись, лежал Дрэймен. Лицо его покраснело от прилива крови, вены на лбу посинели. Страшное дело! Естественно, мы сразу же послали за доктором. Он, будучи в бреду, прошептал что–то вроде слов “дымоход” и “фейерверк”.

Эрнестина Дюмон, оставаясь абсолютно беспристрастной, не отводила глаз от огня. Миллз сделал небольшой шаг вперед.

— Позвольте мне вмешаться в рассказ, — сказал он, наклоняя голову, — я, возможно, смогу дополнить его. Если, конечно, Пифия мне разрешит…

— Бог ты мой! — вскричала Эрнестина. Ее лицо было в тени, когда она подняла голову, но Рэмпол успел все–таки заметить, как сверкнули ее глаза. — Вы всегда изображаете из себя шута. Может быть, хватит? Пифия, Пифия… Ну и замечательно! Я достаточно Пифия, чтобы знать, что вы не любите бедного Дрэймена и наша маленькая Розетта тоже его не любит. Господи! Что вы понимаете в людях? Дрэймен — хороший человек, несмотря на то, что он чуть–чуть сумасшедший. Он мог ошибиться. Он был накачан наркотиками. Но сердце у него доброе, и если он умрет, я буду молиться за его душу.

— Могу ли я начать — осведомился Миллз, ничуть не смутившись.

— Да, можете начинать. — Она состроила ему гримасу и замолчала.

— Пифия и я были в моем кабинете на верхнем этаже напротив кабинета Гримо, как вам известно. Дверь была открыта. Я перекладывал какие–то бумаги и заметил, как мистер Дрэймен поднялся наверх и вошел туда.

— Вы знаете, что он там делал? — спросил Хедли.

— К сожалению, нет. Он закрыл дверь. Я даже не могу предположить, чем он там занимался, так как из кабинета не доносилось ни звука. Спустя некоторое время он вышел оттуда в таком состоянии, которое я могу описать словами “неустойчивое положение”.

— Что вы подразумеваете под этим?

Миллз нахмурился.

— Я сожалею, сэр, но здесь невозможно подобрать более точное определение. Я только хочу сказать, что у меня создалось впечатление, что он позволил себе лишние перегрузки. Это, без сомнения, вызвало или ускорило коллапс, так как у него налицо была явная предрасположенность к апоплексии. Если можно, я поправлю Пифию: с его сердцем ничего не случилось. И еще я хочу добавить то, о чем до сих пор не упоминалось. После того, как его подняли с пола, я заметил, что его руки и рукава запачканы сажей.

— Опять дымоход, — тихо проворчал Петтис, а Хедли повернулся к доктору Феллу. Тут он оказался просто шокированным, потому что доктора Фелла в комнате не оказалось. Человек его веса и размеров, как правило, не может исчезнуть столь таинственно, но доктор исчез, и Рэмпол подумал, что знает, где он.

— Идите за ним скорее, — быстро сказал Хедли американцу, — и смотрите, чтобы он не устроил вам очередную мистификацию. Итак, мистер Миллз…

Вопросы Хедли гулом отдавались в голове Рэмпола, который вышел из гостиной в темный холл. В доме было очень тихо, так тихо, что когда он поднимался по лестнице, внезапный телефонный звонок на нижнем этаже заставил его слегка вздрогнуть. Проходя мимо двери Дрэймена, он услышал хриплое дыхание и тихие шаги по комнате. Через дверь он смог увидеть чемоданчик доктора и его шляпу на стуле. На верхнем этаже не горело ни одной лампы, и тоже стояла такая тишина, что он слышал голос Энни, разговаривавшей по телефону.

В кабинете Гримо царил полумрак. За окном кружились редкие снежинки. Слабый неясный свет предзакатного солнца проникал сквозь окно. Он разливался багрянцем по комнате, поблескивал на старинных доспехах, раззолотил каминную решетку и сделал призрачными белые бюсты на книжных полках. Казалось, после смерти Шарля Гримо, наполовину ученого, наполовину невежды, его призрак полюбил эту комнату, он прохаживался по ней и радостно посмеивался. Большое свободное пространство на стене между деревянными панелями, оставленное для картины, встретило Рэмпола с насмешкой. У окна в черном плаще неподвижно стоял доктор Фелл, опершись на свою трость, и пристально смотрел на закат.

Скрип двери не оторвал его от этого занятия. Рэмпол, чей голос звучал словно эхо, произнес:

— Ну, как?

Доктор Фелл оглянулся. С усталым раздражением он выдохнул табачный дым, так что тот свернулся в тонкую струйку.

— А? Что “ну, как”?

— Нашли что–нибудь?

— Мне кажется, я знаю правду, — ответил он и упрямо повторил, — мне кажется, я знаю правду. И к вечеру, вероятно, смогу это доказать. Гм, гм. Как видите, я стоял здесь, размышляя, как бы это сделать. Это старая проблема, сынок, и она с каждым годом все труднее и труднее: небеса становятся более снисходительными, кресло — более мягким, а человеческое сердце… — Он потер рукой лоб. — Что такое справедливость? Я спрашивал себя об этом почти после каждого дела, которым я руководил… Ну да ладно. Пойдемте вниз!

— Все–таки, как насчет камина? — настаивал Рэмпол. Он подошел к нему, начал его рассматривать, выстукивать, но так и не заметил ничего необычного. Немножко сажи высыпалось в очаг, на слое копоти, покрывающем заднюю стенку камина, была проведена линия, — Что же здесь не так? Может быть, существует какой–нибудь тайный проход?

— О нет. Здесь нет никаких оснований для твоих подозрений Никто там не стоял. Я боюсь, — добавил он, когда Рэмпол засунул руку в отверстие дымохода и стал ощупывать его, — ты напрасно теряешь время. Здесь нечего искать.

— Но, — с отчаянием в голосе произнес Рэмпол, — если этот брат Анри….

— Да, — раздался в дверях металлический голос, — брат Анри.

Этот голос был настолько не похож на голос Хедли, что они сразу не узнали его. Хедли стоял на пороге с листком бумаги в руке; лицо его было в тени, но столько мрачного спокойствия было в его голосе, что Рэмпол уловил в нем что–то вроде отчаяния. Тихо закрыв за собой дверь, Хедли продолжал:

— Наша ошибка заключалась в том, что мы поддались гипнотическому воздействию версии о брате Анри. Версия растаяла — и мы вынуждены начинать все сначала. Фелл, мне трудно поверить, что, когда вы говорили, что дело перевернуто с ног на голову, вы были абсолютно уверены в справедливости своих слов. Ведь это дело не только перевернуто с ног на голову, оно вообще неправдоподобно! У нас черт побери, выбита почва из–под ног! — Он с яростью посмотрел на бумагу. — Звонили из Скотленд—Ярда. Из Бухареста получено сообщение.

— Кажется, я догадываюсь, о чем вы собираетесь нам сообщить, — кивнул головой доктор Фелл. — Вы хотите сказать, что брат Анри…

— Брата Анри не существует, — произнес Хедли, — последний из трех братьев Хорватов умер тридцать лет назад.

Тусклый красноватый свет заката становился все слабее. В тишине холодного кабинета был слышен доносившийся издалека шум Лондона, готовящегося к наступлению ночи. Хедли подошел к письменному столу и развернул листок бумаги, чтобы все могли прочесть его.

— Ошибка здесь невозможна, — продолжал Хедли, — случай хорошо известен. Телеграмма, которую они прислали была слишком длинная, и я записал дословно наиболее существенные места из того, что они прочитали мне по телефону. Взгляните.

“Требуемая информация получена без труда… Два человека из моего собственного отделения работали тюремщиками в Зибентюрмене в 1900 году и подтвердили следующее. Факты: Кароль Гримо Хорват, Пьер Флей Хорват и Николас Реви Хорват были сыновьями профессора Кароля Хорвата (из Клаузенбургского университета) и Сесили Флей Хорват (француженки), его жены. За ограбление Банка Кунара в Брассо в ноябре 1898 года три брата были приговорены в январе 1899 года к двадцати годам тюремного заключения. Банковский сторож умер от нанесенных ран. Похищенное так и не было обнаружено, считается, что оно спрятано. Все трое при помощи тюремного доктора во время чумы в августе 1900 года предприняли отчаянную попытку совершить побег путем симулирования смерти с целью быть захороненными в чумной могиле. Тюремщики Дж. Ланер и Р. Георгей вернулись к могилам час спустя с деревянными крестами и обнаружили, что поверхность могилы Кароля Хорвата нарушена. Проведенное расследование показало, что гроб в ней открыт и пуст. Вскрыв две другие могилы, тюремщики обнаружили Пьера Хорвата, окровавленного и бесчувственного, но еще живого. Николас Хорват уже умер от удушья. Он был перезахоронен после того, как окончательно убедились в его смерти. Пьер был возвращен в тюрьму. Скандал замяли, беглеца искать не стали, и история оставалась неизвестной до конца войны. Пьер Флей Хорват никогда с тех пор не был умственно полноценным. Освобожден в январе 1919 года, отсидев полный срок. Заверяю вас, что третий брат без сомнения мертв.

Александр Куза,

директор полиции.

Бухарест”.

— Да, — сказал Хедли, — когда они закончили читать, — это подтверждает, что цель событий восстановлена правильно, за исключением одной маленькой детали: убийца, за которым мы гонялись, оказался призраком. Брат Анри (а если быть точным — то брат Николас) никогда не покидал своей могилы. Там он остается и по сей день. А что касается всего дела в целом…

— Это моя ошибка, Хедли, — признался доктор Фелл. — Я говорил вам сегодня утром, что вплотную подошел к величайшей в моей жизни ошибке. Я был постоянно парализован мыслью о брате Анри и не мог думать о чем–либо другом вообще!

Итак, нам не остается ничего другого, как признать свою ошибку. Однако где искать ключ к разгадке? Остается только месть в отношении Гримо и Флея. Но если исключить и это, то что же тогда?

— Не считаете ли вы, — спросил Хедли, — что кто–то умышленно повернул все дело таким образом, чтобы оно выглядело как месть? Сейчас я уже готов поверить во что угодно. Но существуют совершенно не объяснимые вещи, например: как настоящий убийца узнал бы, что мы можем забраться так далеко в прошлое, как бы он узнал, что мы должны увязать профессора Гримо с венгерским преступником, а также с Флеем? У нас появился чертовски замечательный повод задуматься над тем, что существует третий брат, который убивает первых двух, а это вызвало сомнения в том, что Николас мертв. Гримо сказал, что в него стрелял его третий брат, а когда человек чувствует, что умирает, он никогда не врет… Но может быть, он имел в виду Флея?

— Приношу свои извинения за то, что прерываю вас, — вмешался Рэмпол, — но это не объясняет, почему Флей также постоянно твердил о третьем брате. Так жив братец Анри или нет?

— А может быть, — предположил Хедли, — он действительно мертв, но убийца заинтересован в том, чтобы вернуть его к жизни. Полагаю, что это уже теплее. Реальный убийца принимает на себя роль человека, которого братья не видели в течение почти тридцати лет. Затем совершается убийство, мы нападаем на его след и классифицируем преступление как месть. Что вы думаете об этом, Фелл?

Доктор Фелл тяжело вздохнул и обошел вокруг стола.

— Неплохо, неплохо. Но каковы мотивы убийства Гримо и Флея?

— Что вы имеете в виду?

— Ведь должна быть какая–то канва, целая цепь мотивов. Миллз, Дюмон, Барнэби или еще кто–то должен был убить Гримо. Еще кто–то должен был убить Флея. А я должен указать на кого–то среди целой группы людей. Почему Флея должен был убить кто–то из тех, кто окружал Гримо, если ни один из них, вероятно, даже не видел его? Если эти убийства совершил только один человек, где же связывающая их нить? Уважаемый профессор из Блумсбери и балаганный актер с тюремным прошлым, что их связывает?

— Я полагаю, что это один и тот же человек, имеющий отношение к прошлому обоих, — заметил Хедли.

— Кто? Вы имеете в виду мадам Дюмон?

— Да.

— Тогда как быть с тем, кто олицетворяет собой брата Анри? В этом случае Дюмон оказывается вне подозрений.

— Я так не думаю. Послушайте, ведь вы основываете свою версию о том, что Эрнестина Дюмон не убивала Гримо на том, что, как вы полагаете, она его любила. Нет, Фелл, это не может служить веским доводом. Вспомните хотя бы ее абсолютно неправдоподобную историю…

— В сговоре… с Миллзом, — сардонически усмехаясь, сорвался доктор Фелл. — Способны ли вы вообразить себе еще каких–нибудь заговорщиков, которые могли бы так дурачить полицию своими сказками? А когда такие, как Дюмон да Миллз надевают маски да еще вступают в сговор, — это уж слишком! Учтите, что “двойной убийца Эрнестина Дюмон” абсолютно вне всяких подозрений, — ведь в момент смерти Флея она находилась здесь, в этой комнате.

Доктор Фелл задумался, в его глазах замерцал огонек.

— А если обратиться к следующему поколению? Розетта — дочь Гримо. Думаю, что загадочный Стюарт Миллз на самом деле — сын мертвого брата Анри.

Хедли изучающе посмотрел на Фелла, почувствовав, как в нем начинает укрепляться зловещее подозрение.

— Я полагаю, что нам открывается еще более страшная мистификация, поэтому споры с вами считаю бесполезными. Почему вам так хотелось убедить меня в правильности вашей версии?

— Во–первых, — ответил доктор Фелл, — я хочу убедить вас в том, что Миллз говорит правду, а во–вторых, потому что я знаю, кто истинный убийца.

— Тот, кого мы неоднократно встречали и с кем беседовали?

— О, да! И очень часто.

— И у нас есть шанс?..

Доктор Фелл, еле сдерживаясь, некоторое время сверлил взглядом поверхность письменного стола.

— Господи, помоги нам, — произнес он странным тоном, — а я тем временем возвращаюсь домой…

— Домой?

— Да, чтобы заняться опытами по системе Гросса, — пояснил доктор Фелл.